Текст книги "Песни/Танцы"

Автор книги: Алексей Ручий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

[1] Последние танки в Париже, «Империя».

Затишье перед бурей

Бывает, что сюда заходят и жрецы. Обычно они сидят особняком, не заводя ненужных разговоров. Молчание – их право, а возможно, и часть отправляемого ими культа. В любом случае к ним никто не лезет, и им не приходится тратить слова зазря.

Я остановился в этой дыре на пару дней. Взял передышку. Зиккурат – вот он, я почти дошел до своей цели, как и сотни других, которых с каждым днем все прибывает. Спешить некуда, неотвратимое наступит при любых раскладах, тут нашей воли нет – так считаю я.

Загружаюсь местным пойлом, слушаю, о чем говорят вокруг. Людей много, в основном беженцы. Бегут с насиженных мест, в смысле уже убежали. Странно, но среди них нет ни одного, кто бы знал хоть кого-нибудь из тех, кого тронула болезнь. Но все как один твердят о том, что сорвались с обжитых мест из-за эпидемии. Получается, что чума свирепствует где-то, но никто от нее не пострадал. Впрочем, до КПП лежат кварталы убийц – и наверняка там много народу отсеялось, если вы понимаете, о чем я.

Жрец заходит, пересекает зал и садится к стойке рядом со мной. Берет местное пойло, от которого плавятся мозги, швыряет хозяину несколько монет. Тот протягивает ему мутный замусоленный стакан.

– Твое здоровье, – говорит мне жрец, делает характерный жест и выпивает стакан залпом.

– Благодарю. Пропустишь еще стаканчик? За мой счет…

– Валяй.

Я заказываю ему еще стакан, оплачиваю из своих.

– Беженец?

– А что, похож?

– Не из местных. А в остальном – черт тебя знает.

Наверное, он решил нарушить обет молчания. Впрочем, это его дело.

– Иду к Зиккурату. Ищу разгадки.

– И как успехи?

– Пока никак. Загадок больше.

Он делает глоток.

– Думаешь, там сможешь узнать все, что хотел?

– Надеюсь.

– Ты заблуждаешься. Мы – не справочное бюро и не лавка цыганской гадалки.

– Я настойчив.

– Тебе нужно Знание?

Нужно ли мне Знание? Скорее всего, нет, но заполучить его представляется мне необходимым.

– Пожалуй, – отвечаю я.

– А если за него придется заплатить такую цену, что ты вынужден будешь отказаться?

– Это вряд ли…

– И тем не менее?

– Если ты имеешь в виду мою жизнь, то там, откуда я пришел, она могла сгореть в считанные секунды. Просто так.

– Ладно. Рискни. Мне-то что? Я предупредил. Давай еще по стаканчику?..

Его предложение мне нравится. Как и мое нынешнее положение. Этакое затишье перед бурей. Жаль, что рано или поздно все это кончится. Но так, пожалуй, и должно быть. Иначе зачем я проделал весь этот путь?

Разочарование – Песнь 6. Куплет 1

Разочарование – тонкая стальная игла, попавшая в ваш организм, по несчастливой случайности внедрившаяся под кожу и от места проникновения движущаяся по венам к сердцу. Разочарование несет в себе Смерть, а потому неизбежно. Ты не знаешь, где тебя ждет роковой укол, но он ждет тебя обязательно. Он ждет тебя среди бумаг и отчетов, составляемых тобой каждый день, среди рутинной пыли, опостылевших людей и лиц; он ждет среди сутолоки баров по выходным, среди плещущегося алкоголя, в бархатной коже женщин, в надеждах на будущее, везде. И тебе не уйти. Как если бы все мы вдруг стали кем-то еще…

Разочарование – неминуемый итог всего, а потому нет смысла бежать от него. Однажды, водя компьютерной мышью по поверхности стола, вглядываясь в мерцание монитора, прогоняя в уме запомненные раз и навсегда фразы, повторяя их в телефонную трубку, ты запнешься… и поймешь это. Обязан понять.

