Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глава 26

19 декабря 1941 года

День

Мы бросились бежать к забору, но тут из–за поворота, вслед за «Sd.Kfz. 251», с грохотом и скрежетом гусениц выползла опасность посерьезнее. Даже сквозь дым и завесу падающего с крыш снега я мгновенно узнал характерные очертания: низкий силуэт, покатый лобовой лист, «украшенная» заклепками броня, тонкий ствол орудия – чешский «Pz.Kpfw. 38(t)», который немцы активно использовали для комплектования своих моторизованных дивизий.

– Танк! – заорал Петя. – Нам пипец, ребята!

Он не ошибся – 37–миллиметровая пушка могла превратить «спасительный» забор в решето несколькими выстрелами.

Танк, не останавливаясь, дал очередь из курсового пулемета. Пули, свистя, прошили горящий «Кюбельваген», раскидали трупы немецких солдат. Мы рухнули на землю всего в пяти метрах от укрытия, зарывшись лицами в колючий, пахнущий бензином снег.

– Альбиков! Кожин! Прикройте! – закричал я в отчаянии.

Ответ пришел мгновенно – справа, из полуразрушенного трехэтажного здания, похожего на бывшую школу, ударила длинная, прицельная очередь из «МГ–34». Пули веером хлестнули по смотровым щелям и башне танка, заставив его резко затормозить. Приоткрытый командирский люк захлопнулся с громким лязгом.

Это был наш единственный шанс. Петя вскочил первым и, не разгибаясь, ринулся к покосившемуся забору. Я и Витя – следом. Мы нырнули в узкую щель между прогнившими досками, ощутив на спине жаркое дыхание выстрела из танковой пушки.

За забором нас ждал небольшой, засыпанный снегом и хламом двор. В его дальнем углу, за развалинами сарая, махал нам рукой Кожин. Проскочив через очередную узкую щель в досках, мы оказались в узком переулке, который привел нас к пожарной лестнице, по которой мы поднялись на крышу дома. Здесь за импровизированным бруствером из стропил и перекрученных листов кровельной жести, лежал Альбиков. От его снайперки тянуло сладковатым запахом горячей смазки. Хуршед методично, не спеша, по одному, вставлял в магазин патроны – из–за особенностей крепления оптического прицела «ПЕ» заряжать винтовку обоймами было невозможно. Скуластое лицо сержанта оставалось абсолютно спокойным, лишь темные глаза отслеживали все вокруг.

– Живые? – буркнул Хуршед, даже не оборачиваясь.

– Пока да, – ответил Петя, обессиленно прислонившись спиной к дымовой трубе. – Но немцы пустили в ход бронетехнику! Мы нарвались на танк. Эта железяка сейчас разнесет весь квартал.

– Не успеет, мы раньше сбежим, – просто сказал Альбиков, щелкнув затвором, загоняя в ствол новый патрон.

– Где капитан Мишанин? – спросил я, пытаясь оценить обстановку. Со стороны гостиницы «Москва» гремела непрерывная стрельба – там, судя по всему, шел полноценный бой.

– Серега с ребятами держит немцев на площади, не дает им организоваться, – ответил Кожин. – Но фрицы уже опомнились от первого шока. Стягивают силы со всего города.

– Нам тут долго не отсидеться, надо уходить, – сказал Валуев, доставая «ТТ». – Володя, куда мы должны были двигаться по плану?

– На южную окраину. Надо пробраться через этот двор и следующий переулок, потом выйти на улицу Советскую, – ответил Кожин, вытирая пот со лба грязным рукавом. – По ней можно двигаться от одного разрушенного дома к другому, там много укрытий.

– Володя, веди! – скомандовал Петя. – Хуршед, ты за ним. Ребятишки в середине. Я замыкаю.

Мы спустились с крыши по другой лестнице и двинулись на юг, скользя по обледенелому снегу, перепрыгивая через груды битого кирпича и обгоревшие бревна. Звуки боя создавали жуткую, сжимающую сердце какофонию. Кожин шел впереди, каждые десять–двадцать шагов замирая и прислушиваясь. Я чувствовал, как постепенно слабею. Контузия от взрыва, адреналиновый откат, усталость после прорыва через подвал давали о себе знать – в висках стучало, ноги стали ватными, во рту пересохло

Внезапно совсем близко, буквально за углом, вспыхнула перестрелка. Мы мгновенно забежали в ближайший подъезд и затаились. Перестрелка затихла через минуту, и теперь оттуда доносились крики боли и громкая ругань – фрицы схлестнулись друг с другом, потери понесли оба отряда.

