Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

Фельдфебель стоял, глядя на Надежду Васильевну своими мертвыми глазами, и лишь слегка кивнул, как будто речь шла о погоде. На лице фон Вондерера расплылась мерзкая, самодовольная улыбка. Он добился своего. Нашел слабое место.

Я смотрел на свою прабабушку. Она сидела, опустив голову, растрепавшиеся волосы скрывали ее лицо. Плечи слегка вздрагивали. От боли? От унижения? Или от ярости? Я не знал. Во мне боролись два человека: хладнокровный «попаданец», знающий, что любое слово сейчас – смерть для нее, для меня, для дела, и семнадцатилетний парень, для которого эта избитая женщина – мать. Родная кровь. И этот парень орал внутри меня от бессилия и ненависти.

Майор, удовлетворившись произведенным эффектом, сделал круг по комнате, потирая руки. Он был на вершине успеха.

– Ну что, Игорь? Решай. Время – деньги. Говори, или мы начнем…

Он не успел договорить.

Это произошло так быстро, что мозг не сразу осознал увиденное. Надежда Васильевна, которая секунду назад сидела сгорбленная и разбитая, вдруг прыгнула со стула из сидячего положения, как разжатая пружина. Ее тело, худое и легкое, обрушилось на фон Вондерера, и сбило его с ног. С глухим стуком они рухнули на пол, на загаженный ковер. Майор попытался оттолкнуть ее, но женщина вцепилась зубами в его нос, а руками – в уши.

Раздался пронзительный вопль фон Вондерера – смесь дикой боли, ужаса и ярости. Он забился под ней, силясь освободиться, но ее хватка была железной.

Фельдфебель, на собачьей роже которого промелькнуло нечто вроде удивления, бросился к сцепившимся телам. Он схватил женщину за плечи, пытаясь оторвать, но не вышло. Автоматчики явно растерялись от такого «перформанса» – стволы «МП–40» качнулись в сторону схватки на ковре, но тут же вернулись ко мне.

Я рванулся, дергаясь всем телом, как рыба на крючке. Ремни впивались в грудь, ноги, лоб. Стул скрипел и подпрыгивал.

Эрик, поняв, что просто так женщину от начальника не оторвать, нанес несколько сильных ударов, целясь по почкам и позвоночнику. Но Надежда Васильевна только мотала головой, как бультерьер, не разжимая челюстей. Это была ярость загнанного зверя, последний, отчаянный акт сопротивления. Она защищала сына. Ломала игру палачу самым простым и страшным способом – провоцируя свою смерть.

И добилась своего – фон Вондерер, сунул руку в карман брюк, вытащил оттуда маленький, плоский пистолет – «Маузер М1910», и, не целясь, просто уткнув дуло в бок навалившейся на него женщине, нажал на спуск.

Выстрел прозвучал в комнате, как хлопок. Тело Надежды Васильевны дернулось. Но она не ослабила хватку. Майор, обезумев от боли и ужаса, нажал снова. И еще. И еще. Он стрелял, пока курок не стал щелкать вхолостую. Только тогда ее челюсти разжались. Только тогда Эрик смог оттащить ее обмякшее, безвольное тело и отшвырнуть в сторону, к стене, под акварели с видами Смоленска.

Фон Вондерер, весь залитый кровью, с дырой вместо носа, катался по полу, зажимая лицо руками и хрипло выкрикивая на родном языке:

– Diese widerliche alte Schlampe hat mir die Nase abgebissen! Verdammt! Sie hat mirdie Naseabgebissen!

А я смотрел на тело прабабушки. Она лежала на боку, лицом ко мне. На зеленой гимнастерке, ниже ребер, виднелись небольшие, очень аккуратные пятна. Серые глаза были широко открыты, но в них уже не было ни боли, ни ярости. Только какое–то невероятное спокойствие – она выполнила свой долг матери и бойца, сломала проклятому врагу его бесчеловечную игру. Губы Надежды Васильевны шевельнулись. Мне показалось, что ее последними словами были «прощай, сынок». Произнеся это, она закрыла глаза и затихла.

