Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Это теперь моя война! Книга 5. Битва за Москву

Глава 1

29 ноября 1941 года

Утро

Луч света бил в госпитальную палату. Он не грел, а лишь подсвечивал пылинки, лениво танцующие в стерильном воздухе. Я стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, и глядел на заиндевевшие ветки старого клена во дворе госпиталя и на серое, низкое небо, с которого сыпалась снежная крупа. Конец ноября в Москве – это уже, практически зима.

Из газет я знал, что фронт стабилизировался по Днепру. Киев и Смоленск до сих пор держались. Это был уже не тот 1941 год, который я помнил по учебникам истории. Реальность довольно сильно изменилась. Немцы были остановлены, но, к сожалению, не разбиты. Мы лишь выиграли время. Купленное, в том числе, и кровью Хосеба Алькорты, бойца нашей диверсионной группы. Разгром танковой армии Клейста был всего лишь локальным успехом, искрой в кромешной тьме. Угроза вражеского наступления на центральном направлении витала в воздухе, как запах озона перед бурей. Тревога, словно холодный и тяжелый камень, лежала на душе.

Дверь скрипнула, и в палату вошла Анна Петровна. За прошедшие два месяца ее лицо, испещренное морщинами, стало для меня почти родным.

– Ну, вот тебя и выписывают, сынок, – сказала она, положив на уже заправленную кровать стопку одежды. – Держи форму. Не новая, но чистенькая. А я для тебя еще и гимнастёрку с шароварами погладила, чтобы ты красивым был.

Я смотрел эту простую русскую женщину, моего ангела–хранителя. Кормившую меня бульоном с ложечки, менявшую «утку», обтиравшую губкой мое исхудавшее тело, когда я лежал пластом. Она была для меня олицетворением человечности, что оставалась даже в аду. Помнится, седьмого ноября, ее глаза сияли гордостью, когда она, присев на краешек кровати, шепотом, словно доверяя великую тайну, рассказывала мне о параде на Красной площади.

– Спасибо вам, тетя Нюра. За все, – от души поблагодарил я. В горле стоял ком.

– Да что ты, родной… – она смущенно отвела взгляд, поправила безупречно белый, несмотря на все тяготы, платочек на голове. – Главное – береги себя там. Чтоб ко мне обратно не попал. Выздоравливайте все и возвращайтесь к своим матерям. Живыми.

В ее глазах блеснули слезы и, чтобы скрыть их, тетя Нюра быстро вышла, оставив меня наедине с военной формой, пахнущей дегтярным мылом.

Солдатская гимнастерка защитного цвета с «голыми» петлицами, шаровары с растянутыми «коленками», поношенная шинель из колючего сукна, кирзовые сапоги, с аккуратно наложенными заплатами на голенищах. Одевался я медленно, каждое движение отдавалось глухой болью в правом боку, где остался большой багровый рубец. Грубая ткань гимнастерки показалась неожиданно приятной. Шинель легла на плечи непривычной тяжестью. Растоптанные сапоги неожиданно сели, как влитые.

Бросив взгляд на опустевшую палату, на выщербленный паркет и высокий потолок с лепниной, я внезапно отчетливо вспомнил всех своих «гостей».

Несколько раз приходил Аркадий Петрович Гайдар. Он вваливался в палату, как порыв свежего ветра, пахнущего махоркой и пылью фронтовых дорог. В его глазах всегда плясали веселые искорки.

– Лежишь, значит, нежишься, а я по тебе соскучился! – гремел его хриплый голос.

Гайдар садился на табурет, привычным жестом доставал коробку папирос «Казбек», вспоминал, где находится, и с сожалением убирал ее обратно в карман гимнастерки. Он приносил свежие, пахнущие типографской краской, номера «Комсомольской правды». Его очерки были живыми, дышащими правдой, но из–за требований военной цензуры абсолютно обезличенными. Он писал о «группе бойцов под командованием товарища В.», о подвиге «отважного сержанта А.», о «юном разведчике Г. проявившем чудеса хладнокровия и отваги». Он мастерски создавал образы, не раскрывая имен.

