Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 17

18 декабря 1941 года

Утро

Время ожидания в ледяном подвале тянулось мучительно медленно. Мы с Володей договорились нести поочередную вахту – один дремлет на стопке досок у «очага», второй охраняет, прислонившись к стене у двери,вслушиваясь в мир за толстыми каменными стенами. Каждый резкий звук снаружи заставлял внутренне сжиматься, руки сами тянулись к оружию.

Костерок грел лишь в радиусе метра от себя, за пределами этого круга холод пробирался к телу даже через толстый слой войлока на валенках и тяжелый полушубок. Я, сидя у входа с автоматом на коленях, ежился, пытаясь сохранить остатки тепла, и думал о Пете и Хуршеде. Как они там? В лабиринте занесенных снегом улиц и дворов, с рыскающими вокруг нервными патрулями на мотоциклах и бронетранспортерах. Шансы вернуться казались призрачными. Мысль о том, что они уже могли лежать в каком–нибудь сугробе с пулей в голове, вызывала почти физическую боль.

Около семи утра я выглянул наружу – ночь отступала, уступая место хмурому, зимнему рассвету. Небо на востоке из черного превратилось в бледно–серое, с тонкой розовой полоской восходящего солнца. Вокруг железнодорожных путей было пустынно.

– Светает? – спросил Кожин, приоткрыв веки. Его лицо в полумгле казалось осунувшимся, землистым, тени под глазами легли глубокими фиолетовыми синяками. Он сел на «ложе» из досок и потер ладонью грудь, где красовался чудовищный синяк.

– Да, – кивнул я. – Знаешь, Володя, я всегда ненавидел раннее зимнее утро… Вроде бы только что закончилась ночь, а уже пора вылезать из теплой постели и топать на работу.

Кожин, после слов о работе, посмотрел на меня с удивлением, но промолчал. Тяжело поднявшись, он потянулся, скривившись от боли в ушибленных ребрах.

– Будем ждать еще или пойдем? – спросил Володя, и в его голосе послышалась неуверенность – он помнил приказ Альбикова уходить на рассвете, но не хотел в одиночку принимать это решение.

Я взвесил все в уме. Солнце скоро поднимется над горизонтом и видимость станет лучше, но уже сейчас достаточно светло и мы будем представлять отличные мишени для любого патруля. Так что не имеет значение когда именно мы отправимся в путь. Один хрен немцы после ночных перестрелок будут бдительными, злыми и начнут палить по любой движущейся цели.

– Еще час, – принял решение я. – До восьми. Если они не вернутся к восьми – уходим. Сидеть здесь днем – чистой воды самоубийство. Рано или поздно фрицы начнут прочесывать местность, прилегающую к «железке». У тебя есть идеи куда направиться?

– Идеи? – Кожин сел на ящик, и принялся методично перекладывать «улитки» к «МГ–34». Его движения были точными, неторопливыми, руки не дрожали. – Есть одна… – Володя на мгновение оторвался от патронов, уставившись в пространство, будто просматривая в уме карту. – Весь прошлый месяц, задолго до оккупации, я рыскал по городу, в поисках укрытий и мест для тайников. Проверял погреба, подвалы, коллекторы. Тогда же нашел тот бункер на Краснофлотской. Но сейчас до него не добраться. Однако есть одно подходящее местечко совсем рядом – в подвале разрушенного вокзала. Там просто лабиринт технических коридоров. Половина завалена после бомбежек, но часть подходит для кратковременного пребывания – там сыро, холодно, но безопасно. Можно пересидеть до наступления темноты.

– А потом? Ночью снова по дворам шнырять?

– Нет, как стемнеет, попробуем вернуться на Краснофлотскую. Если немцы не нашли вход в бункер, то это идеальное место, чтобы спрятаться надолго. Три выхода, запас тушенки, сухарей, медикаментов, патронов.

Я в сомнении поджал губы.

– Думаешь, фрицы его по следам на снегу не нашли? Они же должны носом землю рыть. Особенно после вчерашней истории.

Кожин пожал плечами, но в его глазах мелькнула уверенность в успехе.