– Сидим тихо! – прошептал Петя, поднимая руку. – Они не закончили.

Мы замерли. Из–за поворота двумя шеренгами вышли немецкие солдаты, настороженно зыркая во все стороны. Их было много – не меньше взвода. Немцы прошли мимо подъезда быстрым шагом, явно имея какую–то конкретную цель.

– Похоже, что нас начали искать по–взрослому, – прошептал Валуев. – Далеко нам не уйти.

Он был прав. Со всех сторон, из переулков и дворов, доносились крики на немецком, лязг гусениц, рев моторов. Немцы с каким–то диким ожесточением искали диверсантов. И они были смертельно опасны в этом своем озверении – не разбирая, стреляли по любой тени, по любому окну или двери, периодически попадая по своим.

– Укроемся в том доме! – предложил Володя, показав на отдельно стоящий небольшой двухэтажный особняк, явно дореволюционной постройки, стоящий к нам «задом» – узкой служебной дверью. Его стены, когда–то окрашенные в небесно–голубой цвет, теперь были покрыты копотью и следами от осколков – в палисаднике рядом виднелась воронка от авиационной бомбы. Резные деревянные наличники на окнах были частично сорваны, стекла выбиты, но в целом здание выглядело крепким.

Мы, недолго думая, ринулись к нему, вертя головами на все триста шестьдесят градусов. Повезло – проскочили буквально перед «носом» немцев – едва успели заскочить в выбитую взрывной волной дверь, как из соседнего переулка вышел новый вражеский отряд.

В холодной, темной прихожей воняло плесенью, гарью и чем–то сладковато–гнилостным. Петя сразу же пошел вглубь особнячка, проверяя комнаты. Альбиков занял позицию у выбитой двери, Кожин установил свой пулемет на подоконник соседнего окна.

Звук шагов в переулке приближался. Немцы, человек десять, целеустремленно топали куда–то по своим фашистским делам, даже не взглянув на наше укрытие. Мы облегченно выдохнули.

– Никого. И уже давно, еще до немецкого наступления, – доложил Валуев, вернувшись. – Фасад прямо на площадь выходит. Если подняться на второй этаж, будет отличный обзор во все стороны – можем занять круговую оборону и затаиться. До наступления темноты пара часов, пересидим.

– А потом уйдем вдоль Советской, как планировали! – добавил Кожин.

– Давайте поднимемся наверх, осмотримся, – предложил Альбиков.

Лестница, довольно широкая, с точеными деревянными балясинами, скрипела под нашим весом, и даже немного «гуляла», но выдержала. Второй этаж был разгромлен еще до падения в палисадник авиабомбы – мебель перевернута явно людьми, а не взрывной волной, шкафы взломаны, на стенах белеют квадратные пятна от снятых картин и зеркал. Но зато в окнах, выходящих на площадь перед гостиницей «Москва», каким–то чудом уцелели стекла. Мы осторожно подошли к ним.

Картина, открывшаяся нам с высоты, была одновременно ужасающей и… радующей. Площадь, еще утром представлявшая образцовый укрепрайон, теперь напоминала один из кругов ада. Стволы двух из четырех зениток «Flak 18/36» глядели в небо, остальные торчали в разные стороны. Возле гостиницы горел «Функваген», отбрасывая в серое небо густые клубы черного маслянистого дыма. Брустверы из мешков с песком были изрешечены пулями, многие мешки разорваны, и их содержимое, смешавшись со снегом и кровью, образовало бурые, отталкивающего вида, лужи. И повсюду, у пулеметных гнезд, возле орудий, между ящиками со снарядами валялись тела в серых шинелях. Десятки тел…

– Работа ребят Мишанина, – оценил Альбиков. – Меткие парни!