– Я про все ваши дела расскажу, Игорь! Народ должен знать, какие у нас герои воюют! – с воодушевлением говорил Аркадий Петрович. – Увы, пока без указания фамилий и точных мест. Но после войны мы обязательно всё это перескажем, уже со всеми подробностями.

Как–то раз он сообщил важную новость.

– Старшина Пасько поступил на ускоренные командирские курсы в Горьком. Его не только я рекомендовал, но еще и бригкомиссар Попель. Я узнавал позднее у преподавателей на курсах – сказали, что голова у него светлая и все знания он на лету схватывает.

Я хихикнул, представив себе седого ветерана за одной партой с юными будущими лейтенантами. Но мысль о том, что Игнат Михайлович, с его огромным военным опытом и недюжинной храбростью, станет настоящим командиром Красной Армии, согрела душу.

В середине октября меня навестил Петр Дмитриевич Глейман. Лицо его было обветрено и осунулось, но в глазах горел знакомый, стальной огонь. На новенькой темно–зеленой, с красноватым отливом, коверкотовой гимнастёрке блестели ордена.

– Ну, привет, Игоряша, – его мощная, жилистая рука сжала мою ладонь, и в этом рукопожатии была вся его непоказная, суровая отцовская любовь. – Выкарабкиваешься, я смотрю. Молодец.

– Ты какими судьбами в Москве, папа? Как там твои бойцы? – спросил я.

– Нормально всё с бойцами – вывели нашу группу с правого берега! Мы ведь почти две недели после твоей эвакуации немчуре прикурить давали, Лозовую удерживали. Противник несколько раз бросал против нас довольно крупные соединения. Но никак не мог сконцентрировать значительные силы, поэтому мы их по частям били. Как сообщала разведка – в штабе группы армий «Юг» настоящая паника была, мы им все коммуникации разрушили. Говорят, что фельдмаршал Рундштедт в отставку подал. Однако всякому празднику приходит конец… Вот и мы уже на последнем издыхании были – люди вымотались, техника износилась, снабжение по воздуху не покрывало всех потребностей. И комфронта генерал–полковник Кирпонос дал команду на соединение со своими. Фронт стабилизировался по Днепру – подвижных резервов у фрицев на юго–западном направлении нет.

Прадед тяжело вздохнул и продолжил:

– Мы вывели весь личный состав, и почти всю технику. На самом верху, в Ставке, решили мою группу не расформировывать, а создать на ее основе новое соединение – танковую дивизию. Нас отвели под Тулу, для отдыха и пополнения людьми и вооружением. А меня, как видишь, в Москву вызвали. Для подведения итогов нашей боевой работы и награждения. Я хотел попутно тебя навестить и Надюшу, но твою маму дома не застал – она мне записку оставила, что пошла добровольцем в армию. Получила назначение на должность переводчика в штабе Западного фронта.

Полковник помолчал, изучая мое бледное лицо.

– Мне доложили, что из Лозовой вы с боем прорывались. Какой счет, сынок?

– Двести сорок четыре, – ответил я четко, глядя ему прямо в глаза. – В том числе и оберлейтенант Хельмут Робски. Тот самый, что в июне приказал раздавить детей гусеницами танков. Я его нашел. И казнил.

Петр Дмитриевич медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение.

– Одной тварью меньше, Игоряша.

Мы долго сидели молча, глядя на льющийся из окна тусклый свет осеннего дня. Два солдата, отец и сын, прадед и правнук в одном лице, связанные странным вывертом судьбы и общей войной.

В конце октября ко мне пришел майор Госбезопасности Иван Максимович Ткаченко. Невзрачный человек с лицом бухгалтера и пронзительным, буравящим взглядом, в серой форме с четырьмя «шпалами» на краповых петлицах. Мой куратор в НКГБ, беседовавший со мной в июне и давший мне рекомендацию для поступления в Школу особого назначения.

