Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 14

17 декабря 1941 года

Вечер

Я резко обернулся, вскидывая автомат. На лестничной площадке между первым и вторым этажами, стояла высокая, плотно сбитая фигура в белом маскировочном комбинезоне, испачканном кирпичной крошкой и серой известковой пылью. Висящий на груди «ППД» казался игрушечным. Знакомые серые глаза смотрели на меня из–под надвинутой на лоб шапки–ушанки с едва уловимой усмешкой.

– Петя?.. Валуев⁈ – прохрипел я. Внутри все перевернулось, сжатая в кулак ярость и горечь на миг отпустили, уступив место дикому, всепоглощающему облегчению. – Блин… Да как ты тут очутился⁈

– Стреляли… – усмехнулся Валуев.

Из меня словно стержень вынули – навалилась дичайшая слабость, колени подогнулись и я буквально «стёк» на пол.

– Эй, пионер, ты это чего? – озабоченно спросил Валуев, спускаясь ко мне. – Не время рассиживаться! Валить надо! Сейчас тут станет очень жарко! Фрицы очухаются и стянут по наши души все наличные силы. Мы такое осиное гнездо растормошили…

Валуев, спустившись, схватил меня под локоть и легко, как пустой мешок, вздёрнул на ноги.

– Держись, пионер, не раскисай! – пробурчал он, подталкивая меня к выходу из подъезда. И добавил с братской заботой в голосе: – Довели парня, суки… Сам идти сможешь, Игорь? Или помочь?

Я, превозмогая ноющую боль во всем теле и жуткую слабость, сделал несколько шагов. Каждый шаг давался с трудом, в висках стучало, перед глазами плыли темные пятна. Но постепенно я «разошелся» (то есть – «расходился») и начал передвигаться гораздо бодрее.

Мы спустились к «черному ходу», по узкому, пахнущему кошачьей мочой коридору, вышли во двор–колодец и через пролом в кирпичной ограде выбрались на узкую, совершенно пустынную улочку. Слева, метрах в ста, из–за крыш поднимался густой черный дым – что–то горело возле здания штаба Абвергруппы. Справа улица упиралась в свежую, дымящуюся груду развалин – прямое попадание авиабомбы превратило двухэтажный особняк в бесформенную кучу кирпича, из которой торчали расщепленные деревянные балки. Воздух здесь был едким, пропитанным гарью и известковой пылью. Снег вокруг почернел, усыпанный пеплом, мельчайшими осколками стекла и щепками.

– Бежим туда, в переулок за завалом, – скомандовал Валуев, и мы, пригнувшись, рванули через открытое пространство.

Ноги вязли в рыхлом снегу, смешанном с мусором, дыхание сбивалось, рана в боку горела огнем. Но я бежал, слепо следуя за широкой спиной сержанта. Мы нырнули в узкий проход между грудой кирпича и уцелевшей стеной соседнего дома, оказавшись в настоящем лабиринте – переулок был завален обломками так, что местами приходилось пробираться ползком. Валуев двигался с кошачьей грацией, несмотря на свой рост, без колебаний выбирая самый удобный путь.

– Это мы, кстати, навели шороху, – бросил он через плечо, без натуги приподнимая обгоревшую балку, чтобы я смог протиснуться. – Вадик Ерке сказал, что в этом квартале несколько немецких штабов разместилось. Мы по рации координаты передали. Два часа дня, солнечно – идеальные условия для «сталинских соколов». Отработал, как мне показалось, целый полк «Пе–2».

– Выбрался, стало быть, Вадим? – задыхаясь от быстрого движения, с трудом выдавил я. – Ты, значит, из группы эвакуации?

– Выбрался. И Кожин с ним, – ответил Валуев. – Не переживай, груз уже должен быть в безопасности. А теперь прикрой варежку и беги, а то…

Он не закончил. Сзади, со стороны улицы, где мы были минуту назад, донесся крик на немецком.

– Halt! Halt, oder ich schieße!

И тут же за спиной грохнули винтовочные выстрелы, а над головой просвистело несколько пуль. Похоже, фрицы засекли наше бегство.

– Вон, в ту подворотню! – Валуев резко сменил направление, толкнув меня в сторону едва заметного в стене темного проема.