Действительно, большинство убитых были поражены в голову или в верхнюю часть груди – характерный признак огня снайперов. Капитан Мишанин и его бойцы выполнили свою задачу на отлично – уничтожили расчеты батареи зениток и проредили личный состав оборонительных позиций, посеяли панику и неразбериху.

И что особенно меня порадовало – в проломе стены гостиницы было совершенно безлюдно – никто и не пытался оказать помощь пострадавшим от взрыва офицерам. А на таком морозе все раненые неизбежно сдохнут в течение часа–двух. Даже добивать не нужно.

Сейчас на площади было относительно тихо. Похоже, что снайперы погибли или были вынуждены сменить позиции. С прилегающих улиц, опасливо пригибаясь, используя укрытия из мешков и разбитой техники, начали подтягиваться немецкие солдаты. Они двигались перебежками, группами по три–пять человек, занимая уцелевшие пулеметные точки, пытаясь наладить хоть какую–то оборону. Их действия были осторожными, нервными – они постоянно оглядывались, стреляли в сторону любого шороха.

– Все–таки очухались, сволочи, – пробормотал Кожин. – Сейчас начнут прочесывать дома.

– Сколько у нас патронов? – спросил Петя, не отрываясь от наблюдения за площадью.

Быстрый подсчет показал безрадостную картину. У Кожина оставалось одна полная «улитка» к «МГ–34». У Альбикова – две обоймы к винтовке и «ТТ» с одним магазином. У Виктора – «ППД» с почти пустым диском, да «Парабеллум». У меня – «Браунинг» и «Вальтер», в сумме штук сорок патронов. У Валуева – «ТТ» и «Наган» с глушителем, патронов тоже кот наплакал.

– Минут на десять боя, – резюмировал я. – Если повезет.

Тишина в особнячке стала звенящей, давящей. Мы слышали собственное дыхание, биение сердец. Снаружи доносились приглушенные команды. Фрицы оцепляли площадь по периметру.

– И что, будем сидеть, как мыши в западне, пока они нас не выкурят? – нервно спросил Кожин.

– Предлагаешь сделать вылазку? – хмыкнул Петя. – Пойти в атаку?

– Почему нет? – вспыхнул Владимир. – Все равно кончатся патроны. Уж лучше забрать с собой побольше этой нечисти.

– Не стоит, – вмешался Альбиков своим всегда тихим голосом. – Смерть должна быть осмысленной. Наша задача выполнена. Генералы убиты. Теперь надо просто… продержаться. Как можно дольше.

В этот момент снизу, с первого этажа, донесся громкий треск – кто–то грубо сдвинул входную дверь. Затем раздался топот нескольких пар сапог. Немцы вошли в дом.

Мы переглянулись. Без слов, синхронно, заняли позиции. Петя прижался к стене у самого верха лестницы, сжимая в руке «ТТ». Я встал напротив, с двумя пистолетами. Альбиков и Кожин остались у окон, Виктор присел у дальней стены, готовый поддержать огнем любую сторону.

– Hier! Frische Spuren im Schnee! – донеслось снизу. – Vorsicht! Sie könnten noch hier sein!

Послышались осторожные шаги по лестнице. Фрицы поднимались осторожно, проверяя каждую ступень. Я видел, как у Петра напряглись мышцы на шее, как его палец лег на спусковой крючок.

В проеме показалась каска. Затем плечи. Солдат с «Маузером–98к» наперевес замер, увидев Валуева. Выстрел Пети прозвучал громовым хлопком в замкнутом пространстве комнаты. Он попал немцу точно в лоб. С грохотом полетели вниз по ступеням каска и винтовка, тело фрица рухнуло на ступени и начало медленно сползать, но вдруг застряло, за что–то зацепившись, и загородило собой путь наверх. На первом этаже раздались крики ярости, затем началась беспорядочная стрельба. Пули выбивали из стен куски штукатурки, с сухим треском расщепляли балясины.

Мы не отвечали, сберегая патроны. И фрицы через минуту прекратили огонь. Но вместо пуль в проем лестницы влетела «колотушка».

– Граната! – заорал Петя и бросился в ближайшую комнату.