Жестом остановив мой порыв встать, он вручил мне коробочку с орденом и орденскую книжку.

– Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 октября 1941 года вы награждены орденом Красного Знамени за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко–фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество. Примите мои поздравления. – Его голос был сухим и безэмоциональным.

– Служу трудовому народу! – я хотел сказать это громко и бодро, но вышло тихо и хрипло.

Ткаченко кивнул, сел на табурет и положил руки на колени.

– Я назначен начальником сектора «Юго–запад» в разведывательном отделе НКГБ. Мы занимаемся заброской агентуры, и специальными операциями в тылу врага. Ваш немецкий язык, Игорь, ваш уникальный опыт… общения с вражескими офицерами, проявленная при этом хладнокровность, будут там крайне востребованы. Я вас приглашаю к себе. После госпиталя и окончания занятий в «Сотке». Хватит вам, Игорь, по лесам с винтовкой бегать. Ваши знания и навыки принесут больше пользы, чем умение метко стрелять.

Он не стал ждать ответа, поднялся, похлопал меня по плечу и вышел, оставив меня с новым орденом в руках и с новой развилкой на моем нелегком пути.

Последними, в середине ноября, приходили Ерке и Артамонов. Их визит был самым шумным и радостным. Оба сияли, как начищенные медные пуговицы. Вадим не скрывал удовлетворения.

– Меня, Игорь, вернули на прежнюю должность в разведотдел штаба Западного фронта! – радостно сообщил он. – Признаюсь, эти вылазки в тыл к немцам… это не совсем мое. Я всегда был больше штабной крысой, чем полевым разведчиком.

Виктор Артамонов показался мне каким–то… возмужавшим. Он словно обрел внутренне спокойствие.

– Я поступил в Школу особого назначения. Приглашение пришло. Сказали, что знание языка противника и практический опыт его применения очень пригодятся. Буду учиться вместе с тобой, – огорошил новостью Витя. – Спасибо тебе, Игорь! Если бы не твоя поддержка там, в Лозовой… я бы, наверное, не справился.

Мы тогда долго разговаривали, вспоминали бои и товарищей, живых и мертвых.

Из воспоминаний меня вырвал голос Анны Петровны:

– Сынок, ты готов? Там за тобой машина пришла.

– Готов, тетя Нюра! – я взял руку пожилой медсестры и неожиданно поцеловал ее ладонь, пахнущую карболкой.

А потом, не оглядываясь, зашагал к выходу.

На улице меня окатило свежим холодным воздухом, пахнущем печным дымом и бензиновым выхлопом. Мелкий снег тут же принялся цепляться за грубую ткань шинели. Я спустился по скользким, нерасчищенным ступеням и остановился, удивленно глядя на поджидавшую меня у тротуара машину. Это была черная «Эмка» самого начальственного вида. Из–за руля ловко выскочил молодой парень в ушанке и шинели без знаков различия.

– Курсант Глейман? – уточнил шофер.

– Он самый, – ответил я.

– Владимир Захарович велел вас встретить! – пояснил шофер, открывая заднюю дверцу «Эмки».

Выходит, что начальник ШОН лично прислал за мной свой «экипаж».

Я бросил последний взгляд на бело–голубое, с колоннадой и бельведером, здание госпиталя, где провел два с лишним месяца своей жизни. Затем развернулся и шагнул к машине. Война ждала. И я был к ней готов.

Глава 2

15 декабря 1941 года

Полдень

Морозный, хрустальный воздух обжигал легкие, словно иголками. После долгой, грязной оттепели зима вступила в свои права резко и бесповоротно. Снег, выпавший прошлой ночью, лежал нетронутым белым полотном, искрящимся под косыми лучами низкого декабрьского солнца. Ветви вековых елей и сосен, тяжелые от снежных шапок, склонялись до самой земли, образуя над натоптанными тропинками причудливые своды. Воздух был насыщен свежим, смолистым ароматом, и эта лесная идиллия казалась обманчиво мирной, словно где–то там, за высоким забором с колючей проволокой, не шла война.