Мы влетели в него, оказавшись в крохотном, заваленным мусором дворике: два глухих брандмауэра, одна запертая дверь в подвал, высокий деревянный забор. Тупик. Но Валуев не растерялся. Он подбежал к забору, сложил руки замком.

– Давай, быстро! Перемахнем на ту сторону!

Я вставил ногу в его руки, он рывком подбросил меня так, что я практически перелетел через двухметровый забор, едва коснувшись его верха, и рухнул в сугроб с другой стороны. Через секунду рядом, легко и бесшумно, как пушинка, приземлился Валуев. Он даже не запыхался.

– Бежим дальше. Немного осталось, – буркнул сержант. – До точки сбора метров восемьсот.

Но эти проклятые метры стали для меня последним испытанием. Мир начал уплывать. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Ноги стали ватными, каждый шаг давался невероятным усилием. Темные пятна перед глазами слились в сплошную черную пелену. Я увидел, как Валуев оборачивается, его лицо искажается беспокойством, его губы что–то говорят, но я уже не слышу. В боку вспыхнула такая адская, разрывающая боль, словно там рванула граната. Последнее, что я почувствовал – падение на грязный снег, а потом – сильные руки, подхватившие меня, как ребенка. Потом сознание, наконец, сдалось, погрузившись в омут беспамятства.

Очнулся я от приятного тепла, впервые после выезда из «Сотки». Открыв глаза, увидел над собой низкий потолок, сложенный из крупных, ровных известняковых плит, абсолютно сухой, без малейших признаков плесени и потеков. В воздухе пахло пылью и дымом костра. Я лежал на стопке старых, трухлявых от времени досок, закутанный по самое горло грубыми солдатскими одеялами.

Приподнявшись на своем «ложе», я огляделся и понял, что нахожусь в каком–то очередном подвале. Помещение без окон было довольно просторным – площадью метров пятьдесят. Рядом со штабелем досок стояло ржавое дырявое ведро, в котором горел бездымный костерок. В его свете были видны аккуратно сложенные вдоль стены ящики с надписями «Гвозди» и «Скобы», несколько небольших бочек, и сидевший у низкой входной двери Петя Валуев.

– О, воскрес наш страдалец, – заметив мое пробуждение, с наигранным весельем сказал Валуев. – Ну и напугал же ты меня! Я уже подумал, что ты «кони двинул».

– Не дождетесь! – хрипло выдавил я.

– На, попей! – Петя встал и сунул мне в руки флягу.

В ней оказалась не вода, а холодный чай, очень сладкий и крепкий. Жадно вылакав половину, я благодарно кивнул и снова откинулся на доски.

– Вижу, Игоряша, досталось тебе… – с сочувствием в голосе, сказал Петя. – Жаль, но не смогу тебе пообещать, что всё закончилось. Ради возвращения придется хорошенько напрячься.

– Покой нам только снится, – глухо ответил я. – На том свете отдохнем!

– Тебя били? Пытали? – после длинной паузы спросил Валуев.

Я долго молчал, вспоминая события сегодняшнего дня.

– Лично меня – нет. Для того, чтобы меня сломать, на моих глазах мучали мою маму, Надежду Васильевну Глейман… – наконец выдавил я, чувствуя, как по щекам снова предательски текут слезы. – Она погибла. Ее тело сейчас лежит во дворе штаба Абвергруппы.

И я, запинаясь и непроизвольно всхлипывая, рассказал Пете всё, что произошло со мной этим утром – про лощеного абверовца Вольфганга фон Вондерера, про его грязные «психологические» приемчики, про отчаянный самоубийственный бросок Надежды Васильевны. Про то, как увидел ее окоченевшее тело в длинном ряду расстрелянных пленных. Про то, что мне не хочется жить…

Валуев, откинув капюшон и сняв шапку, рукавом вытер со лба пот. Его широкое, скуластое лицо, «украшенное» свежими царапинами на мгновение попало в конус света от импровизированного «светильника» на полу – в глазах было столько печали и сочувствия, словно он сам пережил все эти ужасы.

– Сильно тебе досталось, Игорь, – тихо сказал он, не глядя на меня. – А твоя мать – настоящая русская женщина. Даже своей смертью сумела опозорить Вондерера. Но тебе обязательно нужно добить эту сволочь! Поэтому бросай эти упаднические мысли! Ты нам нужен живым и здоровым! Потому что таких «вондереров» у немчуры – каждый второй! И нам без тебя с их отстрелом не справиться.

