Текст книги "Песни/Танцы"

Автор книги: Алексей Ручий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

[1] Немного измененные строки из стихотворения Алексея Никонова «В три часа».

Испытание Одиночеством

Чад факелов и пляшущие на стенах тени. Чуть меньше загадок, чуть больше загадок. Грядущее таит в себе столько вопросов, что ни прошлое, ни настоящее не смогут вместить в себя ответы на них. Я иду дальше, а это значит, что главное испытание мне все еще предстоит.

Человек-с-головой-Быка преграждает мой путь. Я знаю: он – верховный жрец.

– Ты далеко зашел…

– Мне нужны ответы.

– Их здесь нет.

– Тогда где они есть?

– Их нет нигде.

Я слышал эти слова, я проживал уже эти минуты. Не сейчас, когда-то давно и не здесь, неважно. Ответов нет нигде, и они есть повсюду. Такой вот парадокс существования.

– И что мне делать?

– Вернуться.

– Куда?

– Туда, откуда ты бежал…

Откуда я бежал? Если бы я знал сам. Это могла быть страна, город, точка на карте или вообще что-то, не связанное с географическим местом – мой страх, моя боль, мои воспоминания…

– Ты должен остаться один на один с собой, постичь одиночество. Вернуться к своему изначальному состоянию. Все частицы Вселенной, все вещи и существа – одиноки…

Он исчезает. Пляшут тени от факелов. Что-то сгущается в застоявшемся воздухе, что-то темное повисает надо мной. Я чувствую это, судорожная волна проходит по моему телу.

Это одиночество. Первоначальное состояние всего живого и неживого. У тебя больше нет союзников, нет врагов. Тебя не тяготят мысли о завтрашнем дне, ты пуст и открыт этому сумраку. Один на один с собой.

Никто не предаст, но никто и не протянет руки, когда ты будешь погибать. Никто не полюбит, но никто и не проклянет. Никто не вонзит кинжал, но никто и не вытащит осколок из разодранной плоти… Один на один с собой.

Именно так и принимаются решения. Именно так мы и находим погибель. Освободившись от всех внешних связей, порвав с миром, ты устремляешь взгляд внутрь себя. Кого ты там видишь?

Тысячи отражений самого себя. Копии копий. Ты никому ничего не должен, но никто не споет тебе перед сном. Все частицы Вселенной – одиноки.

Все мы бежим. Постоянно. От собственных страхов… к своим же иллюзиям. Придумываем какие-то нелепые точки на карте, города, названия, ориентиры, привязки… устремляем туда свои взоры… На самом деле мы удираем, уносим ноги от убийственного, сжигающего изнутри одиночества. Только оно гонит нас вперед.

Конечно, все остальные цели туманны. Большинство – надуманны. Ты всерьез полагаешь, что перспективы карьерного роста что-то меняют в реальности? Что диплом престижного университета или высокая должность смогут разрешить главную проблему бытия – пустоту этого мира и тотальное одиночество человека в нем?..

Да, миром движет страх – и это страх остаться один на один с пустотой, один на один с собой. Только приняв его, пропустив через себя, я могу двигаться дальше. Это и есть испытание. В этом смысл любой революции, любого переворота. Победить пустоту, уйти от одиночества.

Оставшись один, я понимаю это и принимаю это. А вместе с тем осознаю гибельность собственного положения. Я готов ко всему – что бы меня ни ждало впереди, – но я не готов снова остаться один. Я делаю еще один шаг. В сущности, не ожидая уже никаких ответов.

Революция – Песнь 7. Куплет 1

Зимой будет жарко – почему-то я знал это уже с лета. Безвременье осени закончилось, осыпавшись вместе с желтой листвой, вместе с надеждой на перемены, ушло, кануло в небытие, оставив предопределенность и безысходность надвигающихся холодов. И выборов, конечно.