И тогда во мне что–то оборвалось. Сорвалось с цепи. Отступило рациональное мышление человека из будущего. Я пронзительно завыл, как волк, дергаясь в своих путах, чувствуя, как слезы сами собой хлещут из глаз. Мой отчаянный дикий, первобытный крик заглушил стоны майора. Автоматчики в страхе отшатнулись.

Эрик, непроизвольно поморщившись, шагнул в мою сторону и четко, акцентированно «зарядил» мне в челюсть. Прихваченная ремнем голова даже не мотнулась, а вой не прекратился. Тогда фельдфебель ударил в печень, угодив точно в шрам от раны.

Острая, разрывающая боль, пронзила меня, заставив на миг забыть обо всем – о смерти, о ярости, о плене. Воздух со свистом вырвался из легких. Сознание милосердно прекратило мои мучения, погрузившись в густую, бездонную, бархатную тьму.

Глава 13

17 декабря 1941 года

Полдень

Первой вернулась боль. Острая, знакомая, разрывающая – в правом боку, чуть ниже ребер. Будто кто–то вставил в печень раскаленный докрасна шомпол и теперь медленно, с наслаждением, водил им туда–сюда. Я застонал, но звук не вышел наружу, застряв где–то в пересохшем горле. Я попытался пошевелиться и понял, что лежу ничком, лицом на чем–то твердом, холодном и мокром. Воняло плесенью, мочой, и еще чем–то сладковато–приторным, вроде блевотины, от чего скручивало желудок.

Я открыл глаза и увидел только темноту. Абсолютную, черную, густую, как деготь. Ослеп? Мысль ударила, как обухом. Но в следующее мгновение разум взял верх над животным ужасом. Я сообразил, что лежу на бетонном полу, покрытом слоем липкой вонючей грязи. Руки были вывернуты за спину и скованы наручниками. Холодный металл впивался в запястья с такой силой, что кисти уже почти не чувствовались. Я перекатился на бок, с трудом оторвав щеку от мерзкого пола, а потом попытался сесть. Процесс был мучительным – каждое движение отзывалось болью в старой ране, и вдобавок на меня немедленно накинулся сильный холод – пропитанная влагой униформа совершенно не грела.

И только приняв сидячее положение, и успокоив дыхание, я увидел свет – на уровне пола, прямо передо мной, желтела узкая полоска – в соседнем помещении горела керосиновая лампа. Я прислушался, но сначала не уловил никаких звуков, кроме звона в ушах – симптома сотрясения мозга. Однако постепенно начал улавливать фоновые шумы: где–то очень далеко, за стенами здания, на улице, гудели моторы – несколько штук, разной тональности.

Когда глаза привыкли в слабому свету, я понял, что меня бросили в небольшую камеру без окон, скорее всего в подвале. Добравшись до стены, я навалился на нее спиной и замер, трясясь от холода, пытаясь вспомнить последние мгновения перед потерей сознания. Перед мысленным взором проплыли четкие образы: окровавленное, искаженное страхом, лицо фон Вондерера, удивление на собачьей морде фельдфебеля, последний взгляд и движение губ моей прабабушки.

Снова накатила лютая злоба и тоска. В горле словно ком застрял, и я с трудом, закусив губу до крови, сделал новый вдох. Рано мне умирать. Не сейчас. Не здесь. Я должен был выжить. Ради нее. Ради всех, кто надеялся на меня. Я не имел права сломаться в этой вонючей, ледяной клетке.

За дверью послышались шаги. Тяжелые, неторопливые, размеренные. По коридору к моей камере подошли два человека. Мои чувства обострились настолько, что я услышал шипение зажигалки, а затем в щель потянуло дымом дешевого табака.

– Эх, как хорошо на улице – наконец-то солнышко появилось! А что за переполох был утром, Гюнтер? – спросил по–немецки немолодой мужчина с заметным баварским акцентом.