Время – ничто, и мы – ничто в этом времени. Нелепые, статичные, застывшие в смешных клоунских позах. Терзающиеся неразрешимыми вопросами подобно Гамлету, принцу Датскому. Мы не сможем поставить время раком, а оно нас – запросто. И оно это делает. Раз за разом.

Мне кажется, что я работаю на этой работе тысячу лет, и это действительно так. Я погряз в тошнотворной рутине, как монгольская конница в новгородских болотах. Вокруг будет меняться все: безумный мир, его оболочка и нутро, а я останусь тем же. Я помню все, что происходило тут весь прошедший год, и годом ранее, и двумя. Ничего не происходило…

Ты – песчинка, попавшая на наковальню. Работаешь штатной единицей, потом руководителем штатных единиц, потом руководителем руководителей, и так дальше, до бесконечности. Все равно оставаясь песчинкой. Единицей. Бессмыслицей.

За прошедший год, а может, два, хотя, может, – и это тоже справедливо – всю тысячу лет в нашем офисе ничего не изменилось. За исключением каких-то ничего не значащих мелочей. Вроде кулера с водой или исполнительного директора. И тот и другой были лишь декорациями глупого спектакля. Песок и Пепел…

Нет больше коллеги Коли, моряка, по нелепой ошибке угодившего в офисные сети. Нет Марины, секретарши, которая ушла в другую фирму на аналогичную должность, но с более высоким окладом. Даже наш руководитель – Андрей – испарился в поисках лучшей доли. Вместо него – такой же московский варяг Виктор, зануда и словоблуд. Ну, и я – неизменный я, от которого мне никогда и ни за что не уйти. Словно заспиртованный эмбрион в банке…

Читаю очередное письмо от заказчиков, прихоти которых растут изо дня в день в геометрической прогрессии. Понимаю, что прочитал таких писем за последние годы несколько десятков тысяч. Они все похожи друг на друга, слово в слово. Одни и те же мысли, одни и те же речевые пассажи. Словно их пишет один и тот же человек под разными именами…

Может, и один и тот же. Может, это я сам пишу самому же себе. Черт его знает. В офисе развивается какое-то смутное подобие шизофрении – твои ложные личности живут за тебя, продают за тебя, продают тебе. Все правильно – хороший продавец в первую очередь должен уметь продать товар себе. Это азы менеджмента в продажах. Это основа офисной шизофрении, гибкий шаблон для всех.

Мне становится скучно, я смотрю на часы. Через двадцать минут окончание рабочего дня. Еще один день прочь. Забракован и без всякого сожаления выброшен на свалку истории. Именно так. Какой, кстати? Пытаюсь вспомнить, выходит, что среда. Среда так среда. Середина недели. До выходных еще далеко.

Мои коллеги так же усердно пялятся в свои мониторы, кто-то разговаривает по телефону. Все делают вид, что работают, но на самом деле все доживают последние минуты на работе. Чтобы вырваться из офиса и поехать прочь. Чтобы почувствовать иллюзорное упоение свободой, спускаясь в метро, толкаясь среди себе подобных; чтобы прийти домой, бездарно потратить вечер на всякую ерунду вроде просмотра картинок с котиками, а затем попробовать выспаться и завтра снова вернуться в клетку. Ага.

Правила игры одни для всех, и всем они давно известны. Отсюда не сбежать, потому что всюду нас ждет то же самое, пусть и под другой оберткой. Такие же офисы и пустые дни. Я иду курить.

Курю я много, чересчур много, возможно, это защитная реакция моего организма на гнетущую обстановку офиса. Каждый перекур строго регламентирован внутренним распорядком, и за день на них отводится не больше двадцати минут в совокупности, но все мы ищем лазейки в этом самом регламенте, чтобы лишний раз улизнуть в курилку.