Выборы значились главным общественным и политическим событием наступившей зимы. Не потому что могли что-то переменить, изменить баланс и расстановку политических сил или тем более продвигаемый сверху курс – нет, не поэтому. Выборы были закономерным итогом и развязкой долго разыгрываемой комедии с тандемом и преемником, моментом истины, когда мечты и чаяния одних должны были рухнуть под беспринципностью и точным расчетом других под глухое молчание третьих. Мы слишком долго шли в тупик и вот – упершись головой в стену – встали наконец перед выбором: расшибать стену или же собственную голову об нее.

Мое поколение, поколение сбившихся с пути горожан, заблудившихся в перипетиях и запутанных ходах враждебной к ним реальности, хотело перемен. Слишком много загадок стояло перед нами – и мы хотели получить ответы.

Метафизически назревал бунт, но не бунт против существующего режима, не против конкретных фигур правителей и их партий, нет: зрел и полнился бунт против сложившегося порядка вещей: обезличенного, разрушительного – того, который режим и правители только олицетворяли, мелкими частностями которого были.

Лично мне была противна бессмысленность существования, навязываемого мне и моему поколению обществом потребления, система иллюзорной стабильности, всепроникающего и всепоглощающего рынка. Если эти гады, обрюзгшие рожи которых каждый день транслирует телевизор, смогли захватить все ресурсы этой богатой страны и беспрепятственно торговать ими, почему бы им тогда не захватить и не продать солнце?

Я выступаю против продажи солнца. И поэтому я, как и все остальные, уставшие от тупой предопределенности, ждал выборов и обязательного бунта после них. Это должно было случиться во что бы то ни стало, иначе проживать эту никчемную жизнь в мире ложных ценностей и вовсе не стоило бы.

Любой лабиринт однажды заканчивается. Ты либо распутываешь клубок, либо погибаешь. Третьего не дано. Эта истина непреложна со времен Минотавра. Мое время близилось, и я это ощущал. Зима должна была все решить.

С утра шел мелкий редкий снег; он падал вяло, нехотя, покрывая землю тонкой белой пленкой – слишком тонкой, чтобы спрятать всю замерзшую грязь – и часам к десяти совсем сошел на нет. От него остались только белые шапочки на проводах да эта самая пленка на земле. Однако в небе по-прежнему висели низкие толстобрюхие тучи, полные влаги и готовые разрешиться в любую минуту. Погодная неопределенность – обычное явление в Питере зимой, да и не только зимой, поэтому я ждал продолжения снегопада.

Позавтракав и скурив пару сигарет, я включил компьютер и вылез в Интернет. Большинство новостей Яндекса, по крайней мере, отечественных, так или иначе были связаны с выборами, я скользнул по ним взглядом и перешел на свою страницу в социальной сети. Новости – те же: выборы, выборы, выборы. Градус накала рос. В не просмотренных уведомлениях висело приглашение в группу «Народный сход – против нечестных выборов», я кликнул по ссылке.

То, что выборы будут нечестными, было ясно с самого начала. Да и можно ли ожидать другого результата, когда выбирать приходится между жуликом и вором, бандитом и казнокрадом? Прибавьте к этому повсеместно задействованный административный ресурс – как рычаг воздействия на хрупкие чаши выборных весов – и получите воистину удручающую картину. В общем, справедливости ожидать не приходилось. И все это знали, и все лихорадочно размышляли, как действовать дальше.

И если для одних суровое молчание, взгляд исподлобья и смиренное принятие судьбы с осенением себя крестным знамением и повторением мантры «лишь бы не было войны» являло собой некий выход, ибо времена стабильности для видавшего многие лихие годины русского народа действительно были какой-никакой отрадой, тихим островом в море перемен, то для других, в том числе и для меня, моего поколения, уставшего ходить по кругу в поисках неизвестно чего, единственным выходом был бунт. Пора было взламывать заскорузлую реальность, в которой нам отводилась роль статистов с размытыми целями и ветхими иллюзиями вместо будущего. Восстание менеджеров? Вполне возможно. Лабиринт кончался именно им.

Я изучил всю представленную в группе информацию, самое важное – время и место. Я буду там, обязательно. Нажал на кнопку «Вступить в сообщество», затем вернулся на свою страницу.