– Парни из ночной смены сказали, что мы с тобой, Карл, проспали настоящее представление! – хихикнув, ответил второй хрипловатым молодым голосом. И добавил с явным сарказмом: – Майор получил тяжёлое ранение в бою с одной из пленниц!

– Серьезно? Сильно пострадал? – хохотнув, уточнил баварец.

– Сумасшедшая баба обглодала ему лицо! – насмешливо сказал Гюнтер. – Говорят, что майор использовал новые методы допроса, а пленница сорвалась и бросилась на него.

– И что дальше? – с интересом спросил баварец.

– Бабу пристрелили на месте. Майора увезли в госпиталь, с ним укатил этот кастрат, фельдфебель Беккер, – ответил Гюнтер. – Теперь у нас снова за старшего оберлейтенант Вайс.

– Честно говоря, Гюнтер, я даже рад, что этот засранец отсюда убрался, – медленно произнес баварец. – Он всех тут достал своими «берлинскими манерами». Прикатил на всё готовенькое, когда мы уже захватили русский штаб и начал свои порядки наводить. Нервы трепать из–за каждой бумажки.

– Тс–с, тише, Карл, – сказал Гюнтер. – Стены имеют уши.

– Да какие теперь уши! – фыркнул Карл. – Вайс – нормальный офицер, своих не сдает.

Я замер, затаив дыхание, всей кожей впитывая каждое слово. Майора увезли. Фельдфебель Эрик, судя по контексту, уехал с ним. За старшего в Абвергруппе снова оберлейтенант Вайс. И, что самое важное, эти охранники заступили на смену недавно и явно были не в курсе всех подробностей происшествия. На этом можно было сыграть.

Я собрался с силами и крикнул, вернее, попытался крикнуть, но лишь просипел:

– Эй! Кто там! Воды! Ради бога, дайте воды!

За дверью смолкли.

– Слышал? Кто–то зовет, – сказал молодой, Гюнтер. – Воды просит. По–немецки…

– А кто у нас тут сидит? – без любопытства спросил Карл.

– Ребята сказали, что парень в нашей форме. Ночью вышел на пост. Сказал, что из двадцать девятой мотодивизии. Его приняли за русского диверсанта и скрутили, – ответил Гюнтер. – Давай глянем? Может ему помощь требуется.

– Ну и охота тебе возится? Пусть валяется, дознаватели разберутся, – буркнул Карл, но в его голосе не было настоящей жестокости, скорее усталое равнодушие.

– Давай дадим воды. Мало ли… Вдруг он действительно… свой. Часовые с перепугу могли ошибиться.

Наступила длинная пауза. Судя по клубам дыма, охранники, грубо нарушая устав караульной службы, неспешно докуривали свои дешевые солдатские сигареты.

– Ладно, давай посмотрим, что это за гусь, – наконец сказал Карл. – Держи оружие наизготовку.

Послышался звук отодвигаемого тяжелого засова, затем скрип петель. В прямоугольнике тусклого света из коридора, такого яркого после полной темноты, что я зажмурился, возникла фигура немецкого солдата в шинели. Это был мужчина лет сорока, высокий, широкоплечий, ощутимо сильный. Он не стал сразу заходить, а для начала внимательно осмотрел помещение и оценил положение моего тела, скорчившегося на полу у стены.

Поняв, что прямой опасности от пленника нет, Карл вошел в камеру и, встав так, чтобы свет из двери падал на мое лицо, спросил:

– Ну, чего орал, чего хотел?

– Воды! Пить! – просипел я. И добавил нарочито плаксивым тоном: – Ради всего святого!

Второй охранник, тот, что помоложе, стоял в коридоре, но я видел его тень и ствол «МП–40», направленный на меня. Грамотные ребята, знают свое дело – один входит, второй страхует.