– Входы очень хорошо замаскированы внутри сарайчиков. Что на берегу Днепра, что во дворе. В самом доме его вообще почти невозможно обнаружить. Ну, пройдут немцы по следам, зайдут внутрь и что дальше? Решат, что глупые русские хотели в сарае пару часов на морозе перекантоваться. Риск, конечно, есть. Но альтернатива – болтаться по городу как перекати–поле, пока нас не засекут и не прижмут к стенке.

Я не стал спорить. Это был, хоть и зыбкий, но все–таки вполне осмысленный план. Всяко лучше, чем полная импровизация. Мы снова замолчали, ожидая возвращения товарищей. Минуты ползли, каждая длиннее предыдущей. Чтобы немного отвлечься, я снова разобрал трофейный «МП–40», и тщательно, с помощью обрывка ткани и щепочки, выскоблил все следы порохового нагара из затворной группы и ствольной коробки. Механизм двигался плавно, без малейших заеданий. А Кожин, закончив перебирать боезапас к пулемету, принялся точить финку, проверяя остроту на ногте большого пальца, срезая тонкую стружку.

– Эх, ребята… – вдруг тихо, больше для себя, выдохнул Володя, глядя на кончик своего клинка. – Говорил же – не геройствуйте. Если с ними что–то случилось – я себе этого не прощу.

– Они сами сделали свой выбор, – сказал я его, собирая автомат. Щелчок возвратной пружины, встающей на место, прозвучал в каменном подвале четко и звонко, как выстрел. – Мы все здесь по собственной воле. И выкладываемся по полной, не жалея жизни. Ни своей, ни чужой. Потому что эта война за само существование нашего народа. Война с инфернальным злом. Проиграем – сгинем все до единого.

Кожин посмотрел на меня, моргнул, переваривая странное слово «инфернальное», но ничего не сказал.

Без четверти девять мы начали готовиться к походу. Проверили оружие, патроны, одежду. Встали у выхода. Решение было принято. Оставалось только действовать.

Но тут снаружи донесся негромкий стук в дверь, – три быстрых, два медленных удара.

Володя встрепенулся, глаза его расширились, в них вспыхнула надежда, тут же погашенная осторожностью. Он молниеносно отскочил за стопку досок, снял с предохранителя пулемет. Я же, наоборот, шагнул ближе к двери, хотя сердце колотилось где–то в горле – это могли быть и немцы, поймавшие наших товарищей и выпытавшие условный сигнал.

– Стой! – прошипел Кожин, прильнув к прицелу «МГ–34». – Не открывай!

– Не глупи, – ответил я, с приглушенным лязгом отодвигая тяжелый засов. Дверь распахнулась, впустив в подвал вихрь ледяного, колючего воздуха и серый, унылый свет зимнего утра.

Первым внутрь просочился Альбиков. Его комбинезон окончательно утратил первоначальную белизну – настолько густо он был перемазан кирпичной крошкой, известкой, и чем–то бурым, похожим на засохшую кровь. Смуглое лицо узбека оставалось невозмутимым, каменным, только в темных, раскосых глазах мелькнула радость при виде нас.

За ним, сгорбившись, чтобы вписаться в низкий проем, втиснулся Валуев. Он тащил на плече, словно тушу убитого зверя, человека в немецкой форме. Руки и ноги пленного были туго связаны ремнями у щиколоток и запястий, рот забит комком темной ткани. Петя аккуратно, но без лишних церемоний сбросил свою ношу на пол у потухшего «очага». Тело мягко шлепнулось на камни, раздался сдавленный стон.

– Скучал без нас, пионер? – усмехнулся Валуев, снимая шапку–ушанку и вытирая пот со лба рукавом комбинезона. Он тяжело дышал, пар вырывался из его рта густыми, белыми клубами. Его широкое лицо было бледным от усталости, но глаза горели. – Простите, что задержались. Но мы вернулись с подарком.

– Вы его не сильно покалечили, говорить сможет? – утрированно брюзгливым тоном спросил я, чувствуя при виде друзей острое, почти болезненное облегчение. – Чего у него нога бинтом замотана?