Мне пришло сообщение, я заглянул в соответствующую вкладку. Писал Глеб, мой знакомый – национал-большевик и писатель.

«Привет! – сообщал он. – Пойдешь сюда?» Дальше следовала ссылка на то самое сообщество, посвященное народному сходу, в которое я только что вступил. Ну что ж – видимо, это судьба, и лабиринт действительно ведет меня туда.

«Конечно, – ответил я, – ты тоже?» Впрочем, ответ Глеба был предсказуем. Через несколько секунд пришло подтверждение: «Безусловно».

Я задал последний интересовавший меня вопрос: «Где и во сколько встречаемся?» Пока Глеб набирал ответ, включил песню «Агаты Кристи» – «В интересах революции». Колонки разразились задорной синтезаторной трелью, следом зазвучала электрогитара. Пришел ответ от Глеба: «Давай в четыре на Восстания». «Давай», – набрал я и свернул окно браузера. Можно было перекурить.

Я вышел на балкон и посмотрел во двор. Снег так и не пошел снова, на деревьях, на автомобилях и на земле лежал легкий белый покров после утреннего снегопада, который уже начинал подтаивать. К полудню его, скорее всего, не станет.

Вообще в этом году зима не спешила, несмотря на то, что в календаре уже почти две недели безраздельно властвовал декабрь. Снега почти не было, да и больших холодов тоже. До начала декабря улицы покрывала опавшая листва, на газонах топорщилась чахлая трава. На моей странице в социальной сети вместо статуса были начертаны соответствующие строки:

Зима в том году долго не шла,

А ты все ждала, когда выпадет снег;

Так бежать к холодам от тепла

Умеет лишь человек…

Некоторые девушки из моей френдленты в социальной сети постоянно вздыхали по зиме и снегу, это посвящение предназначалось им. Я-то знал, что, когда наступит настоящая зима, они начнут выть от тоски по лету, поэтому меня в отличие от них текущая погода устраивала.

Я стряхнул пепел и принялся наблюдать за тем, как внизу во дворе дворник водит деревянной лопатой по белому налету, оставшемуся после снегопада. Какой смысл в этой уборке, если к обеду все растает само собой? Впрочем, для дворника-таджика сие действо, вполне возможно, имело какой-то скрытый метафизический смысл.

По двору проехал автомобиль, прошел мужчина с собакой на поводке. Откуда-то из-за домов прилетела сирена не то пожарной машины, не то скорой помощи. Как бы ненароком я вспомнил, что сегодня воскресенье. Еще один день в нескончаемой череде.

Докурив, вернулся в комнату. Сел у компьютера, развернул окно браузера. Открыл френдленту и с головой погрузился в мир виртуального существования, наполненный своими виртуальными героями и героинями, их словами и эмоциями.

Кто-то вздыхал по ушедшей любви, кто-то обсуждал погоду, кто-то все еще спорил о выборах и будущем страны, хотя все уже давно было ясно, кто-то выкладывал картинки-демотиваторы, наполненные специфическим юмором. Эта жизнь была распланирована на много лет вперед, в ней, как и в реальной жизни, все двигалось по кругу, по лабиринту – к своему логическому завершению… кто знает только – в чем оно заключалось?..

Особенно мне понравилась картинка: темные фигурки людей стоят на земле и одна фигурка – посветлее – улетает от них на связке воздушных шаров. Те, что на земле, кричат той, которая улетает: «Ты должен доучиться в университете! Ты должен устроиться на работу в офис! Ты должен жениться на серой мышке! Ты должен жить ради денег! Ты должен гордиться своей страной! Ты должен…» – и так далее по списку. Та фигурка, которая улетает, показывает тем, что остались на земле, средний палец и коротко замечает: «Идите на х..».

Почему-то я отождествил себя с улетающей фигуркой. Я ничего никому не должен, хоть всю жизнь мне и внушали обратное. Более того, я сам себе внушал. Но вот настал момент истины, и пришла пора сказать себе честно: мне надоело ходить по бесконечному лабиринту, искать выход из него, придумывать отмазки и отговорки, пора покончить с этим, взять в охапку воздушные шары – и улететь.