Я инстинктивно отпрыгнул назад, за дверной косяк. Раздался оглушительный в тесном помещении взрыв. Блеснула красно–оранжевая вспышка. По ушам долбануло спрессованным воздухом. Густое облако пыли и дыма заполнило все углы. Меня отшвырнуло к стене, я ударился плечом, ощутив приступ тошноты.

Когда зрение и слух начали возвращаться, я увидел, что лестничный марш частично обрушен. Деревянные ступени и перила превратились в щепки. Тело первого убитого немца исчезло. Но и путь для нового штурма был временно закрыт.

– Все живы? – прохрипел я, откашливаясь.

– Живой… – донеслось из комнаты, где укрылся Петя. Он выполз, весь в пыли, с рассеченной осколком щекой. – Суки… стараются…

– Я цел, – отозвался Альбиков, по–прежнему стоя у окна.

– Я тоже, – сказал Кожин, поправляя пулемет на подоконнике.

– Виктор? – обернулся я.

– Здесь я… – послышался слабый голос. Артамонов сидел, прислонившись к стене. Его левая рука была неестественно вывернута, из рукава сочилась кровь. – Кажется, осколок…

Мы перевязали его кое–как, разорвав на полоски подкладку моей немецкой шинели.

А немцы, убедившись, что граната не нанесла больших повреждений, применили другую тактику – открыли шквальный огонь по окнам со стороны площади. Пули градом забарабанили по стенам, выбивая остатки стекол, откалывая куски штукатурки и кирпича. Мы прижались к полу, укрываясь от «свистящей смерти».

– Игорь, – тихо позвал меня Альбиков, не отрывая взгляда от окна. – Смотри.

Я подполз к нему и осторожно выглянул наружу. Немцы на площади окончательно оправились. Они занимали уцелевшие укрытия, устанавливали пулеметы. К ним подтягивались новые подразделения. Их было много. Очень много. А напротив нашего особнячка собралась довольно большая группа – около роты.

– Готовят штурм, – констатировал Хуршед. – Сейчас пойдут со всех сторон.

Похоже, что наше везение кончилось – шансов не было. Вообще.

В этот момент я ощутил странное спокойствие. Страх куда–то ушел, оставив после себя лишь холодную пустоту и легкую, горькую грусть. Я сделал всё, что мог. Больше того – мы сделали невозможное. Мы убили двух высших немецких офицеров в самом сердце занятого ими города. Мы нанесли удар, который, возможно, изменит ход битвы за Москву. Да, мы умрем здесь, в этом небольшом смоленском доме. Но это будет достойная смерть.

– Ну что, пацаны, – сказал я, обводя взглядом товарищей. – Похоже, это наш последний бой. Для меня было честью сражаться плечом плечу с вами.

– Чего это тебя на пафос пробило, пионер? – усмехнулся Петя, но в его глазах не было насмешки. – Мне не стыдно помирать рядом с вами, парни.

– Давайте просто заберем с собой побольше этих тварей, – просто сказал Кожин, хлопнув по кожуху пулемета.

Альбиков молча кивнул. Виктор, бледный от потери крови, попытался улыбнуться.

И тут, сквозь грохот стрельбы пробился новый звук. Низкий, вибрирующий рокот мощных двигателей.

– Ребята… – прошептал я. – Вы слышите?

Все замерли, прислушиваясь. Гул нарастал, приближаясь со стороны улицы Ленина.

– Моторы… не немецкие, – сказал Петя, и в его голосе прозвучала безумная, сумасшедшая надежда. – Это… танковые дизели!

На площадь, снося остатки баррикады из мешков, ворвался, рассыпая фонтаны снега и земли, стремительный силуэт танка «Т–34», похожего в своем бело–сером пятнистом камуфляже на гигантского снежного барса. За первым танком почти сразу выкатился второй, а затем и третий.

Немцы, готовившиеся к штурму нашего дома, застыли в оцепенении, не в силах понять, откуда в самом центре оккупированного города появились советские танки. Первый «Т–34» выстрелил с ходу. Снаряд попал в зенитку «Flak 18/36». Орудие взлетело на воздух в огненном вихре из обломков и тел.