– Не переживай, жить будет! Но, скорее всего, плохо и недолго, – сказал Альбиков, закрывая за собой дверь и снова погружая подвал в полумрак, нарушаемый лишь слабым светом от тлеющих в ведре угольков. Он подошел к пленному, потыкал его стволом своей винтовки и пояснил: – Нога прострелена выше колена, навылет, кость, кажется, не задета. Перевязали, как могли. Остальное цело.

Я подошел ближе, опустился на корточки, разглядывая «языка». Молодой парень, лет двадцати, с холеным лицом. Русые волосы, прямой, нос, надменный взгляд. На офицерской шинели – почему–то погоны оберфельдфебеля, да и сапоги, высокие и узкие, явно не солдатского образца.

Он лежал на боку, глядя на меня выпученными, полными чистой, неразбавленной ненависти глазами, и что–то беззвучно, но яростно бубнил сквозь тряпичный кляп.

– Какой интересный образец! – поднявшись, сказал я. – Его просто распирает от злости. Где вы такое «чудо» поймали?

Кожин, перестав тискать приклад пулемета, бросил в ведро горсть сухих щепок. Они вспыхнули почти мгновенно, по подвалу пошла волна тепла. Валуев присел на ящик рядом, сунув свои огромные ладони чуть ли не в само пламя.

– С патрулями ничего не вышло. Он, твари, маршруты меняли, и интервалы между заездами были хаотичные, непредсказуемые. Просидели в засаде до рассвета, замерзли как собаки. Решили уже сваливать, как вдруг по параллельной улице едет легкий грузовичок «Шкода». И зачем–то медленно сворачивает в наш квартал, будто что–то ищет. На дверце – всё тот же незнакомый тактический знак. Мы бросаемся за ним, а он, к нашей удаче, вскоре упирается в завал. И начинает сдавать назад.

– Все эти перемещения выглядели очень подозрительными, словно какая–то ловушка, – добавил Альбиков. – Я в кабину заглянул, а там всего двое – водитель и этот красавец рядом. Тогда мы решили рискнуть…

– Хуршед водителя с одного выстрела снял. Точно в голову пулю положил, – продолжил Петр. – А этот выскочил и побежал, отстреливаясь на ходу из «Вальтера». Я ему в бедро короткую очередь из «ППД» дал, он упал. Машину мы в ближайший двор загнали, ворота закрыли. В кузове – смех да и только: мебель. Кофейный столик красного дерева, два глубоких кресла, в рогожу завернутые. И ящик, забитый стружкой, а в нем фарфоровый сервиз на шесть персон, хрустальные бокалы. Видимо, какому–то очень большому начальнику на новую квартиру везли.

– Странно всё это, – задумчиво сказал я. – На подставу похоже.

– Мы тоже так подумали, – пожал могучими плечами Валуев. – Поэтому на обратном пути страховались, как могли, следы путали. И вроде бы чисто ушли. Ну что, Игорь, познакомишься поближе с господином оберфельдфебелем? Глянь, что он за птица!

С этими словами Петя протянул мне зольдбух. Я поднес книжку к слабому свету костерка. Пленника звали Фридрих Браун. Звание: оберфенрих. Часть: 10–я моторизованная дивизия. Ага, несоответствие с формой прояснилось: оберфенрих – выпускник офицерского училища, кандидат в офицеры, имеющий право носить офицерскую форму, но с унтер–офицерскими погонами, пока не получит звание лейтенанта.

– Ну, милый Фриц, – сказал я по–русски. – Пора познакомиться и поговорить по–взрослому.

Я наклонился и вытащил изо рта пленного кляп – им оказалась его же пропитанная слюной шерстяная перчатка. Браун сделал глубокий, судорожный вдох, набирая воздух в легкие, и заорал что было мочи:

– Alarm! Alarm! Hilfe, Kameraden!

Я легонько ударил ребром ладони прямо по окровавленной повязке на его бедре. Крик оборвался, трансформировавшись в какие–то булькающие звуки. Браун скривился, из глаз брызнули слезы, смешавшиеся с грязью на щеках. Он затих, тяжело и прерывисто дыша, глядя на меня уже не только с ненавистью, но и с ужасом. Боль – великий учитель.

– Здесь его все равно никто не услышит! – спокойно сказал Кожин.

– Что он орал? – с интересом спросил Альбиков.