– Был у меня один личный счет, к немецкому танкисту, я его закрыл. А теперь, выходит, открылся новый? – я горько усмехнулся. – Впрочем, этому гаду уже неплохо досталось.

– Да, без носа он станет настоящим посмешищем для коллег, – сказал Валуев, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. – Будет что вспомнить, гадюке.

Похлопав меня по руке успокаивающим жестом, сержант вернулся на свое место и принялся набивать патронами диск автомата. Движения его больших ладоней были медленными и точными.

– Где это мы? – спросил я, бесцельно разглядывая потолок, на котором плясали красные отсветы костерка.

– На точке сбора, – ответил Валуев, не отрываясь от работы. – Подвал старого пакгауза у железнодорожных путей, на отшибе. Немцев в округе нет. Сидим, ждем. Скоро подойдут остальные.

– Остальные? – переспросил я, с трудом приподнимаясь на локтях. Одеяло сползло, и прохладный воздух коснулся груди.

– Хуршед Альбиков и Володя Кожин, – Валуев закончил вставлять патроны, поставил на свое место крышку диска, взвел пружину и засунул магазин в чехол на поясе. – Ты есть хочешь? Могу разогреть тушенку.

– Спасибо, с удовольствием, – сказал я, пытаясь улыбнуться. – А ты… как ты вообще тут оказался?

– Да всё, как обычно – командование приказало! Сам бы я ни за что в такую жопу не полез. Потому что холод не люблю! – пошутил Валуев, доставая из мешка банку консервов. – Вообще–то мы под Лугой были, это в Ленинградской области. Как раз из рейда по немецким тылам вернулись. Пять суток по болотам лазили, связь резали, офицеров отстреливали, склады жгли. И только отдохнуть собирались, как – бац! Новое задание: встретить под Смоленском Вадима Ерке, Игоря Глеймана и Виктора Артамонова. Я вас всех, видите ли, в лицо прекрасно знаю и смогу опознать при встрече. Правда, всего для вашей встречи три группы подготовили. Нас прошлой ночью прямо из–под Луги самолетом сюда забросили. Приземлились жёстко, в снег по пояс, но целы.

Он умолк, прислушиваясь. Я тоже замер. За дверцей почудился какой–то шум, затем послышался осторожный, но четкий стук – три быстрых, два медленных удара. Валуев кивнул и, шагнув к входу, отодвинул засов.

– Прошу входите, гости дорогие, – с привычной шутливостью пригласил Петя, – мы вас заждались.

Низкая дверь со скрипом отворилась, впустив в подвал струю морозного воздуха и двух человек. Первым появился сержант Госбезопасности Хуршед Альбиков. Его худощавая фигура в белом комбинезоне скользнула внутрь бесшумно, как призрак. На его руках «покоилась», словно младенец в люльке, замотанная грязным бинтом «мосинка» с оптическим прицелом. Смуглое, с тонкими азиатскими чертами лицо излучало привычное спокойствие, но в темных, раскосых глазах мелькнула тихая, но явная радость при виде меня.

– Игорек, живой! – Альбиков подошел, сдержанно улыбнулся и дружески хлопнул по плечу. – Давно не виделись!

– Привет, Хуршед! – я тоже был рад увидеть товарища. – Всего три месяца прошло! А кажется, что целая жизнь.

Следом за сержантом, сбивчиво дыша, ввалился Володя Кожин. Он тащил пулемет «МГ–34», со сложенными сошками, через его плечо были перекинуты ленты с патронами. Увидев меня Кожин улыбнулся широко, в отличие от сдержанного Альбикова, и усталость мгновенно слетела с его осунувшегося, бледного лица.

– Игорь! Черт, да ты цел! – выдохнул он, аккуратно прислонив пулемет к стене. – Честно, я уже и не надеялся…

– В смысле, цел? Целый комплект костей, правда, все со смещением, – я попытался пошутить, но на глазах опять навернулись слезы. – Парни, как же я рад вас всех видеть! Это же вы в переулке фрицев, как глухарей, щелкали? Пулеметчик прижимал, снайпер бил во фланг?