Карл еще раз внимательно осмотрел меня, буквально просканировал, задумчиво хмыкнул и бочком, не поворачиваясь спиной, вышел из камеры, прикрыв дверь. Вернулся он, впрочем, довольно быстро.

– На, пей! – сказал Карл, протягивая жестяную кружку.

Я отлепился от стены и потянулся к кружке. Поняв, что мои руки скованы за спиной, охранник поднес кружку поближе ко рту, и я принялся жадно пить, большими глотками, стуча зубами о край. Вода была ледяной, с привкусом металла и хлора, но показалась мне нектаром богов.

– Спасибо, – выдохнул я, и, почувствовав, что влага сняла сухость в горле, и можно говорить без сипа, торопливо добавил на своем безупречном немецком, имитируя баварский акцент: – Вы даже не представляете… Это кошмар. Чудовищная ошибка. Я лейтенант Ганс Ридель, двадцать девятая моторизованная дивизия. Ночью мы попали в засаду этих русских свиней, я чудом сумел вырваться… С трудом добрался сюда, думал, наконец–то я у своих… А меня избили, скрутили, бросили здесь, как животное…

Я сделал паузу, давая словам просочиться в сознание охранников. Взгляд Карла стал менее жестким, в глазах мелькнуло что–то вроде сочувствия.

– Руки… я совсем не чувствую рук! – продолжил я, и на глазах самопроизвольно появились настоящие слезы от боли и бессилия. – Пожалуйста… снимите наручники. Хотя бы на время. Я никуда не денусь, вы же видите. Я едва жив. Я немецкий офицер, разве со мной можно обращаться, как с недочеловеком?

– Ты откуда родом, Ганс? – спросил Карл, услышав родной баварский акцент.

– Из Фюссена! – ответил я.

– Бывал я в твоем городке… – задумчиво проговорил Карл. – Там же рядом этот… как его?.. ну, тот… ты должен знать, Ганс!

– Замок Нойшванштайн? – догадался я о проверке. – Я, как сапожник без сапог – всего один раз его посещал, еще ребенком.

– А на какой улице ты жил? – продолжил проверять меня Карл.

– На Кайзерплатц, в доме одиннадцать, – ответил я.

– Это в твоем доме на первом этаже пекарня? – вроде бы уточнил Карл.

– Нет, там парикмахерская! – возразил я. – Пекарня в доме напротив! Хвост лошади императора на постаменте посреди площади как раз в мое окно направлен!

Карл выпрямился и посмотрел на своего напарника в дверях. Я видел, как он колеблется.

– Гюнтер, что думаешь? Парень вроде не врет. Бывал я в Фюссене, вроде бы всё так и есть… Да и вид у него… Форма, конечно, грязная, но наша…

– Сам же говорил: пусть с ним дознаватели разбираются! – осторожно ответил Гюнтер из коридора.

– Так я и не предлагаю его отпустить! – усмехнулся Карл. – А только наручники снять.

– Приказа не было! – растерянно сказал Гюнтер. – Майор ничего не говорил.

– Да какой теперь майор! – с раздражением парировал Карл. – Его уже нет. А оберлейтенант Вайс обязательно разберется. Но если этот парень и взаправду наш офицер… Нам же потом и влетит за такое обращение.

Молодой охранник вздохнул.

– Ладно. Снимай. Только осторожно. Я тебя прикрываю!

Карл кивнул, достал из кармана шинели связку ключей, и присел рядом на корточки.

– Не дергайся, сиди смирно! – предупредил он, нащупывая наручники.

Раздался щелчок. Холодные дуги разжались, и я не смог сдержать стон облегчения, когда вытянул вперед руки, и кровь хлынула в затекшие кисти. Миллионы иголок принялись колоть ладони и пальцы. Я медленно сжал и разжал кулаки, чувствуя, как жизнь возвращается в них.

– Спасибо, – прошептал я искренне. – Вы не представляете, какое это облегчение.

– Ладно, ладно, потом сочтемся, – буркнул Карл, вставая и отходя к двери. – Но если ты врешь… я тебя лично прикончу!