Танки, не снижая скорости, врезались в немецкие позиции, давя гусеницами пулеметные гнезда, и расстреливая в упор мечущихся солдат. Дизели яростно ревели, заглушая крики истребляемых немцев. Я стоял у окна, не в силах оторвать глаз от этой апокалиптической картины. Мои пальцы расслабленно разжались, пистолеты чуть не выпали из рук. По щеке медленно поползла горячая слеза. Потом вторая. Я не пытался их смахнуть. Я просто смотрел, и изнутри меня, обжигая горло, поднимался какой–то дикий, неконтролируемый, животный восторг, смешанный с невероятным, всепоглощающим облегчением.

– Наши… – хрипло прошептал Кожин, и его голос сорвался. – Боже ж ты мой… Наши…

Виктор пытался подняться, чтобы увидеть атаку наших танкистов. Альбиков молчал, но его рука, сжимавшая винтовку, дрожала. Петя стоял, широко расставив ноги, и смотрел на побоище, а на его суровом окровавленном лице играла чистая детская улыбка.

Разгром длился считанные минуты, но казалось, что время остановилось. К первым трем танкам присоединились новые силы – с улицы Ленина выскочили еще несколько «Т–34», а с них, прямо на ходу, начали спрыгивать десантники в белых маскировочных комбинезонах, с автоматами «ППШ» в руках. Они передвигались короткими перебежками, с криками «Ура!», расстреливая в упор короткими очередями ошеломленного противника, забрасывали гранатами укрытия.

Затем на площадь въехали несколько грузовиков «ЗиС–5» – те самые, ласково называемые солдатами «Захарами». Они резко затормозили, и из их кузовов, как горох, посыпались десятки новых бойцов в белых комбезах. Это была полноценная рота, с пулеметами «Максим» и минометами. Они развернулись цепью, довершая разгром деморализованного врага.

Бой стих так же быстро, как и начался. Уцелевшие немцы в панике разбегались по переулкам, бросая оружие. Танки, выпуская клубы сизого дыма из выхлопных труб, встали в центре площади, как грозные стражи. Десантники прочесывали территорию, добивая раненых фашистов, собирая трофеи.

Мы стояли у окон, охреневшие, не веря своим глазам. Это было чудо. Самое настоящее чудо – быстрый и кровавый разгром врага.

– Как… как они сюда прорвались? – наконец выдавил из себя Кожин.

– Немцы говорили, что русские танки утром пробили фронт южнее города, – вспомнил я слова молодого фельдфебеля.

– И, видимо, добрались до Смоленска за несколько часов! – хрипло сказал Петя.

Один из танков, скрежеща гусеницами, подъехал и встал метрах в десяти от нашего особняка. На его броне виднелись глубокие царапины. Башенный люк со скрипом открылся. Из него показалась фигура в синем комбинезоне. Танкист снял шлемофон, вытер потный, закопченный лоб рукавом, и огляделся. Его взгляд, усталый, но острый, скользнул по разрушенному фасаду гостиницы «Москва», затем упал на выбитые окна нашего «последнего оплота».

И в этот момент время для меня остановилось окончательно. Я узнал это лицо. Узнал высокий лоб, характерный разрез глаз, крючковатый нос, коротко подстриженные седые волосы.

– Батюшки… – ахнул Петя. – Да это же…

– Полковник Глейман, – закончил за него Альбиков.

Петр Дмитриевич что–то крикнул своим пехотинцам, указывая рукой на наш дом. Несколько бойцов в белых комбинезонах, с автоматами наизготовку, осторожно двинулись к крыльцу.

– Ребята, не двигайтесь! – скомандовал Петя. – Они могут убить нас на месте! Ведь на нас немецкая форма!

– Не убьют, – сказал я.

Я не знал, откуда во мне эта уверенность. Но я чувствовал ее всем нутром. Я спустился по полуразрушенной лестнице, шагая через обломки, и вышел на крыльцо, подставив лицо колючему, морозному ветру, несущему запах гари, крови и солярки.

Десантники в белых комбинезонах, увидев меня, мгновенно вскинули «ППШ». Я медленно поднял руки вверх, показывая, что безоружен. Полковник Глейман, стоя в люке своего танка, внимательно посмотрел на меня и вдруг выражение его лица изменилось. Он что–то скомандовал своим бойцам, и те, медленно опустив оружие, отступили на несколько шагов, хотя и оставались настороже.