Кожин кивнул, все еще улыбаясь, но тут в его взгляде появилась какая–то тень.

– Игорь, прости меня. За то, что утром… мы с Вадимом тебя бросили, – Володя замолчал, опустив глаза. – Мы должны были уйти. Это чертов портфель… Вадим сказал, что… он важнее всего.

Кожин сказал это, мучительно выжимая из себя слова. Я посмотрел на его перепачканное сажей и побелкой лицо, на его исцарапанные до крови кулаки и твердо произнес в ответ:

– Володя, вы все сделали правильно. Задание на первом месте. Это жестоко, но это закон нашей работы. Я сам виноват, что полез так нагло, не осмотрев там всё предварительно. Выжил – и хорошо. Скажи мне лучше: что с Ерке? Что с портфелем?

Кожин облегченно вздохнул, видимо, сбросив с души тяжелый груз. Он присел на бочку рядом с Валуевым, который уже вскрыл банку тушенки и пристраивал ее над костерком, подбросив в него сухих щепок.

– Мы с Вадимом еле выбрались, – начал рассказывать Кожин. – Он истекал кровью, а у меня все плыло перед глазами. Но все–таки сумели удрать из города на мотоцикле – пробирались по переулкам, по дворам, по огородам. Повезло, что немцы только главные улицы и выходы из Смоленска контролируют. Мы буквально просочились, как вода сквозь сито. Заехали в лес, загнали мотоцикл в овраг и дальше пошли пешком. Вадим совсем ослаб, я его почти на себе тащил. Он бредил, температура поднялась. К счастью, всего километра через два, у разрушенного моста через ручей, мы натолкнулись на «секрет», в котором сидели Петр и Хуршед. Они сразу узнали Ерке и привели нас к своей группе.

– Ребятам повезло, что командир группы решил наблюдательный пост к мостику выдвинуть, и меня с Хуршедом для этого дела отрядил, – пояснил Валуев, помешивая длинной щепочкой мясо в банке. – Когда они на нас вышли. Ерке уже был в полубессознательном состоянии, но портфель прижимал к груди, как младенца.

– Володя нам сразу рассказал, что ты в плен попал, и, возможно, что к Абверу, – добавил Альбиков. – И мы с Петькой сразу предложили командиру за тобой вернуться. Но он был против – говорил, что нужно срочно вывозить груз, а тебя, Игорь, уже не спасти, это будет бессмысленная гибель людей. Но Петьку было не остановить…

– Я предложил командиру расширить задачу: пока основные силы группы будут сопровождать Ерке и груз к точкеэвакуации, мы с Хуршедом проникнем в Смоленск и попытаемся тебя освободить, – спокойно, без тени пафоса или хвастовства, сказал Валуев. – Командир ругался, кричал, что мы самоубийцы, но, в итоге, с нашими доводами согласился и санкционировал рейд. Кожин сказал, что пойдет с нами, поскольку знает город и проводит точно до нужного места.

– Вся группа Осназа, вместе с раненым Ерке и портфелем, ушла на юго–запад, – снова добавил Альбиков, тщательно протирая чистой ветошью оптический прицел «ПЕ». – Там, километров за пятьдесят от города, в районе деревни Дубки, за ними должен прилететь «кукурузник», У–2. Они выйдут к точке эвакуации завтра на рассвете.

– А мы втроем, – Кожин кивнул на Валуева и Альбикова, – забрали «Цюндапп» из оврага, и вернулись в город. Было это уже около полудня. Петр предварительно по рации запросил удар бомбардировщиков по координатам, которые Ерке указал. Налёт назначили на два часа дня. Мы хорошо подготовились: нашли подходящие для огневых точек места, пути подхода и отхода. Хуршед выбрал идеальную позицию для снайпера на чердаке дома напротив. Я с пулеметом засел в развалинах соседнего строения.

– Авиация отработала четко, – кивнул Валуев, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. – Как только бомбежка закончилась, и дым немного рассеялся, мы пошли на штурм. План был простой – Кожин пулеметным огнем прижимает пехоту, Альбиков под шумок выносит офицеров, а я проникаю внутрь, ищу тебя и вывожу. Но едва мы начали, как видим – из подворотни выскакивает какое–то… чучело. Вроде бы немецкий офицер, но весь в грязи, в пыли, в каких–то бурых пятнах, лицо черное, без фуражки. При этом человек держит в руках «МП–40». Я сразу подумал – может, это и есть наш пионер? Так и вышло!