Сигареты не приносят радости, как и работа. В обоих случаях это всего лишь привычки, удобные ловушки для сознания. Ты вдыхаешь и выпускаешь дым, растягивая время, заставляя его застыть неповоротливой глыбой, занять максимальный объем, хоть на чуть-чуть избавляя тебя от ненавистного настоящего и безрадостного будущего.

Звонит мобильный, я не сразу понимаю, что это мой. Лишь ощутив вибрацию в кармане джинсов, непроизвольно тянусь к нему. Достаю, смотрю на светящийся экран. Звонит знакомый – Олег. Нажимаю на кнопку, отвечаю на звонок:

– Да?

– Здорово!

– Привет, – я делаю затяжку и щелчком отправляю окурок в урну.

– Чем занимаешься?

– Убиваю время…

Пауза.

– Таки совсем убиваешь?

– Совсем. Напрочь. Навсегда. Безжалостно уничтожаю.

– Понятно. И как на это смотрит твое начальство?

– Никак не смотрит. Начальство тоже убивает время, только помимо своего еще и мое.

– Жесть… Чего после работы делать собираешься?

Я думаю над тем, что я собираюсь делать после работы. В принципе ничего. Дорога домой, вечер перед компьютером и сон – это и есть то самое НИЧЕГО, в которое вмещается все. Обычный набор, житейская пустота. Я сообщаю об этом Олегу:

– Ничего не собираюсь. Продолжу убивать время. Время своей жизни.

– У тебя масштабные планы…

– Вроде того.

– Не хочешь их немного поменять?

– Хочу.

– Давай тогда пересечемся, пообщаемся.

– Ты предлагаешь новый способ убийства времени?

– Если тебе так нравится…

Я думаю. Прикидываю все за и против. Пожалуй, я согласен. На самом деле не важно, какой способ ты выберешь. В конечном счете от нас останется только пепел. И песок.

– Где и когда?

– А ты через сколько освобождаешься?

– Через полчаса, – я смотрю на часы, – нет, через пятнадцать минут.

– Смотрю, ты преуспел в убийстве времени…

– Еще бы!

– Через час в центре сможешь быть?

– Смогу.

– Давай тогда на Восстания…

– Давай.

На этом разговор можно считать законченным. Установка получена, координаты заданы. Я прощаюсь с Олегом и сбрасываю вызов. Убираю мобильный в карман и достаю еще одну сигарету. Играть – так по-крупному.

Как назло, время ползет медленно. Рядом стоят менеджеры из соседних офисов и обсуждают экономические перспективы нашей страны. Я ловлю краем уха их прогнозы.

– Кризис кончился, дальше нормально будет, рост…

– Какой рост? Процентов по ипотеке?..

– Чего ты краски сгущаешь? Выкарабкаемся, не из такой жопы выползали…

– Выползали… Ползуны… А по мне так жопа тут навсегда. При родителях наших жопа была, Совком называлась, мы сами в жопе сидим, только она теперь Стабильностью зовется… и на детей наших этой жопы хватит. Надо валить отсюда поскорее…

– Куда?

– Куда угодно, лишь бы подальше…

– А мы вот месяц назад в Грецию летали, там тоже жопа сейчас…

– И что?

– И ничего. Улыбаются все, на солнышке греются. Мы там вообще жестко забухали, две недели не просыхали.

– По путевке ездили?

– Ну да.

– Молодцы…

Пустые слова, бессмысленные фразы. Мне становится тошно. От отсутствия смысла во всем, что меня здесь окружает.

Я докуриваю, смотрю на часы. Еще чуть-чуть – и рабочий день окончен. Я не намерен вялиться здесь из-за этого «чуть-чуть». Возвращаюсь из курилки в офис, выключаю компьютер, собираюсь и быстро-быстро покидаю здание бизнес-центра. Я уверен, что завтра мне никто ничего не скажет по поводу того, что я ушел на пять минут раньше, хоть это и нарушение регламента: по сути, я осуществил то, о чем думали все. Даже директор.