– Тревогу объявлял, товарищей на подмогу звал, – перевел я, не отрывая взгляда от Брауна, и спросил по–немецки:

– Zu welchem Zweck ist deine Zehnte Motorisierte Infanterie–Division nach Smolensk beordert worden?

Браун посмотрел на меня с немым недоумением – его смутило мое идеальное берлинское произношение. Взгляд оберфенриха скользнул под расстегнутый полушубок, где виднелся мундир офицера Вермахта. Искаженное болью и грязью лицо пленника вдруг начало выражать презрение и отвращение. Он решил, что я – немец, предатель и перебежчик.

Через мгновение Браун буквально выплюнул в меня длинную тираду грязных ругательств:

– Hurensohn! Missgeburt! Verpiss dich! Fick dich ins Knie! Verräter!

– Halt die Fresse, Wichser! – на полном автомате ответил я и от души долбанул наглого немчика по ране.

Браун моментально заткнулся, ловя воздух перекошенным от боли ртом.

В подвале повисла напряженная, густая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием пленного и потрескиванием огня. Валуев и Альбиков, не понимая слов, но отлично считывая интонацию, универсальный язык ненависти, мрачно переглянулись. Кожин вопросительно поднял бровь, его пальцы постукивали по холодному металлу пулемета.

– Ну? Что он лопочет? – спросил Володя.

– Оскорбляет, – усмехнулся я. – Называет меня сыном шлюхи, уродом, посылает на хер. Чувствуется армейское воспитание.

– Воспитанный, значит, – с виду спокойно сказал Петя, но я видел, как нервно дернулся уголок его рта.

– Сейчас мы его перевоспитаем, – холодно ответил я, доставая из рукава нож.

При виде клинка Браун сжал губы в тонкую белую полоску, и отвернулся, всем видом показывая презрение. Я не стал торопиться. Медленно, с театральной демонстративностью поднес нож к лицу пленного, давая тому возможность рассмотреть каждую царапину на стали, бритвенно–острую кромку лезвия.

– Ты не понял ситуацию, Фриц, – заговорил я тихим, почти ласковым голосом, снова переходя на безупречный немецкий. – Мы получим от тебя информацию любым путем. Сначала я отрежу тебе нос. Аккуратно, у самого основания. Потом, по одному, начиная с мизинцев, пальцы на руках. Когда пальцы на руках закончатся – перейдем к ногам. А когда и пальцы на ногах закончатся… – я, неотрывно глядя ему в глаза, опустил клинок к паху. – Отрежем кое–что еще. То, что делает тебя мужчиной. Будет больно. Невыносимо больно. Ты будешь кричать, умолять, рыдать, просить нас о смерти. И всё равно расскажешь нам всё, что знаешь.

Я говорил спокойно, ровным тоном, с ледяной, нечеловеческой убедительностью хирурга, объясняющего ход операции. И это сработало в тысячу раз лучше любых других угроз. Браун побледнел, его щеки и лоб приобрели землисто–серый, восковой оттенок. Его глаза, еще минуту назад полные слепой ненависти, вдруг наполнились чистым, животным, первобытным страхом, тем самым, что стирает все идеалы и установки. Он увидел в моих глазах пустоту. Увидел, что я не блефую. Что для меня он – не человек, а просто источник информации, объект, и я без малейших угрызений совести, методично и беззлобно, превращу его в окровавленное, бесформенное месиво, если это будет нужно для дела. Его офицерская гордость, фанатичная преданность фюреру, идея расового превосходства – всё это испарилось, как утренний туман, перед угрозой мучительной смерти.

Я понял, что он сломался и повторил свой первый вопрос:

– Зачем твою десятую моторизованную дивизию ввели в Смоленск?

– Усиление… для гарнизона… – прохрипел Браун.

– А где вы дислоцировались до этого? – уточнил я.

– В Минске, – буркнул Браун. – Мы относились к резерву Группы Армий «Центр».

– Здесь и без вас стоят две дивизии. Зачем пригнали еще одну из резерва группы армий? Какой прок от усиления гарнизона? – спросил я. – Это явный перебор. Фронт стабилизировался в сорока километрах восточнее. Гарнизону Смоленска не угрожает ничего, кроме диверсантов вроде нас. Зачем понадобилась целая, свежая, да еще и моторизованная дивизия?