Они закончили свой рассказ, и в подвале наступила тишина, нарушаемая лишь шкворчанием тушенки в банке. Я лежал, глядя в потолок, пытаясь осмыслить весь этот водоворот событий. Парни рисковали своими жизнями, чтобы вытащить меня, спасти меня. Значит, мне нужно срочно взять себя в руки и прекратить думать о самоубийстве. Нужно было жить. Чтобы отомстить. Чтобы выполнить долг.

– Спасибо, братцы, – сказал я наконец. – Ребята… Петя, Хуршед, Володя… Вы… Вы все чертовы герои и идиоты одновременно. Вы же из–за меня…

– Заткнись, пионер, – беззлобно, но твердо оборвал меня Валуев. – Мы бы поступили аналогично не только из–за тебя. Так что не зазнавайся. Да и ты нас не бросил. На, вот, держи тушняк, ешь! Передохнем до наступления темноты и отправимся в путь. Немцы, хоть и получили по зубам, но скоро оправятся и начнут прочесывание города. Если мы напряжемся, то сможем догнать нашу группу. Они будут ждать нас у Дубков до завтрашнего вечера.

Он протянул мне горячую банку и ложку. Пар от тушенки ударил в лицо, и в этом простом, земном запахе было что-то невероятно живительное. Я взял банку, и впервые за этот бесконечный день почувствовал не боль и ненависть, а голод. Настоящий, звериный голод человека, который хочет жить и идти дальше.

Глава 15

17 декабря 1941 года

Ночь

Поев и выпив холодного чая из фляжки, я немного «отмяк» – бок перестало жечь огнем, лишь слегка саднили многочисленные ушибы.

– Оклемался, пионер? – заботливо спросил Валуев. – Вижу – порозовел… Давай я тебя осмотрю, скидывай одёжку!

Я скинул шинель, пропитанную замерзшей грязью, расстегнул мундир и задрал нижнюю рубаху.

– Ну, рана не открылась, рубец выглядит зажившим! – подсвечивая себе электрическим фонариком, объявил «вердикт» Петя. – Хотя, конечно, тут такой жуткий синячище, словно ты под поезд угодил! Может быть и внутреннее кровотечение, но ты, вроде, бодрячком пока, пульс нормальный, бледность после еды прошла.

– Буду жить, доктор? – шутливо спросил я.

– Всенепременно, батенька! – в тон мне ответил сержант. – Можете одеваться.

– Пойду, гляну, что на улице творится, – вдруг сказал Альбиков, поднимаясь с места. – Время – шесть вечера, уже полностью стемнело.

Мы с Валуевым переглянулись. Петр кивнул, коротко и деловито.

– Ладно, Хуршед. Только предельно осторожно! Просто посмотри издалека.

Альбиков, не проронив больше ни слова, подхватил свою снайперку, и тенью скользнул к выходу. Дверь приоткрылась на ширину пары ладоней – в подвал немедленно хлынул поток холодного воздуха. Фигура Хуршеда каким–то нереальным образом просочилась в эту узкую щель, а мы остались в полумгле, нарушаемой лишь слабым свечением остывающих углей в ведре.

Чтобы не дать мозгу снова вернуться к «упадническим» мыслям, я занялся самым простым делом – попытался привести в порядок обмундирование. Но задача оказалась трудновыполнимой.

Мундир, к моему удивлению, сохранил относительную чистоту – лишь въевшаяся в ткань воротника серая пыль от штукатурки выдавала его «износ». А вот все остальное… Шинель от ворота до подола оказалась буквально пропитана всеми видами грязи, которые встретились мне на пути: рыжей глиной, кирпичной крошкой, известкой, нечистотами из подвала, кровью врагов. Я попытался пальцем отскоблить хотя бы небольшой участок на лацкане, но лишь оставил на сукне жирный, глянцево–черный след. Стало ясно, что тут даже щетка не поможет, найдись она случайно поблизости – шинель надо было замачивать на несколько часов, а потом долго и вдумчиво стирать с мылом. В полевых условиях, зимой, при двадцатиградусном морозе, это было равносильно попытке построить мост через Днепр голыми руками. Брюки выглядели не лучше – ткань на коленях от грязи стала жёсткой, как картон.