А в широких коридорах главного здания Школы особого назначения, которую ее обитатели называли «Сотка» или просто «Лес», всегда царили тишина и покой. Из–за тяжелых, плотно закрытых дверей учебных классов не доносилось ни звука – ни голосов преподавателей, ни скрипа мела. Каждая группа занималась по своему, индивидуальному расписанию, в строгой изоляции от других. Я даже не знал точно, сколько всего человек училось в этих стенах. Двести? Триста? Усадьба, притаившаяся среди густого леса на двадцать пятом километре Горьковского шоссе, с ее разбросанными по запущенному парку деревянными домиками–общежитиями, легко могла вместить и не такое количество.

Мое возвращение в школу после госпиталя было встречено без лишнего пафоса, но с заметным интересом. Орден Красного Знамени на моей гимнастерке, лишенной каких–либо знаков различия, говорил сам за себя. В этом странном учебном заведении, где средний возраст преподавателей переваливал за пятьдесят, а курсантам было всего по шестнадцать–семнадцать лет, где царила подчеркнуто неформальная атмосфера и обращение друг к другу исключительно по имени–отчеству, боевая награда была весомее любых званий. Я ловил на себе взгляды однокашников – не праздные, а оценивающие, внимательные. Эти ребята, отобранные для особой работы, понимали цену, заплаченную за орден.

Судя по уровню преподавателей, отбору учеников и специфическим предметам в расписании, из нас готовили не простых диверсантов. Меня после ранения особо не «мучали» – «всего лишь» обучали минно–взрывному делу, работе радиостанций и основам шифрования, методам закладки тайников, организации встречи с агентами, уходу от наружного наблюдения, и прочая, и прочая, и прочая.

Физическое состояние мое было, мягко говоря, не идеальным. Багровый рубец на боку напоминал о себе тупой болью при каждом резком движении. Восстановить мои кондиции взялись два пожилых преподавателя. Гурам Петрович был тренером по рукопашному бою. Антон Иванович учил владению ножом. Они не мучили меня бегом по кругу или отжиманиями. Нет. Они заставляли мое тело вспоминать, как правильно работать. Медленные, плавные движения, с минимальной нагрузкой на пресс, проработка мышц рук и ног, суставов. Это была не физкультура, а тонкая, ювелирная работа по починке поврежденного «боевого механизма».

Гурам Петрович, крепкий и жилистый мингрел с короткими седыми усами и руками, словно выкованными из стали, учил меня не столько рукопашному бою, сколько искусству уворачиваться и использовать инерцию противника против него самого, заканчивая каждый прием молниеносным ударом в болевую точку. Его методика была далека от спортивной – это была наука быстрого убийства в условиях тотального ограничения в пространстве. В специально построенном макете мы отрабатывали схватку в коридоре и купе вагона поезда.

– Используй левую руку, боец, – говорил он своим мягким, певучим голосом. – Большинство людей – правши и подсознательно ожидают удара справа. А ты бей ребром ладони, по горлу. Быстро, коротко. И все, фриц уже не крикнет.

Антон Иванович, сухопарый, с «благородным» лицом потомственного дворянина и цепкими, длинными пальцами, был мастером ножевого боя. Его занятия и вовсе напоминали странный, почти медитативный ритуал.

– Нож, Игорь, это не просто железка, – наставлял он, закладывая за спину руки и не спеша прохаживаясь по кругу. – Это продолжение твоей воли. Ты должен чувствовать его, как часть себя. Держи легко, не сжимай, а то рука устанет. Помни – одно движение. Одно. В сердце, в печень, в шею. И назад.

Я мысленно окрестил эти занятия «физиотерапией для убийц». Но нельзя было не признать – их методы работали. Мое тело, ослабленное ранением и долгим лежанием на госпитальной койке, постепенно возвращало утраченную гибкость, координацию и, что важнее всего, уверенность.