Покидая место работы, я чувствую некоторый прилив сил. Так бывает всегда, когда из тесного помещения со спертым воздухом вырываешься на простор. Кончается лето, августовский вечер делится остатками тепла. Совсем скоро в город пожалует осень. Ее Величество Осень – вечная тоска и апатия. Новые контрасты в нескончаемой череде однообразия.

Я иду к метро, слушаю шелест листвы и гудки машин. Конец лета определенно символизирует разочарование, с которым рано или поздно сталкивается каждый. Это крах твоих несбывшихся ожиданий, усердно готовившихся планов, пущенных под откос. Вот скажите честно, вы летом успеваете сделать все, о чем мечтали зимой? Я – никогда.

Минут сорок уходит у меня на преодоление расстояния между местом моей работы и условленным местом встречи с Олегом. Все это время я наблюдаю за усталым и поникшим миром вокруг. Он исполнен еще не прочувствованной в полной мере тоски. Он упоен тишиной, но смычки уже занесены, чтобы исполнить симфонию разочарования. Это читается в случайных взглядах прохожих и в пахнущем дымной горечью густом воздухе улиц, в какофонии метрополитена, даже в рекламных объявлениях, звучащих из динамиков на эскалаторе.

Олег уже на месте. Стоит на площадке перед станцией метро. Я спускаюсь по ступеням и иду к нему. Он улыбается.

– Здорово!

– Привет.

Мы пожимаем друг другу руки. Возможно, сейчас мы оба ошибочно надеемся, что сможем внести немного разнообразия в жизни друг друга.

– Как жизнь?..

Дежурный вопрос, куда без него? Только есть ли жизнь?..

– Потихоньку. А у тебя?

– Аналогично.

Что еще сказать? Пожалуй, нечего. Описание многогранности человеческого существования сводится к набору из нескольких избитых фраз.

– Куда пойдем?

– Давай прогуляемся пока. А потом, может, зайдем куда-нибудь – посидеть…

– Хорошо.

Мы идем от метро, переходим Невский проспект. Кругом толчея, обычная для этого места. Мне хочется поскорее исчезнуть отсюда, Олег со мной солидарен. Сворачиваем на Пушкинскую.

В сквере возле памятника великому поэту, в честь которого названа улица, на скамейках сидят бабушки с внуками и тут же распивают портвейн местные алкаши. На этом в принципе и заканчивается многообразие городской жизни. Мы идем дальше.

За Пушкинской – Коломенская улица, идем по ней.

– Как твоя офисная жизнь? – спрашивает меня Олег.

– «Офис» и «Жизнь» – взаимоисключающие понятия. Надеюсь, ты понимаешь…

– Ага. Маешься?

– Как и все.

Сам Олег пытается заниматься наукой, насколько это вообще возможно в нашей, в общем-то, безразличной ко всему, кроме денег, стране. Честно говоря, я не знаю, что он там делает в своем институте, в котором имеет ставку, и не пытаюсь вникать, но мне почему-то кажется, что в существующих условиях это немногим интересней того, чем я занимаюсь в своем офисе. К сожалению, мы живем в эпоху разочарований, а не великих открытий.

Что-то подобное я излагаю Олегу. Он слушает и кивает.

– В общих чертах ты, наверное, прав. Но с деталями я не согласен…

Не хочу спорить. Спор – вообще бессмысленная штука, особенно когда оба спорщика на мели.

– Куда мы идем?

– Куда глаза глядят.

На Разъезжей мы сворачиваем в сторону центра. Проходим несколько кварталов, начинается Петербург Достоевского. Даже в двадцать первом веке этот район сохранил в себе дух и колорит эпохи, запечатленной в произведениях великого писателя, свидетелем которой он был. Дворы-колодцы, перенаселенные коммунальные квартиры, полные сумасшедших старух, иногородних студентов, алкоголиков и мигрантов. Лишь первые этажи зданий заняты магазинами и офисами. В моем сознании этот район упорно ассоциируется с самоубийством.