– Ты чего кривишься, пионер? Неужели на парад собирался? – спросил Валуев, наблюдая за моими бесплодными потугами.

– Да какой, на хрен, парад, – буркнул я, с отвращением отшвыривая шинель. – В таком виде меня любой немецкий патруль на месте пристрелит. К тому же она теперь вообще не греет.

– В мундирчике ты по такому морозу далеко не уйдешь! И не от ран сдохнешь, а от воспаления легких! – сказал Валуев, задумчиво посмотрев на Кожина. – Надо по окрестностям пошарить, вдруг что–нибудь подходящее найдем. Володя, ты город лучше всех знаешь – займешься?

– Конечно! – сразу согласился Кожин, вставая с ящика. – Я в пустых домах и квартирах много брошенной одежды видел. Люди бежали в спешке. Пойду, поищу!

– И шапку для него какую–нибудь найди! – в спину Кожину крикнул Валуев. – А то уши отморозит! И не задерживайся, даю тебе два часа!

Первым, примерно в девять вечера, вернулся Альбиков.

– Всё плохо, – сказал он сразу, без предисловий. – Немцы стоят на ушах. Взяли под контроль не только главные улицы, но и второстепенные. Регулярно запускают осветительные ракеты. На всех перекрёстках – укрепленные блокпосты. Между ними курсируют моторизованные патрули. Два–три мотоцикла с колясками, на каждом по пулемету «МГ–34». Стреляют на любой шорох, на любую тень.

Он помолчал, давая нам осознать масштаб происходящего.

– Как предлагаешь выходить? – спросил Валуев.

– Вдоль железной дороги, – предложил Хуршед. – Она идет точно на запад, и возле нее есть укрытия – сама насыпь, будки, разбитые вагоны и паровозы. На окраине города возле нее наверняка стоят посты, я точно не знаю, так далеко не ходил, но, думаю, разберемся на месте.

– Хорошо, – коротко кивнул Валуев и посмотрел на меня. – Пионер, пешком дойдешь?

Я поднялся. Все мышцы болели, в боку слегка припекало, но голова была ясной.

– Готов. Ноги держат. Пешком – так пешком!

– Орел! – шутливо похвалил Валуев. – Ладно, дождемся Кожина и потопаем. Ориентировочно – около полуночи. Не могут же немцы, как наскипидаренные, сутки напролет бегать. Наверняка ночью активность снизят.

Володя, вернувшийся глубокой ночью, развеял надежды Валуева.

– Фрицы словно с цепи сорвались! – объявил он с порога. – В городе какая–то новая воинская часть появилась – на технике неизвестные мне тактические значки. Они патрулируют улицы на бронетранспортерах. Святят поисковыми фарами во дворы и переулки, стреляют на каждый шорох. Меня чуть не подстрелили, пришлось на чердаке два часа отсиживаться. Но одежду для Игоря я нашел.

Кожин достал из объемистого мешка валенки, тулуп из овчины, лохматую шапку–папаху.

– Спасибо, Володя, – искренне поблагодарил я, скидывая одеяло, в которое кутался. – Теперь я точно дойду куда надо.

– Если злые фрицы не помешают! – без прежнего веселья сказал Валуев, улыбаясь только кончиками губ. – И чего они так переполошились? Ну, подумаешь, какой–то шпион сбежал!

– Мое отсутствие вообще могли не заметить – после авианалёта им явно не до меня было! – добавил я, облачившись в теплую одежду, пахнущую махоркой и почему–то сеном, словно Кожин нашел ее на сеновале. Сапоги я предусмотрительно убрал в мешок – не выбрасывать же сшитую по мерке роскошную обувь.

– Да и сам авиаудар вряд ли мог повлиять на активность патрулей, – задумчиво сказал Альбиков. – Мне кажется, что вся эта нездоровая движуха – не из–за нас.

– Ты думаешь, что немцы кого–то еще ловят? Русских диверсантов, про которых мы не знаем? – предположил я. – Володь, ты в Смоленске с самого начала оккупации – видел еще кого–то из наших?