Утром, за завтраком, наша группа из шести человек собралась в небольшой столовой, больше похожей на домашнюю кухню. Виктор Артамонов, уже успевший приобрести здесь репутацию вундеркинда благодаря своим лингвистическим способностям, что–то оживленно обсуждал с Михаилом Барских. С Мишей, худощавым высоким брюнетом, мы вместе выбирались из ада Приграничного сражения на Западной Украине в июне. Он был одним из немногих, кто знал меня еще «до» – до того, как сознание пятидесятилетнего инженера вселилось в тело его шестнадцатилетнего деда.

Тут дверь распахнулась, и в столовую вошел наш преподаватель по радиоделу, сутулый, вечно озабоченный Илья Самуилович. Его лицо было белее снега за окном.

– Внимание, – его голос, обычно тихий, прозвучал резко и громко, заставив всех замолчать. – Только что по спецсвязи поступило сообщение. Немецкие войска перешли в массированное наступление на центральном направлении, на участке Западного фронта.

В столовой повисла гробовая тишина. Слышно было, как посвистывает на плите закипающий чайник.

– Прорыв севернее Смоленска. Город в оперативном окружении. Штаб фронта, находившийся на его окраине, подвергся атаке. 2–я танковая группа под командованием Гудериана стремительно продвигается на восток.

У меня похолодело внутри. Несмотря на все наши усилия, несмотря на разгром Клейста на юге, история катилась по старой, ухабистой колее. Фактически, началась операция «Тайфун». Только на два с половиной месяца позже. Морозы, сковавшие грязевую распутицу, дали немецкой технике необходимую мобильность, которой ей так не хватало осенью. Выходит, что разгром танковой армии Клейста лишь отсрочил неизбежное? Или дал нам шанс, который мы не сумели использовать? Ледяной ветер, бивший в оконные стекла столовой, казался теперь предвестником чего–то гораздо более страшного.

Витя первым нарушил тишину, стукнув кулаком по столу так, что задребезжала посуда.

– Черт! Значит, всё зря? Немцы все равно рванули к Москве? А в штабе фронта… Там же Вадим… лейтенант Ерке…

Я молча сжал кулаки под столом. Кроме Вадима, в том же штабе должна была служить переводчицей Надежда Васильевна Глейман – моя прабабушка, жена полковника Глеймана.

– Игорь? – настороженно сказал Мишка. – Ты снова зубами скрежещешь!

– Просто… просто… – я с трудом разжал сведенные челюсти. – Просто… Там моя мать! В Смоленске… в штабе фронта…

Мишка кивнул, его лицо вытянулось от удивления. Одногруппники посмотрели на меня с сочувствием.

Однако, как бы нам не хотелось немедленно мчаться на запад, спасать своих и наказывать врагов, пришлось идти на занятия. Но рассказ Ильи Самуиловича о коротковолновых передатчиках я слушал вполуха. А перед глазами видел не радиосхему, а карту страны, на которой жирные черные стрелы устремились к Москве. Я чувствовал себя опустошенным. Все, что мы сделали на Днепре, все наши жертвы – оказалось неспособным переломить ход войны.

Ровно в полдень, когда занятие подходило к концу, дверь в класс открылась, и на пороге появился дежурный. Его взгляд сразу нашел меня.

– Игорь, Виктор, – коротко бросил он. – К Владимиру Захаровичу. Немедленно.

Кабинет начальника ШОН находился на втором этаже, в большой комнате с эркером. Я был здесь всего несколько раз – последний визит сделал после возвращения из госпиталя. Массивная дубовая дверь была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь. Виктор последовал за мной.

Кабинет был просторным, но аскетичным. Высокие окна с видом на заснеженный парк, голые стены, огромный письменный стол, заваленный бумагами, и несколько разномастных стульев. Владимир Захарович, человек лет пятидесяти с невозмутимым, почти бесстрастным лицом, сидел за столом. Рядом с ним, отрешенно глядя на верхушки елей, стоял невысокий, плотно сбитый мужчина в форме НКГБ с четырьмя шпалами в петлицах – майор Госбезопасности Ткаченко.