Браун молчал, его глаза бегали по нашим лицам, ища хоть каплю жалости, хоть проблеск человечности, которых не было. Он колебался. Я физически почувствовал, что он знает что–то важное. За разглашение чего его расстреляет собственное командование. Я быстрым движением приложил лезвие ножа к носу немчика. Холодная сталь коснулась кожи. Браун вздрогнул всем телом, как от удара током, и, зажмурившись, простонал.

– Нет, нет, нет! Не надо резать! Я всё скажу, всё! Охрану решили усилить из–за… гостей! Больших гостей!

– Каких еще, к черту, гостей⁈ – рявкнул я, слегка усиливая нажим. Из–под лезвия потекла кровь. Браун завизжал. Моя интуиция подсказывала, что я стою на пороге чего–то грандиозного. Способного переломить ход битвы за Москву.

– В город должны приехать фельдмаршал Федор фон Бок и генерал–полковник Гейнц Гудериан! – выпалил оберфенрих. – Мне было поручено доставить мебель и посуду для их беседы и совместного ужина.

Браун зарыдал, прекрасно понимая, что подписал себе смертный приговор – если его не прикончим мы, то казнят свои за выдачу военной тайны. Я медленно выпрямился и замер. Глаза Валуева, Кожина и Альбикова, впились в меня, требуя перевода. Воздух в подвале стал густым, как желе.

– Что он сказал? – тихо, без тени обычной шутливости, спросил Валуев.

Я обвел их взглядом, все еще пытаясь осознать масштаб полученной информации.

– Кажется, у нас есть шанс немного проредить верхушку немецкого командования.

Глава 18

18 декабря 1941 года

Полдень

– Я правильно понял из лепета этого урода, что речь идет о фон Боке и Гудериане? – уточнил Валуев. Похоже, что со времени нашей последней встречи он улучшил познания в немецком.

– Да, он сказал, что они должны приехать в город для беседы и совместного ужина, – ответил я.

– Хм, – Валуев с такой силой потер лоб, что на коже остались красные пятна. – Командующий Группы армий «Центр» и командующий Второй танковой армии, два ключевых вражеских офицера на этом направлении… Достойная цель! Если ликвидировать их… Это будет не просто диверсия. Это станет настоящим стратегическим ударом, способным переломить ход битвы за Москву.

В глазах Кожина и Альбикова промелькнула целая гамма эмоций: недоверие, осознание, решительность и охотничий азарт. Нам выпал шанс, о котором мог мечтать любой советский диверсант. Однако я знал из истории, что потеря таких ключевых фигур не станет для немцев катастрофой – слишком хорошие у вражеских командующих заместители и слишком длинная «скамейка запасных». Исход битвы за Москву решат не действия бойцов Осназа, а русская пехота «на земле». Но вслух я этого говорить не стал. В подвале повисла тишина, прерываемая лишь потрескиванием щепок в ведре и всхлипываниями оберфенриха.

Валуев первым нарушил молчание. Он в упор посмотрел на Брауна.

– Нам нужны детали этого мероприятия. Игорь, спроси у этого выродка, когда и где пройдет их «сходняк».

Я кивнул, опускаясь на корточки перед Брауном. Нож все еще был в моей руке, и я позволил слабому свету костра поиграть на лезвии. Оберфенрих смотрел на меня выпученными глазами, в которых страх окончательно вытеснил остатки надменности.

– Ну, милый Фриц, продолжай свой рассказ, – тихо сказал я по–немецки. – Где именно в Смоленске фельдмаршал и генерал планируют свою встречу? В каком здании? Когда точно?

Браун, весь дрожа, проглотил комок в горле. Его взгляд метнулся к ножу, потом к моим глазам, и он понял, что колебания смертельно опасны.

– В гостинице… «Москва», – прохрипел он, торопливо, боясь, что его прервут. – Она получила минимальные повреждения во время штурма города три дня назад. Ее быстро привели в порядок для штабных нужд. Встреча… совещание назначено на завтра. Точное время мне не известно, вроде бы вечером.

Я перевел товарищам. По их лицам пробежала тень – цель обрела конкретные координаты.