Он вышел, и дверь за ним захлопнулась, погрузив камеру в темноту. Но теперь у меня были свободные руки. И нож в рукаве, который немцы умудрились не заметить. Мозг заработал четко и ясно: Вольфганг фон Вондерер теперь вне игры. А начальник Абвергруппы, оберлейтенант Вайс, которого, судя по всему, майор отодвинул от командования, чтобы присвоить себе все лавры от ценной добычи в штабе Западного фронта, еще не в курсе деталей моего «дела». А главное – охранники склонны мне верить. И теперь у меня есть несколько часов до следующей смены караула, или до того, как Вайс начнет собственное разбирательство.

План рождался сам собой, жестокий и простой. Снова позвать охранников. Сказать, что мне нужно по нужде. Даже если меня не выведут из камеры – должны принести какое–нибудь ведро, или что у них тут используется в качестве параши. В любом случае будет какая–то суета, «движуха». Они привыкнут к моему жалкому виду, перестанут быть настороже, страховать друг друга, расслабятся. И тогда… Я вынул нож из рукава и сжал в кулаке теплую рукоять.

А пока нужно немного прийти в себя, восстановить подвижность суставов, унять боль в печени. Я с трудом, кряхтя, как старый дед, поднялся с пола и сделал несколько пробных шагов. Ноги вроде бы слушались…

Предельно аккуратно, чтобы снова не разбередить старую рану, очень медленно я начал делать упражнения для разминки, которым меня научил Гурам Петрович. А перед глазами снова появилось лицо Надежды Васильевны. В последний миг перед смертью. Спокойное лицо человека, выполнившего свой долг. Теперь был мой черед.

Я едва успел привести в порядок изрядно измученный организм, как снова скрежетнул засов и в дверях возникла здоровенная фигура Карла. Увидев меня посреди камеры, он настороженно сделал два шага назад и, положив руку на кобуру пистолета, скомандовал:

– Выходи, Ганс! Только без резких движений! Оберлейтенант Вайс хочет тебя видеть! Надеюсь, земляк, что с тобой разберутся по справедливости.

Он, вроде бы поверивший мне, всё равно оставался предельно собранным и осторожным – грамотно держал дистанцию. А напарник Гюнтер с автоматом наизготовку по–прежнему страховал его. Кидаться на них в таких условиях было бы самоубийством, и я решил продолжить «представление», надеясь, что рано или поздно немцы совершат ошибку.

– Спасибо, земляк! – кивнул я Карлу и спокойно вышел из камеры.

– Топай наверх! – Карл кивнул в сторону лестницы в конце коридора. – Одно лишнее движение – стреляю!

Я грустно кивнул и, сгорбив спину, побрел в указанном направлении, всем своим видом изображая покорность судьбе. Охранник последовал за мной, отстав на несколько шагов.

Меня привели на первый этаж, в тот же кабинет, где утром убили прабабушку. Только с пола убрали залитый кровью ковер, а за столом сидел незнакомый немецкий офицер лет тридцати, с аккуратным пробором на светлых волосах – видимо, тот самый начальник Абвергруппы оберлейтенант Вайс. Он с видом энтомолога, поймавшего редкую муху, разглядывал лежавший перед ним на листе чистой бумаги мой «Браунинг Хай Пауэр». Рядом стоял солдат с автоматом – один из тех, кто караулил меня во время «психологических опытов» фон Вондерера. Свидетель всего произошедшего. И я понял, что история «потерявшегося офицера из 29–й моторизованной дивизии» – не прокатит. Вайсу уже рассказали, кто я такой на самом деле.