Сворачиваем в переулок, проходим мимо нескольких облупившихся зданий и полуразрушенной будки. Прямо по курсу нечто среднее между столовой, кафе и рюмочной, вобравшее в себя, пожалуй, худшие черты каждого из этих заведений. Олег предлагает зайти, я не отказываюсь.

Внутри то же, что и снаружи, заведение целиком и полностью вписывается в атмосферу Петербурга униженных и оскорбленных. Приятно ощущать, что твои ожидания совпали с реальностью. За столиками расположились колоритные личности, покрытые незримым налетом чего-то преступного. Это могут быть с равным успехом воры-карманники или же профессора одного из близлежащих институтов.

Меню заведения не отличается изысканностью, но от него ее и не ждут, надо полагать. По крайней мере, я не разочарован, Олег тоже. Берем себе по тарелке макарон с сыром и овощной салат. Я киваю в сторону алкогольного меню, Олег морщится:

– Что-то я не хочу пить.

– Завязал, что ли?

– Вроде того. Надоело.

Его можно понять. Алкоголь – такая же привычка, как и каждодневная скучная работа, а после определенной черты – он может стать еще более скучной работой, чем та, к которой мы привыкли. Мы ищем в нем забвения, а он делает дыры в нас. Поэтому иногда просто необходимы паузы.

– Тогда предлагаю сок.

– Поддерживаю!

Берем по стакану яблочного сока, садимся за свободный столик у окна. По соседству выпивают местные завсегдатаи, как я себе их представляю. Мужчины с потемневшими лицами, неопределенного возраста неопрятные женщины. Все – с залегшими под глазами тенями. Испытавшие разочарование. Много-много лет назад. И уже навсегда.

– Чего это ты решил завязать?

– Алкоголь в последнее время не приносит мне радости, а без нее – зачем он нужен?

– Да уж. В последнее время вообще ничто не приносит радости.

– Радость – последняя искра детства…

Я делаю глоток сока.

– Значит, детство закончилось?

– Я бы сказал так: оно умерло.

– Детство умерло, да здравствует детство! – провозглашаю я тост, мы стукаемся стаканами с соком.

За соседними столиками звучат свои тосты, там пьют за что-то более метафизическое. Пожалуй, детство этих людей не умерло, оно забилось в какой-то темный паутинный угол, и теперь они пытаются его там заспиртовать.

– Может, мы умерли вместе с детством? – спрашиваю я.

– Да почти наверняка. Только эти, – Олег кивает на людей вокруг, – все еще живы. Они как зомби.

– Они и есть зомби, судя по их виду.

– Тем более.

В чем нельзя разочароваться – так это в том, от чего ты ничего и не ждал, на что не возлагал никаких надежд… в смерти, например.

– Как считаешь, в чем призвание человека?

– Это сложный вопрос…

– Любой вопрос сложный.

– Наверное, делать то, что тебе нравится, жить так, как хочешь…

– У тебя это получается?

Олег изгибает бровь.

– Частично.

– Вот у меня совсем не получается. Хотя года два назад я был бы рад и тому, что имею… Выходит, я не нашел своего призвания?

– Не знаю. Может, так, а может, и не так. Ты бы не заморачивался сильно…

– Я и не заморачиваюсь, просто констатирую факт. Все мы хотим быть теми, кем никогда не станем, а становимся по итогу теми, кем не хотели бы быть ни при каких раскладах…

– И?..

– …и привыкаем к этому. В конечном счете, даже роли последних неудачников или мерзавцев начинают нам нравиться. За неимением лучшего, конечно.

Чем больше слов – тем меньше смысла. Что говорить, когда жизнь катится в пропасть, а ты и рад этому? Я замолкаю.