Владимир Захарович жестом указал нам на стулья. Его голос был ровным, без эмоций, но каждое слово падало, как гиря.

– Последние новости уже знаете? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

– Так точно, – кивнул я.

– Ситуация критическая. Штаб Западного фронта в Смоленске атакован передовыми частями Гудериана. Связь прервана. По последним отрывочным данным, в городе идут уличные бои. Значительная часть штабистов погибла или пропала без вести. Но не все.

Он сделал паузу, давая нам осознать сказанное.

– Сегодня около шести утра по спецсвязи поступило сообщение от лейтенанта Ерке. Он и доложил о начавшейся атаке штаба. А потом добавил, что успел уничтожить большинство оперативных документов разведотдела. Кроме одной папки – досье на агентов, лично внедренных им в глубокий тыл противника. Уничтожение этих документов приведет к безвозвратной потере связи с нашей агентурной сетью.

Майор Ткаченко, не поворачивая головы, тихо добавил:

– Сеть на оккупированной территории создавалась с самого начала войны, к ее созданию не только Ерке руку приложил.

Владимир Захарович продолжил:

– Лейтенант сказал, что не будет прорываться с оставшимися силами. Он собирается залечь в городе, переждать первые, самые ожесточенные бои, оценить обстановку и лишь затем попытаться выйти к своим, спрятав досье. Место, где он собирается спрятать папку с документами, будет известно только ему.

– Он принял единственно верное решение, – снова тихо добавил Ткаченко.

– Что требуется от нас с Виктором? – спросил я, уже примерно понимая, что нам предстоит.

– Ваша задача – проникнуть в Смоленск, – наконец повернувшись к нам, сказал Ткаченко. – Найти Ерке. Найти досье. И вернуться с ним. Всей группой или по частям – неважно. Важна папка.

– Вас мы отправляем потому, что вы знаете Ерке в лицо, – объяснил мотивацию командования Владимир Захарович. – И он вас знает. В чужом городе, в условиях уличных боев и зачисток, это критически важно. С вами отправится группа прикрытия – пять диверсантов из Осназа. Командовать операцией будет лейтенант Госбезопасности Семенов. Бойцы прибудут в школу через несколько часов.

– Время – наш главный враг, – добавил Ткаченко. – У вас будет всего два–три дня на поиск лейтенанта Ерке. Потом неразбериха закончится, и немцы примутся зачищать город, прочесывая квартал за кварталом. Вопросы?

Вопросов не было. Была лишь ледяная тяжесть тревоги на душе и знакомая горячая волна впрыснутого в кровь адреналина от предчувствия неизбежного жестокого боя. Нам предстояло действовать на незнакомой местности, в условиях стремительно меняющейся обстановки – ну, что могло пойти не так?

– Тогда приступайте к подготовке, – заключил начальник школы. – Идите на склад. Трифон Аполлинариевич ждет. Подберите оружие и снаряжение. Как только прибудет группа прикрытия, вас вызовут.

Мы вышли из кабинета. Молча спустились по лестнице и вышли на крыльцо. Морозный воздух снова ударил в лицо, но теперь он не казался свежим. Он пах порохом и кровью далекого сражения.

Склад представлял собой длинное, низкое кирпичное здание, затерявшееся на окраине парка. Внутри пахло оружейным маслом и щелочью. Полки, заставленные ящиками с патронами, гранатами, минами, уходили в полумрак. За длинным деревянным столом на высоких ножках, стоял молодой мужчина лет тридцати – начсклада Трифон Аполлинариевич. Как я понял из разговора с Валуевым – бывший боец Осназа, потерявший ногу на каком–то задании еще до войны. Он был душой этого места, гением вооружения и снаряжения.