Но сначала будет бунт – бессмысленный и беспощадный, как заметил классик. Впрочем, бессмысленно и беспощадно само русское существование, которое своей бессмысленностью и беспощадностью как раз и порождает бунт. Мятеж против бессмысленности, – каким он должен быть, сколько смысла в себя впитать?.. Риторический вопрос. Но ответ на него прост: бунт против бессмысленности бессмыслен по своей природе. Как и противостояние жестокости – жестоко в своих проявлениях.

Зазвонил мобильный, я потянулся к телефону. На экране высветился номер – звонил Быра. Настоящее имя Быры было Андрей, но для всех он был Бырой, я нажал на кнопку ответа на вызов.

– Здорово, – сказал Быра.

– Привет.

– Чем занимаешься?

– Чем и все.

– Это чем?

– В Интернете сижу.

– А-а-а…

– А ты чего звонишь?

– Да так… Ты вечером что делаешь?

– На сход иду.

– Ты тоже?

– Я – тоже, ага.

– И я, – Быра, похоже, был рад, что наши планы совпадали. – Ну, отлично. Где пересечемся?

– Мы с Глебом на Восстания в четыре встречаемся.

– Я подгребу.

– Подгребай.

Попрощавшись, я нажал отбой. Быра будет. Еще Глеб. И вообще куча народу: всех тех, кому надоело тупое однообразие предлагаемой иллюзии под названием «жизнь», в которой самым отвратительным образом перемешались циничное вранье правителей и скотское молчание управляемых. Я отложил мобильный.

В самом деле – неужели есть альтернатива? Творческая созидательная работа вместо офисной пустоты, человеческое общение вместо обезличенной переписки в социальных сетях, любовь вместо денег, свобода вместо потребительского кредитования, ипотеки и ежемесячных платежей? В каждом из нас по-прежнему жил ребенок – чистое высшее существо, и этот ребенок требовал перемен, желал нарушить гнилое спокойствие болота, ежедневно незаметно разлагающего нас. Если это называется стабильность, то стабильность – худшее из того, что только можно придумать, это развращающее состояние сытой дезинтеграции, уничтожающее общество…

Я снова вышел на балкон, закурил. Табачный дым обжег горло, я непроизвольно закашлялся. Чертовы сигареты! Молчаливые убийцы, поджидающие тебя в картонной пачке на краю журнального столика. Они сродни той реальности, что убивает нас день за днем.

Докурив до половины, я отправил окурок в пепельницу. К черту! Пора уже бросать. Вернулся в квартиру, пошел на кухню. В холодильнике обнаружилась недопитая бутылка вермута. Немного поразмышляв над ее судьбой, я достал бутылку из холодильника.

Холодный вермут, который я налил в бокал, соответствовал духу этого дня: он словно символизировал затишье перед бурей. Его светлые тона и сладковатый привкус были полны выразительного молчания, а та решительность, с которой он обрушивался в пищевод, свидетельствовала о готовности к мятежу. Хороший напиток! Нектар для усталых богов.

Наше время не порождает легенд. В учебниках истории о нем не напишут захватывающих историй, не подвергнут скрупулезному анализу подвиги его героев. Потому что это время мерзавцев и тихих подлецов, но не титанов. Это время ребят из движения «Наши», но не пионеров, бросающих вызов врагу. Все мы – статисты, обреченные постигать окружающий нас мир методом проб и ошибок, набивая шишки, получая ссадины и синяки, накапливая усталость, раздражаясь, но так и не приближаясь к его разгадке.

Покончив с вермутом, я лег на диван и почти сразу же уснул. Время для меня остановилось, умерло. Последние часы перед решающей битвой уносились прочь, а мой дух витал далеко – в стране воинов прошлого, ушедших героев, которым посчастливилось жить в более интересные и насыщенные времена.

Проснулся я около трех часов дня. Потянулся на диване, затем слез с него. Немного поприседал, разминая затекшие конечности. Затем собрался было выйти на балкон перекурить, но передумал. В итоге сел к компьютеру, находившемуся в ждущем режиме.