– Гостиница «Москва», – произнес Кожин, растягивая слова. – Знаю ее. Каменная, трехэтажная, на главной улице, недалеко от моста через Днепр. Одно из самых крепких зданий в городе. Там квартировали командиры высшего звена из штаба Западного фронта, включая маршала Тимошенко. А фрицы, значит, там уже штаб какой–то обустроили.

– Ты там бывал, Володя, подходы знаешь? Как в нее лучше проникнуть? – спросил Валуев.

– Всего один раз! – нахмурился Кожин. – И к деталям особо не приглядывался.

– Володь, а местность вокруг гостиницы знаешь? На расстоянии в пятьсот–семьсот метров? – уточнил Альбиков, машинально поглаживая оптический прицел своей винтовки. – Есть поблизости место, где можно обустроить огневую точку? Нужно относительно высокое здание с хорошим обзором на одну–две ближайшие улицы.

– К сожалению, там почти всё перекрыто немецкими постами! – грустно вздохнул Кожин. – Это же самый центр Смоленска, фрицы его в настоящую крепость превратили.

– А если подловить их на подъезде к гостинице? – предложил Альбиков. – Найти место где–нибудь на чердаке… Я могу попасть в движущуюся машину с дистанции в двести–триста метров. Первым выстрелом поразить шофера, вторым – главную цель в салоне.

– Первое: мы не знаем маршрут, – вместо Кожина ответил Валуев. – Будет два кортежа – Гудериан приедет с востока, а Бок – с запада. Чтобы перекрыть все возможные пути подъезда, нужны, как минимум, четыре полноценных группы снайперов с наблюдателями. Второе: даже если бы у нас были эти четыре группы, то найти для них хорошие позиции в плотно оккупированном врагом городе, за оставшиеся у нас сутки – просто утопия. Третье: сама цель. Наверняка командующие поедут не на простом автомобиле, а на бронированном, с эскортом. И поедут быстро. Окна на морозе будут закрыты. Сделать выстрел по движущейся, защищенной цели, через стекло, с неизвестной дистанции – можно. Но попасть… Сомнительно. Это будет лотерея, где проигрыш – наша смерть. Четвертое и главное: даже если случится чудо и цель будет поражена, немцы мгновенно перекроют пути отхода, оцепят весь район и прочешут все развалины. Это операция для смертников, Хуршед.

– Я понимаю все риски, Петя, и готов на них пойти, – решительно глядя в глаза другу, сказал Альбиков.

– Риск слишком велик, а шанс на успех слишком мал, – твердо ответил Валуев. – На бесполезные жертвы я пойти не могу!

Альбиков молча кивнул, принимая железную логику аргументов.

– А если заложить в гостинице фугас? – предложил Кожин. – В бункере на Краснофлотской есть взрывчатка!

Валуев вздохнул, и в этом вздохе звучала усталость от необходимости снова и снова объяснять очевидное.

– Володя, ну, сколько там этой взрывчатки? Ведь не сто килограммов? Чтобы гарантированно уничтожить всё здание, потребуется тонна тротила. А для точечного взрыва нужно знать в каком именно помещении произойдет встреча. В ресторане? В фойе? В номере? К тому же перед визитом таких гостей здание наверняка досконально проверят с особым пристрастием. Твой вариант, Володя, еще более неосуществимый, чем снайперская засада. И с еще меньшими шансами.

И тогда я сказал то, что вертелось у меня в голове с момента, как Браун сообщил о доставке мебели.

– Есть третий путь. Не ждать их на улице и не пытаться взорвать всё здание. А пройти внутрь, в самое логово. Под видом тех, кому там быть положено.

– Ты хочешь пробраться в гостиницу под видом оберфенриха Брауна? – догадался Валуев. – Ты понимаешь, что это билет в один конец?

– Игра стоит свеч! – спокойно ответил я, чувствуя, как меня наполняет холодная решимость. – К тому же шанс хоть и невелик, но не нулевой.

Все взгляды снова устремились на меня. Валуев нахмурился, его широкое лицо выразило скепсис.

– Как ты хочешь это проделать?