– В первый день в городе оставалось несколько десятков разрозненных подразделений, численностью до тридцати человек, – ответил Кожин. – Но к вечеру большинство из них прорвались с боем на южном фасе окружения, где завеса фрицев не такая плотная. К тому моменту, как ты с Артамоновым меня нашел, в Смоленске оставались еще десятки красноармейцев. Но активными были только бойцы разведроты Мишанина. Остальные предпочитали потихоньку выбираться к своим, не вступая в перестрелки с врагом.

– Ловят не конкретно нас, а абстрактных русских диверсантов, пустивших немчуре много крови. Но нам от этого не легче! – сказал Валуев. – Выступаем прямо сейчас, чтобы успеть до рассвета уйти подальше.

Петя перевернул ржавое ведро, тщательно затоптал последние тлеющие угольки, и мы, один за другим, выбрались на поверхность.

Воздух снаружи был сухим и морозным. После спертой атмосферы подвала он казался невероятно чистым и «вкусным». Небо было безоблачным, усеянным мириадами звезд. Тонкий серпик «старого» месяца висел низко над горизонтом, заливая мир призрачным, синевато–белым светом – каждый дом, каждое дерево отбрасывали резкую, черную тень. Эта неестественная, яркая картинка показалась мне страшнее кромешной тьмы.

Мы двинулись цепочкой, поддерживая дистанцию в десять–пятнадцать шагов. Впереди бесшумно скользил Альбиков. За топал шел Кожин, несущий пулемет «МГ–34». Потом шел я, с «МП–40», похожий, в своей папахе и тулупе, на классическое изображение советского партизана с плаката (только без бороды). Замыкал шествие Валуев, напоминая своей мощной фигурой вставшего на задние лапы медведя.

Мы быстро дошли до железнодорожных путей. Справа темнели длинные, низкие корпуса кирпичных пакгаузов, их разбитые окна смотрели на нас, как глазницы черепов. Слева начинался «частный сектор» – окраинный район Смоленска, застроенный одноэтажными, в основном деревянными домами, обшитыми тесом, иногда даже оштукатуренными, под двускатными жестяными или шиферными кровлями, с небольшими, огороженными заборами подворьями, сарайчиками, и огородами. Район явно пострадал меньше центра – большинство строений стояли целыми, лишь кое–где виднелись сгоревшие остовы или следы от попаданий снарядов.

Мы двинулись вдоль железнодорожной колеи, в паре десятков метров от нее, ниже насыпи, чтобы не «светиться». Шли крайне осторожно: Альбиков то и дело замирал, превращаясь в статую, и лишь легкий поворот головы указывал, что он вслушивается в ночь. Потом следовал жест рукой – и мы снова медленно шагали вперед. Его слух улавливал то, что было недоступно нам: далекий скрип снега под чьими–то ботинками, приглушенный лай собаки за три улицы, едва уловимую вибрацию земли от транспорта.

Так мы прошли, наверное, полтора километра. Подворья одноэтажных домов слева стояли плотно, забор к забору, образуя сплошную стену. И тут Альбиков резко присел, а затем лег на живот, махнув нам рукой. Мы все мгновенно упали в сухой, колючий бурьян у насыпи.

Сначала я ничего не услышал, лишь ощутил слабую, ритмичную дрожь земли. Потом до меня донесся нарастающий гул. Из–за поворота путей, метров за четыреста впереди, выползли два тусклых световых пятна. За ними угадывался угловатый силуэт.

– Бронетранспортер, – пробурчал Валуев, подползший ближе. Его дыхание парило белыми облачками. – Похоже на « Sd.Kfz. 251». Едут вдоль путей, проверяют. Прут, суки, прямо по сугробам.

Тут на броневике включили небольшой прожектор. Луч света скользнул по засыпанным снегом рельсам, прополз по откосу насыпи, осветил перевернутую платформу неподалеку. На платформе луч задержался, словно тщательно обнюхивая находку.

– Они сейчас будут здесь! Оставаться на месте – верная смерть! – тихо, но четко произнес Валуев. – Бежим к домам слева!

Мы по глубокому снегу рванули к забору ближайшего подворья, слыша, как фрицы не бронетраспортере, исследовав платформу, продолжили движение в нашу сторону. Счет пошел на секунды – еще немного и луч прожектора упадет на нас. Мы едва успели – последним, перемахнув заборчик, скрылся за углом сарайчика Альбиков.