Поводил мышкой по столу, монитор нехотя зажегся, на экране показалось окно браузера с моей страницей в социальной сети.

За то время, что я отсутствовал в виртуальной реальности, в этой самой реальности ничего существенного не случилось. В группе, посвященной сходу, прибавилось участников, общее число перевалило за пять сотен. Посмотрим, что будет в действительности. Я включил аудиозапись песни The Beatles «Helter Skelter». Да здравствует хаос!

Перекусив тут же у компьютера тем, что обнаружилось в холодильнике, я принялся собираться на сход. Оделся потеплее: питерская погода была и оставалась единственным непредсказуемым явлением в общем океане проповедуемой отовсюду стабильности.

Надев пальто и шарф, я наконец вышел из дома. По пути к метро прошел мимо школы, в которой находился местный избирательный участок. Над крыльцом вяло трепыхался на декабрьском ветру трехцветный полосатый флаг. Никакого оживления вокруг участка я не заметил, на крыльце курил одинокий мужичок в ватнике – больше похожий на припозднившегося с уборкой дворника, чем на пришедшего исполнить свой гражданский долг избирателя.

Та же картина в метро – никакой оживленности, люди едут то ли с катка, то ли на каток. Кто-то везет покупки после воскресного шопинга. Единицы везут идеи…

Поднялся на Восстания, вышел в прохладную свежесть декабря. К вечеру температура стала падать, это ощущалось в приобретшем морозную резкость воздухе. Глеб курил в стороне от выхода со станции метро напротив недавно построенного торгового центра. Я подошел к нему.

– Привет.

– Здорово, – мы обменялись рукопожатиями.

– Будем революцию делать?

– Революция сделает новых нас.

– Ну, это тоже возможно. Пойдем?

– Должен еще Быра подъехать, надо бы подождать.

– Быра? Ты ему к четырем сказал подъезжать?

– Ага.

– Ну, раньше полпятого не жди.

– Посмотрим.

Мимо сновали люди – от метро к торговому центру и от торгового центра к метро. Кажется, их не волновали ни выборы, ни предстоящий сход, ни все остальное. Они подсели на иглу потребительства, и все, что их интересовало, – новая доза покупок, выброшенных денег, приобретенных товаров. Мне было немного жаль их: если мы заплутали в лабиринте, но не оставляли попыток выбраться из него, то они уже давно в нем сгинули.

– Знаешь, – сказал я Глебу, – чем бы ни кончилась сегодняшняя буча, их, – я кивнул в сторону людей, тянувшихся к торговому центру, – будет очень трудно изменить, поменять модель их поведения, вне зависимости о того, кто придет к власти…

– Согласен, – Глеб посмотрел в том же направлении, что и я, – но если не поменять власть, у них вообще не будет шансов спастись, ведь это нынешний курс сделал их такими…

Нынешний ли курс сделал их такими, или это они сделали возможным нынешний курс – на самом деле ответа на этот вопрос не было ни у меня, ни у Глеба. И найти его именно сейчас не представлялось возможным. Тем более что, несмотря на прогнозы, Быра подошел вовремя, как и договаривались – в четыре. Протянул нам свою руку. Мы по очереди поприветствовали его.

– Готов? – полушутя спросил я Быру.

– К чему?

– Ко всему.

– А-а-а… Готов… В принципе…

– Пойдем тогда.

Медленно мы двинулись по Невскому проспекту в сторону Гостиного двора. Мимо нас проносились, сигналя, автомобили, навстречу нам двигались толпы праздношатающихся людей. Обычное воскресенье, обычный томно наползающий вечер – ничего такого, что предвещало бы наступление серьезных перемен. Неужели всех нас ждет только новый виток лабиринта?

Большинство всегда пассивно. Большинство будут насиловать и убивать, а оно будет молчать. Это так, к сожалению, так. Может быть, это заложено в людей генетически, может, является результатом долгого социального отбора, которому все мы подвергаемся с раннего детства. Лишь единицы могут сопротивляться. Могут бороться с пассивностью, с молчанием и наплевательским отношением. Сегодня мы – единицы.