Я, по примеру Надежды Васильевны, решив дать последний бой, уже напряг мыщцы ног, готовясь к броску, но тут за окном грохнуло. Взрыв произошел совсем рядом со зданием – так близко, что спрессованной воздушной волной выбило окна вместе с рамами. Сидевшего за столом оберлейтенанта накрыло обломками. Меня и Карла выбросило обратно в коридор. Воздух вырвался из легких со свистом, и в ушах пронзительно зазвенело, заглушая на мгновение все остальные звуки мира. Я кубарем прокатился по полу, отлетел к стене, прямо в груду отвалившейся штукатурки и кирпичной крошки и замер, пытаясь вдохнуть. Вокруг клубилась серая взвесь, пахнущая гарью и известкой. Свет из кабинета, где секунду назад сидел оберлейтенант Вайс, стал тусклым – его застилала густая пелена поднятой взрывом пыли.

Упавший рядом Карл пошевелился и, откашлявшись, с рычанием рванулся ко мне. Его пальцы впились мне в предплечье, он попытался выкрутить руку, заломить ее за спину. Его дыхание, воняющее дешевым табаком и луком, било мне прямо в лицо.

– Не шевелись, Ганс! – прохрипел он, всей своей массой придавливая меня к полу. – Я только надену наручники, а то ведь…

Договорить он не успел. Нож уже выскользнул из рукава в ладонь свободной руки. Я не стал бить в грудь или живот – под шинелью и ремнями мог быть толстый свитер, а времени на несколько ударов не было. Я расчетливо и хладнокровно всадил клинок ему под подбородок. Удар получился точным и быстрым, как учил Антон Иванович.

Яростное рычание Карла сменилось на булькающие звуки. Пальцы охранника разжались. Из широко открытого рта хлынула алая пена, смешиваясь с грязью на щетинистом подбородке. Он сразу обмяк, и я сбросил его тяжелое тело в сторону, полностью освободившись.

Пока он хрипел и пускал кровавые пузыри, никак не желая умирать, я вытащил из кобуры на его поясе «Парабеллум». Передернул затвор, загоняя патрон в патронник и облегченно выдохнул – знакомая тяжесть пистолета сразу вернула мне уверенность.

Из серого облака в дальнем конце коридора, со стороны вестибюля, вынырнули две фигуры. Солдаты побежали в мою сторону, пригнувшись, словно под обстрелом, с «Маузерами» в руках. Они не стреляли, пока еще не понимая, что происходит, кто свой, а кто чужой. Даже в полумраке коридора я видел, что фрицы растеряны и напуганы.

Я вскинул «Парабеллум», и, навскидку, почти не целясь, выпустил по ним весь магазин. Один из солдат вскрикнул, схватился за плечо и рухнул на пол. Второй мгновенно присел на одно колено и вскинул винтовку – пуля ударила в стену над моей головой, отколов кусок штукатурки.

Я откатился за массивный труп Карла, используя его как щит, достал из кармашка на его кобуре полный магазин и перезарядил пистолет. Грохнули еще парочка винтовочных выстрелов – всё еще теплая спина баварца вздрогнула от попаданий. Лежа за «укрытием», я начал методично стрелять в сторону вестибюля, целясь по вспышкам в пыльной полумгле.

Стрелял, пока курок снова не щелкнул вхолостую – второй магазин тоже опустел. Но вроде бы попал – ответный огонь прекратился, в коридоре наступила относительная тишина, нарушаемая доносящимися снаружи взрывами, мощными и довольно близкими – от них содрогался каркас здания, и дребезжали оставшиеся стекла в окнах.

И только теперь до меня наконец дошло – это не диверсия. Это – авианалет. Час назад Карл сказал, что «наконец-то появилось солнышко». Впервые за эти дни небо прояснилось. И наши летчики получили шанс нанести бомбовый удар по захваченному Смоленску, по скоплениям вражеской техники и штабам. Их боевая работа дала мне шанс вырваться из плена.