Затем полковник быстро, но без суеты, выбрался из башни на надгусеничную полку, а с нее спрыгнул на заснеженную землю. Его походка была твердой, уверенной, несмотря на усталость. Он остановился в двух шагах, еще раз окинул меня взглядом с головы до ног – поняв, как мне показалось, все пережитое мной за эти страшные дни в Смоленске.

Потом прадед шагнул вперед, обнял меня, прижал к себе и тихо сказал прямо в ухо:

– Привет, сынок. Давно не виделись. Какой счёт?

Глава 27

31 декабря 1941 года

День

Холодный, пронизывающий ветер гулял по московским улицам, срывая с карнизов домов иней и колючую снежную пыль, шурша обледеневшей бумагой висящих на стенах плакатов с изображением «Родины–Матери». День был ясным, светлым, солнечным – небо напоминало выцветшую синюю косынку. Воздух пах морозом, дымом тысяч печных труб и едва уловимым, но знакомым каждому жителю Москвы «образца зимы 1941 года» запахом – тревожной смесью гари, машинного масла и человеческой усталости.

Я стоял на тротуаре, вглядываясь в знакомый до боли фасад моего родного дома на улице Горького. Пятиэтажный, с массивными карнизами, высокими окнами и строгими линиями, построенный еще до революции. В моей прошлой жизни, в восьмидесятых–девяностых, он казался монументальным и вечным. Сейчас, в сорок первом, дом выглядел суровым, как военный форт. Окна нижних этажей заложены мешками с песком, на остальных – кресты из бумажных лент, кое–где вместо стекла – фанера.

Я ощущал странную раздвоенность, будто смотрел на ожившую архивную фотографию. Эти тяжелые дубовые двери главного подъезда я с усилием толкал, когда шел в школу или в булочную на углу. А там, на третьем этаже, окно слева… была… а, вернее, будет моя комната. В которой я прожил почти двадцать лет, с 1981 по 2001 годы, вплоть до ранней смерти отца. А в «этой жизни» мне до сегодняшнего дня так и не представилась возможность посетить «родовое гнездо» – и вот первая «встреча».

За спиной раздался сдержанный кашель и тихий стук промерзших подошв сапог по утоптанному снегу. Я обернулся и окинул взглядом догоняющую меня компанию – Валуева, Альбикова, Кожина и моего прадеда Петра Дмитриевича. Мы встретились в Кремле на церемонии награждения два часа назад и после ее завершения решили по русскому обычаю «обмыть» ордена.

Меня наградили орденом «Красного Знамени». Уже вторым – первый я получил за участие в боевых действиях в сентябре на правом берегу Днепра, а двумя месяцами ранее мне вручили орден «Красной звезды» – за бои в июне 1941 года на Западной Украине возле города Острог.

Валуев и полковник Глейман тоже получили ордена «Красного знамени». Все остальные участники операции – ордена «Красной звезды». Кроме того моему прадеду по совокупности заслуг (прорыв фронта, освобождение Смоленска) присвоили очередное воинское звание – генерал–майора – на его черных петлицах сейчас сверкали две звездочки.

Мне казалось, что наш беспримерный успех вполне достоин награждения медалью «Золотая звезда» и звания «Герой Советского Союза», но идет сорок первый год – командование довольно скупо на награды. Ликвидация фон Бока и Гудериана получила широкое освещение в прессе (в том числе и в прессе союзников – США и Великобритании), поскольку это был первый достоверный случай физического устранения высших офицеров Вермахта. Но про личности непосредственных исполнителей в газетах традиционно не писали. К тому же способ убийства генералов при помощи взрывного устройства – по сути террористический. Командование сочло, что «Не комильфо» пиарить такое на весь мир. Официально заслугу уничтожения генералов приписали Красной Армии – без упоминания конкретных бойцов, а всей танковой дивизии полковника Глеймана.

В советских газетах написали так:

«В результате проведенной соединением полковника Г. операции, при поддержке группы Осназа НКВД, уничтожены высшие чины фашисткой Германии – командующий группой армий „Центр“ фельдмаршал Федор фон Бок и командир 1–й танковой армии генерал–полковник Гейнц Гудериан».