Большинство продолжает ходить по магазинам, валяться на диване, смотреть тупые быдлошоу по телевизору, скрипеть зубами и ненавидеть свою работу, на которую все равно придется переться завтра с утра. Большинство продолжает созерцать и размножаться. Большинство знает, что выборы будут сфальсифицированы, но большинство уже заранее придумало оправдание собственному молчанию. Пусть. Сегодня мы – единицы.

На Литейном мы свернули с Невского и сделали небольшой крюк, огибая квартал. По пути взяли по пиву и, выйдя к Фонтанке, встали на набережной напротив цирка. Времени до схода было еще достаточно, можно было просто постоять, глядя в черную воду.

Быра стрельнул у меня сигарету, я достал две штуки: одну ему, другую себе. Закурил и Глеб.

– На выборы-то кто-нибудь ходил? – спросил Быра.

– Не-а. Мы же не местные.

– Надо было открепительные по месту постоянной прописки брать.

– Делать больше нечего. Как будто не ясно, кто победит в этом фарсе?..

– Ясно кто…

– И зачем тогда тратить свое время?..

Действительно – незачем. И Быра это прекрасно понимал, спросил скорее для порядка. Я стряхнул пепел через перила ограды, он полетел навстречу стылой воде.

– Будет революция? – спросил Быра Глеба.

Глеб сурово помолчал, разглядывая что-то на противоположном берегу. Потом коротко изрек:

– Будет, – он сделал затяжку. – Не сегодня – так завтра, не завтра – так через год. Но точно будет. Так жить нельзя…

Докурили, допили пиво. Еще немного постояли у чугунной ограды набережной и продолжили свой путь. Перешли по мосту Фонтанку, пошли по Инженерной улице, затем свернули на Караванную, пересекли Манежную площадь и переулком выбрались снова на Невский.

У Гостиного двора происходило столпотворение. По обе стороны Невского стояли омоновские «Уралы», полицейские машины и автозаки. На пятачке перед входом в станцию метро собралось уже человек двести, и народ все прибывал. Мы устремились в подземный переход, чтобы скорее оказаться в центре событий.

Сердце принялось стучать учащенно, в голове вертелась только одна мысль: «Началось!» Система спустила своих цепных псов, но народ не остановить. Людям – по крайней мере, тем, кто пока еще считал себя человеком, а не тупым скотом, потребляющим насильно подсовываемый ему корм, хотелось правды, и они пришли эту правду получить. Лжецы и фальсификаторы выставили ОМОН, пригнали автозаки. Посмотрим – кто кого.

Мы выскочили из подземного перехода и сходу врезались в толпу. Толпа скандировала: «Россия будет свободной!» Этот клич летел над пятачком возле Гостиного двора, отражался от стен, разрывая цепь ОМОНа, взмывал над Невским проспектом и возносился к низкому серому небу, а потом снова падал вниз. Силясь перекрыть его, в ответ ревел ментовский матюгальник: «Граждане! Данное публичное мероприятие не согласовано с властями города! За участие в нем вы можете быть задержаны и привлечены к административной ответственности! Просим вас расходиться…»

Ага, сейчас! Ребята, это бунт, а он не требует согласований. Мы имеем право на правду – и, пожалуй, пришло время им воспользоваться. Неужели мы будем согласовывать свою возможность добиваться правды с лжецами из городского правительства? Не дождетесь!

Мы подхватили клич:

– Рос-си-я бу-дет сво-бод-ной! Рос-си-я бу-дет сво-бод-ной! Рос-си-я бу-дет сво-бод-ной!

Лабиринт однажды заканчивается. Ты упираешься в стену или выходишь на долгожданный простор – не важно. Важно, что больше для тебя нет ловушек и загадок, нет запутанных ходов и медленно тающей надежды. Ты свободен. И пусть через секунду ты погибнешь… или погибнет весь мир – все это ерунда в сравнении с этими секундами свободы, когда ты находишь ответы на все свои вопросы, когда ты наконец ощущаешь, что живешь, а не существуешь, когда реальность открывается тебе вся, и нет больше секретов. Сейчас я получил все.