Мы молча поглощаем макароны с засохшим на них сыром. И макароны, и сыр почти безвкусны. Возможно, это даже к лучшему. Особенно, если учесть, где их готовили.

За соседним столиком происходит какое-то движение, затем со стола грохает посуда – кажется, тарелка, раздается звон, и куча осколков разлетается по покрытому керамической плиткой полу. Слышится ругань, хриплые утробные голоса жителей подземелья.

Женщина за прилавком, которая продала нам макароны и которая тут за администратора и официанта одновременно, прикрикивает:

– Будете бить посуду, вышвырну на улицу!

В ответ ей звучит заискивающий голос:

– Мариночка, прости. Мы сейчас все уберем.

После этого из-за стола выползает сухонький мужичок и нетвердой походкой движется к прилавку. Там его уже ждут метла и совок, которые тянет женщина по имени Марина. Тихо матерясь, мужичок убирает осколки. Кажется, на всех остальных посетителей заведения эта картина не производит ровным счетом никакого впечатления.

– До мордобоя не дошло – и слава богу, – говорит Олег.

– Думаю, бить друг другу морды им уже наскучило.

– Скорее всего.

Отставляем пустые тарелки и допиваем сок.

– Ты точно пить не будешь? – спрашиваю я еще раз Олега.

– Точно. Я в завязке. Железно!

– Ну, раз железно – значит, железно. Пойдем дальше?

– Пойдем.

Покидаем мрачное заведение, выходим на улицу, пропитанную томным теплом августовского вечера. Во дворах-колодцах гулко звучит эхо: детские голоса с игровых площадок и сиплая ругань жителей коммуналок.

Движемся в сторону Фонтанки. Мимо вяло текут пешеходы, проезжают машины. Весь город замедляет свое движение, ловя минуты и секунды этого вечера. На пересечении одной из улиц играет уличный музыкант. Мы останавливаемся возле него – послушать.

– Постоим немного? – спрашивает Олег.

– Ага.

Музыкант играет на гитаре и губной гармонике, закрепленной возле его лица на специальном держателе. На нем шляпа и футболка с портретом Боба Марли, а также порванные в нескольких местах джинсы. На ногах – резиновые тапочки. Он проводит пальцами по струнам и начинает выводить вступление к «Восьмикласснице» группы «Кино».

Пустынной улицей вдвоем

С тобой куда-то мы идем…

Музыкант начинает петь, Олег улыбается:

– Вдвоем… по улице… Почти про нас.

– И кто из нас восьмиклассница?..

Вопрос повисает в воздухе. Конечно, нет смысла на него отвечать. Это просто шутка и всего.

Августовский вечер – квинтэссенция нарастающего разочарования. Ты не успеешь в Вечность, как быстро ни беги… Лето кончается, а что ты сделал за это лето? Сидел в офисе, в котором даже нет кондиционера, и что-то впаривал таким же замыленным менеджерам и бабушкам-бухгалтерам…

– Тебе не кажется, что наша жизнь – лабиринт, из которого нам никогда не выбраться?

– А это плохо?..

– Не знаю.

Я стою, слушаю уличного музыканта. Он играет на гитаре и параллельно выводит соло на губной гармонике. Музыка разливается по сырой мрачной улице Петербурга Достоевского, проникает в дома, в подворотни, в нездоровое нутро города, сливаясь с ним, становясь частью его.

– Эта музыка звучит здесь как реквием…

– Думаешь?..

– Я думаю, что что-то в этой жизни идет не так…

Олег молчит, осмысляет.

– Вполне возможно. Но другой жизни нам просто не дано. И потом, где гарантии, что в другой жизни у нас все получилось бы так, как нам хочется?

Он прав. Гарантий никаких. Я даже могу предположить, что в другой жизни все было бы еще хуже, еще скучнее и бессмысленней.

– Пойдем отсюда?