Мы не стали останавливаться в этом дворе, поскольку фрицы из патруля сразу увидят наши следы на снегу, как только доедут сюда. Перебежав огород и обогнув дом, мы нырнули в лабиринт приусадебных участков. Здесь было темнее – лунный свет едва проникал в узкие промежутки между заборами. Улочки были немощеными, да и неезжеными – лишь узкая тропинка посередине, протоптанная немногочисленными пешеходами. Минуты через две сзади раздались пулеметные очереди – патруль увидел наши следы у железной дороги и принялся обстреливать ближайшие подворья. «Обрабатывали» вдумчиво – из двух пулеметов, длинными очередями, не жалея патронов. Закончили, только выпустив штук по двести пуль на каждый ствол.

Но наступившая тишина оказалась обманчивой – почти сразу с ближайшей улицы донесся тарахтящий звук мотоциклетных моторов. Мы рухнули в сугроб у стены ближайшего дома и замерли. Из–за угла, метрах в семидесяти, вынырнули два «Цюндаппа». На первом, в коляске, четко вырисовывался силуэт пулемета «МГ–34». Мотоциклы ехали довольно медленно, с трудом пробивая себе колею, лунный свет серебрил спины солдат, блестел на касках. Стрелок в коляске беспокойно водил стволом из стороны в сторону, вглядываясь в темноту дворов. Немцы проехали мимо и скрылись за следующим поворотом.

– По улицам не пройти, засекут, серьезно они за дело взялись, – пробормотал Валуев. – Придется уходить огородами.

Мы двинулись по задворкам, перелезая через невысокие, покосившиеся заборы из штакетника или горбыля, огибая сараюшки, пролезая через штабели дровников. Это оказалось мучительно трудно. Снег во дворах лежал нетронутый, глубокий, выше колена. Каждый шаг требовал огромных усилий, мы проваливались в какие–то ямы, спотыкались о грядки и скрытый под снегом брошенный хозяйственный скарб. Через час таких мучений мы были измотаны до предела. Руки и лица обжигал ледяной ветерок, а одежда пропиталась потом.

Но городская черта, казалось, была уже близка. Одноэтажные дома стали стоять чуть свободнее, между ними появились небольшие пустыри, заросшие бурьяном. И вот, за последним рядом строений, открылось огромное, белое, абсолютно ровное поле, уходящее к темной, неровной полосе леса на горизонте. До леса, на глаз, было около двух километров. Две тысячи метров открытого пространства, ярко освещенного луной. Снег на поле лежал ровным, нетронутым покрывалом, сверкая миллиардами крошечных кристалликов. Ни дороги, ни тропинки – чистая, девственная белизна.

Мы присели в глубокой тени большого сарая, чтобы отдышаться и решить, что делать дальше.

– Все как на ладони, – прошептал Валуев, и в его голосе впервые прозвучало сомнение. – Бежать – мишени в тире. Ползти – все равно заметят.

– Но назад дороги нет, Петя, – ответил Альбиков. – Пойдем цепочкой, по одному, с большими интервалами. Тогда будет шанс, что даже если засекут, хоть кто–то выберется.

Валуев кивнул, его лицо было суровым.

– Давай! Хуршед, ты первым.

Альбиков снял с плеча винтовку, проверил, не замерз ли затвор, сделал глубокий вдох, и рванул с места. Тут же выяснилось, что глубина снежного покрова не очень большая, всего по щиколотку – похоже, что в чистом поле снег сдувало ветром. Поэтому Хуршед шел быстрым шагом, низко пригнувшись. Мы затаили дыхание, впиваясь взглядом в одинокую фигуру, пока она не растворилась за пределами видимости.

– Володя, твой черед, – приказал Валуев. – Пионер, ты следующий.

Кожин встал, поправил висевший поперек груди пулемет, и вдруг неумело, размашисто перекрестился. Он сразу побежал, временами не попадая в следы Хуршеда, теряя при этом равновесие, с трудом выпрямляясь. Пар от его дыхания взлетел к звездному небу, словно из трубы паровоза. Я следил за ним, непроизвольно отсчитывая шаги. Сто… сто пятьдесят… двести…