ОМОН начал действовать. По команде они развернули свою цепь и, вклинившись в толпу, рассекли ее на несколько частей, затем разные концы цепи соединились, замкнув часть толпы в кольцо. Получился хоровод голубоватой камуфляжной окраски. Из центра хоровода продолжало нестись:

– Рос-си-я бу-дет сво-бод-ной! Рос-си-я бу-дет сво-бод-ной! Рос-си-я бу-дет сво-бод-ной!

Меня оттеснили за спины ОМОНа, я потерял из виду Глеба и Быру. Продолжая выкрикивать боевой клич, я двинулся под напором толпы. Краем глаза увидел, что внутри ментовского кольца находятся какие-то школьники – почти дети. Это они продолжали кричать «Россия будет свободной!».

Картина прямо-таки сюрреалистическая: школьники и окружившие их бойцы в полной экипировке, в бронежилетах и шлемах. Как будто не было более страшных врагов у режима, чем эти дети. А может, и действительно не было: дети олицетворяли собой будущее, и это будущее гнало лжецов с насиженных мест.

Я бросился туда. Не знаю, что на меня нашло, но захлестнувший меня порыв был, возможно, первым истинным чувством за последние годы. Я был на своем месте, там, где мне следовало и хотелось быть. Близко-близко к разгадке. Лабиринт расступился, теперь я видел Свет.

Растолкав омоновцев, я оказался внутри кольца. Практически в такт моему движению толпа снаружи двинулась на оцепление, и полицейские на короткое время потеряли контроль над ситуацией. Этого времени хватило, чтобы школьники смогли покинуть кольцо сквозь проделанный мной коридор. Помешкав еще несколько секунд, омоновцы наконец вновь замкнули разорванную цепь. На миг я остался один внутри кольца.

Продолжая выкрикивать боевой клич, я стоял окруженный врагами и чувствовал себя победителем, тем, кто смог разорвать круг.

Лабиринт пройден, дальше будет чистый простор. Мы будем знать, кто наши друзья, кто – враги, перестанем теряться в догадках и бояться собственной тени. Это счастье мертвых, радость истинно живых.

В следующее мгновение меня сбили с ног. Сверху навалились трое омоновцев, прижав к земле. Мой триумф был окончен, меня встречал покрытый инеем асфальт. Но сердце мое билось часто-часто, я знал, что впредь все будет по-другому…

На меня давила масса экипированного в полный доспех бойца, кто-то второпях крутил мне руки, а я лежал, практически не сопротивляясь, ловя эти секунды настоящей жизни, ощущая эйфорию борьбы. Все равно это победа. Потому что никто никогда не станет прежним, я-то уж точно. И плевать, что все вот так заканчивается. Главное – все встало на свои места, реальность оказалась взломана силой духа, ответы на главные вопросы бытия найдены…

Матерясь, омоновцы кое-как подхватили меня за руки за ноги и потащили к стоявшему тут же на пятачке автобусу.

В автобусе помимо меня было уже много народу – все задержанные за участие в сходе. У дверей – дабы никто не сбежал – дежурили два омоновца, водитель был из гражданских.

Снаружи площадь продолжала скандировать «Россия будет свободной!». Этот клич сотрясал морозный декабрьский воздух, вселяя надежду в сердца тех, кто ждал прихода свободы от непрекращающегося вранья и лицемерной тирании под маской демократии, от бессмысленности и отчаяния; заставлял трусливых лжецов в казенных кабинетах сжимать потными ладонями подлокотники своих кресел, хвататься за мобильные телефоны, сгоняя все больше и больше полиции на мирный сход, гарантированный народу Конституцией.

Терять было нечего, я подхватил клич улицы и принялся кричать его здесь, в автобусе. Меня охотно поддержали еще несколько голосов, и автобус наполнился стройными призывами к революции. Практически сразу же в автобус к имевшимся двум заскочили еще несколько омоновцев – для подавления бунта.