Из–за этих обстоятельств награждение хоть и прошло в Кремле, а награды вручал сам «Всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин, но церемония прошла довольно кулуарно, без присутствия общественности и корреспондентов. Пригласили только уцелевших участников событий – нас пятерых. Остальные лежали по госпиталям – капитан Мишанин получил тяжелое ранение, осколок в легкое, началось заражение крови. Врачи говорили, что шансов у него мало. Снайперы Славик Вихров и Толик Звягинцев словили по паре пуль в руки и ноги, но ребята молодые, здоровые – оклемаются. Сержант Сомов, к сожалению, погиб. Его нашли у разбитого пулемета, а вокруг – гора немецких трупов. Витя Артамонов отделался легче всех – уже потихоньку вставал с больничной койки и ковылял по коридорам, держась за стеночку.

– Чего застыл столбом, пионер? – спросил Петя Валуев. – Ты словно приведение увидел!

– Просто вспоминаю, – тихо ответил я. – Давно не был дома. Кажется, что сто лет прошло.

– Получается, что ты не был дома с самого начала июня, с момента отъезда на летние каникулы в мой полк, – быстро подсчитав дни, сказал Петр Дмитриевич. – Полгода прошло…

Он был прав. Ну, почти… Прошло шесть месяцев с того июньского утра четвертого дня войны, когда мое сознание перенеслось в тело шестнадцатилетнего паренька, лежащего на откосе железной дороги где–то под Ровно, возле горящего эшелона, прямо под бомбами немецких «стервятников». А ощущение – будто прожил целую жизнь.

Первые уничтоженные собственными руками оккупанты, массовое убийство немецкими танкистами беззащитных раненых детей, прорыв из вражеского окружения, поступление в Школу особого назначения («Сотку»), командировка в тыл противника на правом берегу Днепра для поиска прадеда, тяжелое ранение в печень, госпиталь, новая командировка в Смоленск, смерть прабабушки, взрыв в гостинице «Москва»… События этих шести месяцев мелькнули перед глазами, как кадры из чёрно–белого, но невероятно четкого и жестокого кино.

– Ну, парни, заходим, не стесняемся! – пригласил Пётр Дмитриевич, бросая окурок в снег. – Не на улице же награды обмывать.

Мы вошли в подъезд. Знакомый «запах детства» – старого дерева, пыли и еще чего–то неуловимого ударил в ноздри. Лестница с мраморными ступеньками и литыми чугунными балясинами, широкие дубовые перила, по которым когда–то так прикольно было съезжать… Все то же, но другое. Чище, новее, но и казённее. На стенах нет нацарапанных гвоздем надписей и дурацких рисунков, оставленных подростками, да и цвет краски другой – темно–зеленый вместо светло–синего.

Наша квартира была на третьем этаже. Дверь с номером «10». Прадед достал из кармана ключ – тяжелый, бронзовый – в «моё» время замок поменяли и ключ был тонким, «английским». Едва слышно скрипнув петлями, высокая толстая дверь распахнулась, за ней клубилась пыльная мгла. Петр Дмитриевич посторонился, пропуская меня вперед.

Я вошел и машинально протянул руку к выключателю – он оказался на привычном месте. Под потолком вспыхнула слабенькая двадцативаттная лампочка под абажуром из мутного стекла.

На стене узкой, но вытянутой прихожей – старая, знакомая мне когда–то до мельчайших трещин, а сейчас почти новая вешалка из темного полированного дерева. На ней висел светло–бежевый гражданский плащ прадеда и женское демисезонное пальто с каракулевым воротником, серое, элегантное. Рука сама потянулась, коснулась мягкого, холодного меха. Это было ее пальто. Надежды Васильевны. Моей прабабушки. Той, чьё окоченевшее тело мы с Петром Дмитриевичем подобрали во дворе штаба абвергруппы «Валли–3» после освобождения Смоленска. Я сжал зубы, заставив себя отвести руку.

– Проходи, сынок, не загораживай проход, – сказал прадед, мягко подталкивая меня в спину. – Стоишь, как на вахте. Ты дома, Игоряша, расслабься уже.