Я отполз от тела Карла и вкатился обратно в кабинет. Зрелище мне открылось постапокалиптическое. Из высокого окна, полностью лишённого стекол и даже рамы, дул морозный ветер, несущий с улицы дым и запах гари. Со стен свисали клочья обоев и оборванные провода. Посреди комнаты, под грудой рухнувшей с потолка штукатурки и обломков оконной рамы, что-то копошилось. Я пригляделся – судя по витым погонам на плечах, это был оберлейтенант Вайс – узнать его, полностью засыпанного известкой, по другим приметам, было невозможно. Он был еще жив, пытался выбраться из-под обломков, шарил вокруг себя руками. Услышав шорох, абверовец повернул ко мне лицо, настолько белое, что оно походило на маску призрака. В широко открытых глазах немца читался животный ужас. Вайс попытался закричать, позвать на помощь, но из его горла вырвался лишь хриплый клекот. Я привстал и сунул за пояс бесполезный пустой «Парабеллум». А потом схватил фашиста за волосы, приподнял его голову и чиркнул по горлу клинком ножа.

Горячая, алая струя хлынула на пол, и именно там, где кровь смыла штукатурку, я увидел мой «Браунинг Хай Пауэр». Я схватил пистолет и прижал к груди, словно дорогого друга. Затем привычным движением слегка оттянул затвор – в патроннике блеснуло латунное донце гильзы. Магазин на тринадцать патронов тоже был на месте, полный. Это была удача! Невероятная удача!

Бережно вытерев оружие об рукав, я убрал «Браунинг» в карман брюк и огляделся. Пыль понемногу оседала. Возле простенка лежал труп автоматчика. Почему я без осмотра решил, что это труп? Так ведь живые люди обычно имеют голову, а у этого фрица ее не было – срезало стеклом. Рядом с ним валялся целый с виду «МП-40». Я шагнул вперед, чтобы подобрать автомат и чуть не грохнулся на пол, наступив на какой-то небольшой предмет, резко «уехавший» у меня из-под ноги. Сперва мне показалось, что это какая-то шкатулка или зажигалка, но, нагнувшись, я увидел – это запасной магазин к «Браунингу».

Я чуть не рассмеялся – горьким, истерическим смехом. Судьба, казалось, издевалась надо мной, подкидывая подарки в такой страшный момент. Я тут же схватил магазин и сунул в карман – он был в наших краях огромным дефицитом, редкой диковинкой. Затем я поднял «МП-40» и смахнул с него пыль. Первым делом, помня утренний «облом», убедился, что рукоятка взведения затвора не зафиксирована в предохранительном пазу. Автомат был готов к бою. Потом я снял с тела фрица ремень с кожаным патронташем на три магазина и опоясался. Теперь я был снова вооружен и чрезвычайно опасен.

Подойдя к проему на месте окна, куда я намеревался выпрыгнуть, я увидел, что снаружи ошивается около десятка немецких солдат. Авианалет, судя по всему, закончился – взрывов больше не слышно, самолеты в небе не ревут. Немцы вылезали из укрытий, перекликались, какой-то офицер уже начал командовать, размахивая руками. С каждой секундой фрицев на улице становилось все больше и больше. Прыгать прямо в эту толпу в моем потрепанном и грязном обмундировании, без фуражки, значило подписать себе смертный приговор.

Я рванул назад, в коридор. Но тут из вестибюля появилась группа солдат, трое или четверо. Увидев меня, один из них крикнул «Алярм», вскинул «Маузер» и выстрелил. Пуля пробила висящее на одной петле дверное полотно в сантиметре от моей головы, осыпав лицо острыми щепками.

Раздумывать было некогда. Я побежал в противоположный конец коридора, вглубь здания. За спиной загрохотали выстрелы, пули с глухим шлепаньем впивались в стены, но ни одна, к счастью, не нашла цель. В конце коридора, справа, зияла открытая дверь. Я влетел в маленькую комнату, окно которой выходило во двор – за ним виднелись только глухие задние стены домов, так называемые брандмауэры.

Выбив стекло автоматом, я высунулся и огляделся. Двор был небольшим, полностью замкнутым, словно в Питере. И совершенно пустым. Только вдоль дальней стены виднелись небольшие «холмики», которые показались мне присыпанными снегом кучками тряпья.