На меня бросился здоровенный детина в бронежилете и шлеме, скрывавшем его лицо. Вжал меня лицом в автобусное сиденье, обитое дерматином, видимо, надеясь заткнуть. Я же кричать продолжил и предпринял попытку вырваться. В ответ на это омоновец обхватил мою шею своей массивной лапой в камуфляже и принялся душить, мой крик перешел в хрип, но я не прекратил бороться. Шлем омоновца сбился, забрало поднялось, на меня дохнуло запахом чеснока и нездоровых зубов.

Улица тем временем содрогалась от дружного скандирования толпы, я же сошелся с режимом, с опротивевшим порядком вещей в яростном клинче.

Внезапно раздался грохот и вслед за ним – звон битого стекла. По всей видимости, кто-то вынес окно в автобусе. Все задержанные повскакивали со своих мест и ринулись туда.

Омоновец ослабил свою хватку, а потом и вовсе отпустил меня, понимая, что контроль над ситуацией в автобусе потерян. Я отпихнул его и тоже рванул к окну. Раздался крик:

– Трогай, бля!

Автобус резко рванул с места, всех качнуло, люди – и задержанные, и омоновцы – попадали на сиденья. Чтобы не упасть, я инстинктивно ухватился за раму окна, в котором отсутствовало стекло, видимо, выдавленное кем-то из задержанных во время моей схватки с омоновцем.

Автобус отчаливал от пятачка на Гостином дворе, я видел сквозь окно, как дружно скандирует толпа перед станцией метро, как люди машут руками отъезжающему автобусу с их задержанными товарищами, как лихорадочно мечется ОМОН, не зная, что предпринять, как тут, под этим декабрьским небом, существующий режим раз и навсегда теряет свою легитимность.

Происходящее, возможно, могло показаться кому-то хаосом, но однако в этом кажущемся хаосе присутствовал четкий незримый порядок. Более того, этот выход людей на площадь был предсказуем, обусловлен и предначертан. Этот крик был закономерным итогом затянувшегося молчания. Это мое поколение говорило свое дружное «Нет!» тем, кто присвоил себе право выбирать для него и за него его же будущее. Говорило, что оно все еще есть, живо и готово задавать реальности свои вопросы…

Автобус тем временем несся по Невскому проспекту. Кажется, за то немногое время, что мы тут находились, он насквозь пропитался духом мятежа и липким страхом дрогнувшей под нашим неистовым натиском системы, и это явственно читалось в нервном поведении омоновцев и в судорожной манере вождения, которую демонстрировал водитель автобуса.

В автобусе оказались и Глеб, и Быра: их закинули в него как раз тогда, когда вылетело стекло из окна аварийного выхода, теперь мы вместе сидели у этого самого окна и вдыхали воздух улицы, воздух свободы.

– Что теперь? – спросил Быра.

– В отделение отвезут, а там – видно будет, – ответил Глеб.

– Такими темпами – на месте отделения может оказаться еще один очаг революции…

– Ну, так и лучше!

Свернув с Невского и покружив по узким улочкам центра, автобус наконец остановился у отделения полиции. Судя по нервным метаниям полицейских вокруг участка, работы им сегодня хватало. Один из омоновцев покинул автобус и прошел в участок.

Вскоре он вернулся, и первыми на выход повели меня и Глеба с Бырой. В этот момент несколько человек выскочили из автобуса через разбитое окно и понеслись прочь от участка. Омоновцам ничего не оставалось, как, матерясь, проводить их взглядами. Сегодня был явно не их день.

В отделении у нас забрали паспорта и усадили на скамейки в коридоре напротив дежурки. Сквозь огромное стекло мне было видно, как дежурный лейтенант принялся составлять протоколы.

Помимо нас из автобуса привели еще двоих: лысоватого мужика прилично за сорок и седого дядьку в смешной шапке покроя «петушок». После этого омоновцы ушли – видимо, развозить по участкам оставшихся в автобусе задержанных.