– Пойдем…

Через переулки, через подворотни, стиснутые каменными громадами домов, мы протискиваемся к Фонтанке. Пересекаем асфальтовую полосу, повисаем на чугунных решетках набережной. Шагах в двадцати от нас гранитные ступени, сбегающие к воде. Идем туда, спускаемся, садимся на ступени.

Пахнет речной тиной и мокрым камнем. По темной поверхности реки плывут радужные бензиновые пятна. Наши тени на воде колышутся и идут мелкой рябью, иногда принимая причудливые формы.

Метрах в пятидесяти от нас из воды торчат деревянные сваи – остатки старой набережной. Они покрыты зеленым налетом и похожи на гнилые зубы.

– Наверное, это была плохая идея – строить город на болоте.

– Вообще – да. У нас в институте этот феномен исследовался… Заболеваемость высокая и количество умопомрачений тоже. Но, строго говоря, выбора у Петра не было…

– Это у нас выбора нет, точно.

Молчим. Смотрим в воду, каждый думает свое.

– Это свойство человека – приспосабливать под себя места, малопригодные для жизни, – нарушает тишину Олег. – Населять их, менять среду…

Я смотрю на плывущие мимо бензиновые пятна. На мусор, который проглядывает со дна реки: пустые пивные бутылки и ржавый металлолом.

– Да? Я думал, что свойство человека, наоборот, – делать места, в которых он поселился, малопригодными для жизни.

– Не надо сгущать краски. Что человек точно умеет лучше всего – так это отравлять собственную жизнь, превращая ее – совершенно сознательно – в ад кромешный. Усложняя все настолько, что в конечном счете становится непонятно даже самому себе… Следует смотреть на жизнь проще…

– Для этого необходимо как минимум, чтобы вокруг было поменьше бессмыслицы…

– Бессмысленность – просто черта нашего времени. Нужно привыкать.

В принципе – да. Привычки нивелируют сомнения. Привычки заставляют уснуть даже совесть. Сила привычки – это сила темной стороны души, которая ждет своего применения. Привыкая, ты становишься равнодушен.

– Неудивительно, что большинство людей в таких условиях презирает свое бытие.

– Да, предсказуемо. У большинства нет прошлого, а соответственно, настоящего. Как думаешь, какие у них шансы на будущее?

– Никаких.

Мимо проплывает небольшой экскурсионный теплоход. На палубе несколько туристов, закутавшись в пледы, глазеют по сторонам, осматривают фасады старинных домов. Холодный ветер, гуляющий над рекой, теребит их волосы.

Мы с Олегом машем туристам руками, они машут в ответ. Обмен информацией, хоть немного тепла для них и для нас. Движение помогает согреться.

– Знаешь, – говорит Олег, – иногда мне тоже кажется, что все могло бы быть иначе. В качественном плане. Что я мог бы изменить свою реальность, повернуть ее на сто восемьдесят градусов, начать жить по-другому. Наверное, я даже вполне мог бы это сделать, мне по силам такой сдвиг. Может, создать какую-нибудь партию, объединение, секту… – он делает паузу. – Но потом я понимаю, что не стану ничего менять. Что эта реальность, эта данность – и есть отправная точка, мое личное болото… и тут, именно тут, а не где-то еще, мне предстоит строить свой город…

– Везде тупик.

– Возможно. Но из этого тупика начинается движение.

– Оно там же и заканчивается.

Я достаю сигареты, Олег тоже протягивает руку. Вообще он не курит, но, видимо, у него сейчас такое настроение… Я даю ему одну штуку. Закуриваем.

– Тебя послушать, – говорит Олег, делая затяжку, – вообще жить не захочется.

Я выпускаю дым из легких, смотрю на рябь на воде.

– Я всего лишь рупор.

– Рупор – чего?

– Рупор реальности. Я говорю за тысячи тех, кто молчит. Тех, кто просиживает штаны в офисах, потом дома возле компа, теряет время в социальных сетях за обсуждением бессмысленных вещей, тех, кто именует Россию не иначе как «эта страна» и мечтает свалить, но непременно остается, тех, кто строит воздушные замки и с равным успехом хоронит мечты.