Не раздумывая больше, я выпрыгнул наружу и изо всех сил рванул к арке подворотни. И только пробегая мимо непонятных «холмиков», я понял, что это такое и ледяная рука сжала мое сердце. Это были не мешки с тряпьем, а тела.

Они лежали двумя ровными рядами вдоль стены, испещренной темными, рваными отметинами – следами от пуль. Большинство – в гимнастерках защитного цвета. Многие – в форменных юбках. Последней в этом скорбном строю, чуть в стороне, лежала она – Надежда Васильевна.

Весь воздух из легких вырвался разом, словно меня ударили в солнечное сплетение. Я не помню, как подбежал к ней, как грохнулся на колени. Очнулся от собственного крика. Что-то внутри меня окончательно сломалось. Сорвалось с последней, тончайшей нити, что еще удерживала что-то человеческое, не давая превратиться в бездушный механизм для убийства. Я опять выл, уткнувшись лицом в ее замерзшие волосы, и слезы, горячие и соленые, текли по щекам, растапливая снег. Я выл на весь этот проклятый двор, на этот город, на всю эту безумную, жестокую войну, забравшую у меня сначала будущее, а теперь – и прошлое.

Этот катарсис длился недолго. Десять, может, пятнадцать секунд. Но время в таком состоянии течет иначе – мне показалось, что прошла вечность. Слезы еще текли, но разум снова взял верх. Я скомандовал самому себе: хватит рыдать, вставай! Она сделала, что могла. Теперь твоя очередь. Они заплатят за ее смерть! За всех убитых. Они все заплатят!

Я встал. Колени предательски дрожали. Я посмотрел на лицо Надежды Васильевны, своей прабабушки, в последний раз, пытаясь запомнить не страшную маску смерти, а то спокойствие, что было в ее глазах тогда, в кабинете. Потом резко развернулся. Не было времени на похороны, на прощание. Только на месть.

Низкая, облицованная кирпичом, подворотня вывела меня в переулок. Тот самый, где стояли грузовики «Мерседес», один из которых я хотел угнать ночью. Сейчас здесь кипел бой. Немецкие солдаты, человек восемь-десять, залегли за колесами машин, отчаянно паля куда-то в сторону дома напротив. Из окон второго этажа по ним «работал» пулемет. Именно «работал», а не лупил без разбора – короткими прицельными очередями он прижимал врагов к укрытиям, не давал им высунуться. По звуку я определил, что стреляет немецкий «МГ-34». Его характерный, очень быстрый темп стрельбы было невозможно спутать с нашим «ДП-27».

А из другого дома, правее, раздавались одиночные, размеренные выстрелы из винтовки. Я видел, как один за другим рухнули два солдата – пули угодили обоим точно в лоб, под обрез каски. Тут явно постарался профессиональный снайпер – под прикрытием пулеметного огня, невидимый стрелок методично выкашивал немцев.

Я немедленно вступил в бой. Поднял автомат и дал длинную очередь, целясь в серо-зеленые спины солдат, прижатых к грузовикам. Фрицы, обстреливаемые с двух сторон, теперь получили удар с тыла. Я в полный рост пошел вперед, лупя длинными очередями по любому шевелению. Я не чувствовал ничего, кроме отдачи оружия. Это была не война, не бой – это была бойня. И я был ее главным мясником. Жаль только, что живые враги в секторе стрельбы как-то быстро кончились.

Добравшись до дома, из которого стрелял снайпер, я неторопливо вошел внутрь. Я изначально не собирался искать неведомых стрелков, мне нужно было выбраться через проходной подъезд на другую сторону дома, чтобы попасть на соседнюю улицу.

Я успел пройти только половину пути, до лестничной площадки, когда сверху, со второго этажа, из полумрака донесся голос. Спокойный, знакомый, с легкой, едва уловимой усмешкой в интонации.

– Куда-то торопишься, пионер?