– А, курсанты Глейман и Артамонов! – сказал он, увидя нас. – Слышал, в гости к фрицам собираетесь? Ну, не с пустыми же руками! Я уже всё приготовил.

Он ловко, несмотря на протез, развернулся к полкам и стал доставать с них оружие. И не просто какое–то, а мое личное, с которым я прошел огонь и воду.

Первым появился на столе «Парабеллум» с памятной щербинкой на стволе – следом от осколка немецкой гранаты, которую накрыл собой, спасая меня, лейтенант Петров. Пистолет был не просто оружием, он был реликвией, напоминанием о долге и цене жизни.

Рядом легла длинная винтовка «АВС–36». Довольно редкое оружие, отбитое мной у немцев в одном из первых боев. По моим чертежам, идею для которых я, если честно, украл у будущего пулемета «КОРД», в мастерских ШОН ей сделали новый, многокамерный дульный тормоз–компенсатор. Теперь эта тяжелая автоматическая винтовка была куда более управляемой. Из нее можно было вести непрерывный огонь не только лежа с упора, но и с колена, и даже на бегу.

Следом Трифон выложил старый, добрый, поверенный в десятке перестрелок «Наган» с «БраМитом». Настоящее бесшумное оружие для тихих дел темной ночью.

И последним начсклада, с ловкостью фокусника, вытащил на свет мой последний трофей – «Браунинг Хай Пауэр».

– Откуда это всё у вас, Трифон Аполлинарьевич? – изумился я. – Меня ведь в бесчувственном состоянии в Москву привезли.

Оружейник усмехнулся.

– А это тебе Петька Валуев привет передал. Самолично привез сюда и сдал. Сказал – хозяин придет, спросит. И форму немецкую притащил. Два комплекта. Лейтенанта пехоты и оберлейтенанта Люфтваффе.

В груди колыхнулось что–то теплое. Петя… Он не забыл. Он хозяйственно прибрал весь мой арсенал и доставил его к месту моей службы, понимая, что всё это добро пригодиться. Такой поступок значил больше любых слов.

– «Браунинг Хай Пауэр». Редкая птица в наших краях. Я про него только читал, но до недавнего времени не видел. Это, можно сказать, лебединая песня легендарного конструктора–оружейника Джона Браунинга, – с явным удовольствием в голосе сказал Трифон, бережно протирая пистолет ветошью. – Магазин на тринадцать патронов. Обрати внимание – произведен в Канаде. Ты где его надыбал?

Я взял в руки свой трофей. Он лежал в ладони удивительно удобно, словно был ее продолжением. Эргономика, опережавшая время. Качественная сталь, отличная отделка. Поистине, шедевр оружейного искусства.

– Не поверите, Трифон Аполлинариевич, на одном глухом малоросском хуторе у педераста отобрал, – я не удержался и заржал. Начсклада и Артамонов посмотрели на меня в некотором обалдении. – Долгая история, потом как–нибудь расскажу.

– Ладно, – покладисто кивнул Трифон. – А теперь Артамонов.

Вите он выдал «Вальтер», «Наган» и «ППД».

Получив оружие и щедрый запас патронов к каждому стволу, мы с Виктором принялись разбирать, проверять, чистить и смазывать каждую единицу оружия, понимая, что от работы этих сложных механических устройств будет зависеть наша жизнь. Привычный ритуал успокаивал. За окном медленно сгущались ранние зимние сумерки.

Нашу «медитацию» прервало появления самого начальника школы. Увидев Владимира Захаровича, начсклада машинально вытянулся в струнку и рявкнул:

– Здравжелаю, тарищ комбриг!

– Добрый день, Триша! – совсем не по–военному ответил «грозный начальник». – Не тянись, не на плацу!

Так вот, оказывается, какое звание было у легендарного разведчика, мельком подумал я.

– Ребята, у меня плохие новости! – тяжело вздохнул Владимир Захарович. – От прорвавшихся из Смоленска красноармейцев и командиров получена информация, что город практически полностью захвачен немцами. Операция отменяется!