– И что реальность должна ответить своему рупору?

– Она обыкновенно молчит. И в этом молчании сквозит насмешка, мой друг.

Я думаю, что о нашем времени, о нашем поколении не снимут фильмов и не напишут книг, потому что у этого времени и поколения нет героев. Точнее, герои есть, но эти герои не хотят быть даже самими собой. Они – слабые и запутавшиеся. История их исканий – это лабиринт, из которого не вырваться. Поэтому рассказывать их историю – значит заблудиться в лабиринте самому. Кто на такое подпишется?

Очередной прогулочный теплоход. Куда и откуда они плывут?

– Ты катался когда-нибудь на прогулочном теплоходе? – спрашиваю я Олега.

– Нет, а что?

– Вот и я. Уже два с лишним года в Питере, а ни разу не катался… И в Эрмитаж не ходил.

– Это обычное дело. Когда все рядом – ни за что не заставишь себя пойти.

– Словно в лабиринте заблудился…

– Что?

Я бросаю окурок в реку, он шипит, пускает по глади воды круги.

– Это я так… Не обращай внимания.

– А-а-а…

Наши разговоры ни о чем. Наверное, так и лучше. Проехать полгорода, чтобы обсудить, в общем-то, очевидные и бессмысленные вещи. В принципе это немного лучше, чем сделать то же самое, но в одиночку. Возникает иллюзия общности и сопричастности.

– Что-то прохладно становится…

– Ага, – Олег ежится, – лето кончается.

В подтверждение его слов на нас налетает холодный ветер и сгоняет с насиженного места. Поднимаемся по ступеням и идем вдоль реки.

Вечер медленно приближается к той точке, в которой ночь уже гораздо реальнее, чем день. Я замечаю, что в последние дни темнеть стало раньше, а в этих широтах это первый и, пожалуй, главный признак приближающейся осени. Автомобили едут навстречу с включенными фарами. Ветер рвет облака, и где-то в просветах на Западе, в районе устья Невы и морского порта, небо окрашивается в цвет крови.

Лето умирает, тихо, без лишних звуков и пафосных прощаний. С деревьев слетают листья и собираются у чугунных решеток. Там листья умирают для того, чтобы потом стать снегом; а снег, в свою очередь, – травой по весне; трава же – дождями нового лета. Цикл – основа сущего, движение по кругу или же блуждания в лабиринте…

Мы продвигаемся вдоль Фонтанки, выходим к Невскому проспекту. Переходим Аничков мост и движемся в сторону Гостиного Двора. Там станция метро и развилка лабиринта. Мне в одну сторону, Олегу – в другую.

– Странно, – говорю я, – вроде встречались, чтобы пообщаться, а толком ни о чем и не поговорили…

– Так всегда бывает. Сам же говорил – кругом бессмыслица…

– Ага. Она самая. Поэтому все разговоры о пустом.

– Завтра просто надо рано вставать, так бы еще прошлись, может, еще что-нибудь обсудили…

Я смотрю на часы: около девяти вечера. Еще почти час добираться до дома.

– Ладно, в другой раз обсудим.

Подходим к метро, достаю сигарету – перекурить напоследок. Олег останавливается вместе со мной.

– Может, на выходных тогда встретимся еще? – предлагает он.

– Может быть…

– Тогда созвонимся.

– Ага.

Он протягивает руку, мы прощаемся. Олег исчезает, я стою и курю. Мимо меня течет поток людей – таких же, как я, не торопящихся с работы домой или же просто праздно шатающихся. Конец лета – еще не конец жизни, и эта самая жизнь потихоньку шевелится вокруг, создает движение и рождает иллюзии.

Кем еще мы можем быть? Заново родиться или стать… Неизвестно. Лабиринт вокруг нас, лабиринт внутри нас остается прежним, и его еще предстоит пройти.