Он не догадывался, что для меня эта квартира одновременно родной дом и чужое место, словно сломанная машина времени, где каждый сантиметр полон призраков будущего.

Я снял ремень, сбросил шинель и шапку, привычным жестом повесил их на вешалку. Боевые товарищи последовали моему примеру. В узкой прихожей стало шумно от топота сапог, звона пряжек, приглушенных голосов. Я прошел дальше, в гостиную.

Большая, около тридцати «квадратов», комната с высоким потолком, два высоких окна, выходящие на улицу Горького, но без пластиковых стеклопакетов – массивные деревянные рамы, наглухо задраенные и заклеенные крест–накрест бумажными лентами. Яркие солнечные лучи, преломляясь в узорах инея на стеклах, заливали комнату теплым светом. У стены справа – возвышался монументальный диван. Не тот, «чешский», с продавленными поролоновыми подушками, обтянутый серой рогожкой, на котором я буду играть в «Нинтендо», а солидный, жесткий, обтянутый темно–зеленым репсом. У окна – то самое кресло–качалка, в котором через сорок лет будет любить дремать после воскресного обеда мой отец, Петр Игоревич, «одним глазком» посматривая по телевизору какую–нибудь дурацкую передачу. Ковер на полу – тоже «старый знакомый», только не потрепанный, с вытертым до дыр узором, а яркий, с сочными, восточными красками, с изображением каких–то сказочных птиц среди завитков.

На стене – не портрет бородатого Хэмингуэя в свитере с высоким «горлом», а большая, в тяжелой золоченой раме, картина – репродукция «Корабельной рощи» Шишкина. У каждой эпохи своя мода на искусство…

В изящном, светлом серванте, выполненном в стиле «арт–нуво», с резными колонками и стеклянными дверцами витрин, стояли знакомые мне с детства «безделушки», которые тогда казались старомодным хламом, а сейчас сияли новизной и были материальным символом мирной, благополучной, навсегда ушедшей довоенной жизни. Фарфоровые статуэтки: изящная балерина в пачке, замершая в арабеске и рядом – медвежонок с бочонком меда, наивный и трогательный. Набор хрустальных стопок с золотой каемкой – «горьковские». Хрустальная ваза для конфет, отражающая бледный зимний свет сотнями граней.

И фотография в деревянной рамке – молодая женщина с гладко зачесанными светло–русыми волосами, с ясными, очень добрыми и умными глазами, с легкой, застенчивой улыбкой на губах – Надежда Васильевна. Снимок был сделан до войны, в мирное время – именно его я видел потом в семейном альбоме. Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Я отвернулся, сжав кулаки, чувствуя, как по щекам, вопреки всей моей воле, катятся горячие слезы. Я быстро смахнул их рукавом гимнастерки.

– Куда продукты сгружать, хозяин? – голос Валуева вывел меня из оцепенения.

– Давайте на стол, парни! – скомандовал Петр Дмитриевич.

Прадед, последним снявший шинель и новенькую генеральскую папаху, сияя орденами на коверкотовой гимнастерке, жестом показал направление.

– Просторно у вас, товарищ генерал, – заметил Владимир Кожин, ставя сетки с провизией на стол. – У нас в коммуналке на семерых одна такая комната была.

– Это служебное жилье, – пояснил Пётр Дмитриевич, доставая из кармана галифе пачку «Казбека» и прикуривая. – Выделили, когда я в Академию Генштаба учиться поступил. Тогда, четыре года назад, очень много больших и хороших квартир освободилось. Наденьке… – он сделал глубокую затяжку, выпуская дым, – здесь очень нравилось.

Наступило недолгое, тягучее молчание. Парни вспомнили заснеженное кладбище на окраине Смоленска, где в братских могилах похоронили жертв недолгой фашисткой оккупации города, в том числе замученных насмерть в подвалах штаба «Валли–3». Я увидел, как сжались губы у Кожина, как потухла искорка в глазах у Пети. Альбиков просто опустил взгляд, разглядывая узор на ковре.

– Так, хватит киснуть, – первым опомнился генерал. – Мы собрались не для того, чтобы грустить. Разворачивай кульки, Володя. Игорь, ты как хозяин, доставай посуду, накрывай на стол.