– У нас есть грузовик с сервизом и мебелью для ужина высшего командования, у нас есть необходимые документы… – я взглянул на сжавшегося на полу Брауна. – У нас есть подходящая униформа. Я изображу юного офицерика, мне не привыкать, а ты, Петя, исполнишь роль водителя.

Валуев замер. Он смотрел на меня долго и пристально, словно пытаясь разглядеть в моих глазах безумие. Потом он снова начал, методично и беспощадно, разбирать новое предложение.

– Легенда не проработана, – начал он. – Что ты знаешь о 10–й моторизованной? Имена командиров? Последний приказ по части? Место дислокации его роты в Минске? При первом же разговоре с однополчанами тебя расколют.

– Выбью у него всю подноготную, – кивнул я на пленного. – Он сейчас очень сговорчив.

– Даже если нас пропустят дальше служебного входа во дворе, что крайне сомнительно, что будем делать внутри? Станем ходить по коридорам гостиницы и искать место встречи? Нас скрутят через пять минут.

– Нам не понадобится ходить по коридорам. Достаточно попасть на задний двор, поучаствовать в разгрузке мебели. Потолкаться среди тыловиков, пообщаться, осмотреться. Узнать, куда понесут эту мебель. А потом… импровизировать. Например, устроить пожар и в суете прорваться поближе к генералам и стрелять в упор. Нам главное проникнуть внутрь, а там вариантов действий будет много.

– Выход? – одним словом спросил Валуев.

– Сначала – вход и выполнение задачи. Выход найдем. Или не найдем. Цель того стоит.

Я видел, как в глазах Валуева идет внутренняя борьба. Осторожность и опыт кричали «нет». Но азарт призывал броситься в бой, а там «как фишка ляжет». Петя вздохнул, и в этом вздохе была капитуляция перед неизбежностью рискованного, но единственно возможного плана.

– Твое предложение, Игорь, – самое безумное. И единственное, которое имеет хоть какие–то шансы на успех. Но лезть в пасть к волку, не разглядев его зубов – верх идиотизма. Поэтому, прежде чем пытаться провернуть это, мы с тобой произведем разведку на местности. Сегодня поедем к гостинице «Москва» на захваченном грузовике. Но внутрь не полезем – просто осмотрим все подъезды, изучим охрану. Никаких активных действий, используем только глаза и уши. Если что–то в нашей легенде вызовет малейшее подозрение у немцев – сразу отбой и возвращение на исходную. А как вырвемся – забываем эту авантюру, как страшный сон. Договорились?

– Договорились, – твердо ответил я. Знакомый кураж разгорался в груди «огненным цветком». – Раздевайся, Фриц! – велел я Брауну, расстегивая ремни, стягивающие его запястья и лодыжки. – Мне нужна твоя одежда, сапоги и мотоцикл!

– К–к–какой мотоцикл? – запинаясь, прошептал оберфенрих, разминая затекшие руки.

– Нет, мотоцикла? Недоработка! – усмехнулся я. – Тогда просто раздевайся, и поживее!

Подавая пример, я первым сбросил с себя полушубок и валенки. Холод мгновенно обжег тело. Испуганный Фриц, решив, что настал его смертный час, начал, не вставая с пола, расстегивать трясущимися пальцами пуговицы. Тогда я схватил немчика за воротник и рывком поднял на ноги, буквально вытряхивая его из шинели. Форма Брауна оказалась мне почти впору. Брюки были чуть коротковаты, а мундир сел «в обтяжку» – за время тренировок в «Сотке» я успел неплохо «накачать» плечи. Но в целом всё это было некритично – кто будет присматриваться к юному оберфенриху?

Тщательно заправив брюки в высокие, узкие сапоги, я затянул поверх шинели ремень с кобурой. Проверил свежий трофей – «Вальтер Р38». Магазин оказался полупустым – Фридрих отстреливался от Петя и Хуршеда. Пришлось позаимствовать патроны из магазина к автомату. В правый карман брюк лег проверенный «Браунинг Хай Пауэр», а в рукав любимый нож. Зольдбух, сопроводительные документы на груз и несколько писем, найденные в карманах Брауна, я внимательно прочитал и убрал обратно. Письма были от девушки по имени Марта, которая просила прислать ей из России соболиную шубу и шелковый платок. Образ завершили натянутый на голову черный «ток» и суконная «шапка–пилотка».

– Готов, – сказал я, поворачиваясь к товарищам.

Валуев оценивающе оглядел меня со всех сторон.

– Сойдет. А теперь вытяни из этого выродка всё, что касается службы.

Я кивнул и повернулся к Брауну. Он сидел на ящике, закутавшись в полушубок, и трясся всем телом, тупо глядя в стену перед собой, словно выискивал на ней трещины. От его надменности не осталось и следа, лишь животный страх и апатия.

– Слушай внимательно, Фриц, – сказал я, не повышая голоса. – Твоя жизнь сейчас измеряется не минутами, а объемом и полезностью информации. Чем больше ты мне расскажешь, тем дольше проживешь. Врать не советую – если меня поймают из–за твоей подставы, мои друзья зажарят тебя живьем. Понял?

Фридрих перевел на меня взгляд и едва заметно кивнул. Похоже, что «клиент полностью созрел» и вряд ли будет выдумывать что–то, на чем меня смогут поймать его сослуживцы.

– Первый вопрос: расскажи о командире 10–й моторизованной дивизии, – начал я. – Имя, звание, внешность, привычки.

Браун облизал пересохшие губы, и заговорил монотонным голосом.

– Генерал–майор… Фридрих–Вильгельм фон Лёпер. Ему за пятьдесят, седой, носит монокль… У него шрам на левой щеке, от сабельного удара еще в Первую мировую войну. Курит сигары. Говорят, он старой закалки, из прусских юнкеров.

– Неплохо! А ты наблюдательный! – похвалил я немчика. – А теперь расскажи о командирах полков!

Я методично вытягивал из него сведения, как зубной врач – больные нервы. 20–й моторизованный полк – полковник Курт Шмидт, бывший спортсмен, любит охоту. 41–й моторизованный полк – полковник Мартин Гофман, толстый, лысый, скандалист. 10–й артиллерийский полк – полковник Вернер Штраус, тихий, носит очки. Я заставлял его повторять имена, описывать опознавательные знаки на машинах штаба дивизии, даже вспомнить пару–тройку расхожих шуток, ходивших среди офицеров. В голове четко фиксировалась каждая деталь, складываясь в «легенду».

По ходу допроса выяснилась важная деталь. Браун был в дивизии новичком – прибыл из офицерского резерва всего неделю назад и оказался приписан к административному взводу тыловой службы. Это была удача. Мало кто из боевых офицеров успел запомнить в лицо этого юношу с холеными руками.

– И последнее, – сказал я, когда тема дивизии, казалось, была исчерпана. – Зачем ты на своем грузовике свернул в развалины? Что ты там искал?

Браун болезненно сморщился, и в его глазах промелькнуло что–то похожее на стыд. Он отвел взгляд.

– Это не я… Я не хотел, он меня уговорил… Мой водитель, унтер–офицер Келлер… Он сказал, что знает один богатый дом в том районе, уцелевший. Предложил «пошарить», пока светло и рядом нет патрулей. А я… я согласился. – Голос его стал совсем тихим. – У меня дома, в Дрездене, невеста. Я хотел отправить ей что–нибудь… красивое. Шелковый платок или флакон духов. Про… Простите!

В его словах звучала такая искренняя стыдливость, что меня передернуло от омерзения. Этот мальчишка приехал грабить мою страну, а теперь жалеет, что попался на мародерстве, а не на убийстве. Я резко встал.

– Я с ним закончил, – сказал я, поворачиваясь к товарищам. – Сразу эту мразь прирезать или оставить на потом?

Валуев посмотрел на меня, прищурившись, и ответил после длинной паузы.

– Давай пока оставим. Вдруг надо будет какую–нибудь информацию уточнить после возвращения.

– Ладно, пусть поживет… еще немного! – скрипнул зубами я. – Володя, проследи за ним. Он, хоть сейчас и покладистый, вполне может взбрыкнуть. Не забудь его связать и сунуть в рот кляп.

Кожин только усмехнулся в ответ.

– Хуршед, как стемнеет – уходите на Краснофлотскую, – велел Валуев. – Мы присоединимся к вам после разведки. Игорь дорогу знает. Если не придем к рассвету – не ждите.