Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

– Чем? – спросил кто–то из слушателей.

– Тем, что во Франции, если упадешь в яму, можешь сломать ногу. А здесь – шею. Потому что яма в яме! – Валуев залился своим простодушным, громким смехом. Солдаты вокруг тоже захихикали.

Петю, что называется, понесло – он принялся «травить» дурацкие, абсолютно нецензурные пошлые анекдоты про лейтенантов–пруссаков, про деревенских девушек из Швабии, про полевые кухни и их поваров. Вокруг него постепенно собралось около десятка солдат, которые тоже вставляли свои «пять копеек» – такие же тупые шутки и анекдоты. Затем компания перешла к жалобам – на русские морозы, русские дороги, русских солдат и совсем чуть–чуть – на свою кормежку. Петя наябедничал на свою «Шкоду», которая «пьет бензин, как наш фельдфебель шнапс», на упертого оберлейтенанта, командира автотранспортной роты, который «вечно зажимает запчасти». Валуев идеально играл роль типичного тыловика – немного туповатого, общительного, с вечными бытовыми проблемами.

Я сидел молча, изображая усталого, погруженного в свои мысли молодого офицера, но внутренне был поражен. Всего три месяца назад Петя едва мог произнести пару фраз по–немецки, хотя почти всё понимал. А теперь он буквально дирижировал настроением столовой. Похоже, что за прошедшее время он не только немецкие глотки во вражеском тылу резал, а посетил какие–то «курсы повышения квалификации». Где настоящие профессионалы своего дело натаскали его в знании языка противника. Я слышал, что кроме «Сотки» в Подмосковье есть еще одна школа особого назначения, где, в отличие от моего учебного заведения, готовят не оперативников, а диверсантов. Видимо там Валуева и подучили.

– Слышь, Келлер, а ты нормальный парень! – сказал ему унтер, вставая из–за стола. – После ужина подходи в котельную. Там у нас… клуб по интересам. Посидим, покурим, может быть картишки раскинем.

– Ага, – усмехнулся солдат с бледным лицом, присоединяясь к унтеру. – Пару песен споем…

Небольшая группа солдат во главе с унтером вышла из столовой в дверь, противоположную выходу на лестницу.

– Что скажешь, Фриц? – обратился ко мне Петя, словно спрашивая разрешения у старшего по званию. – Могу я сходить с ребятами… покурить?

– Только не задерживайся допоздна, Келлер, – отозвался я с подобающей снисходительностью. – Утром рано вставать.

– Не извольте сомневаться, господин оберфенрих, я буквально на полчасика, а потом в кроватку! – заржал Петя и, незаметно вытащив из ранца две бутылки водки и две банки тушенки, сунул их себе под шинель.

Кивнув мне на прощание, он решительно направился вдогонку «новым друзьям».

Я же, с оставшимся в ранце коньяком, шоколадом и пачкой папирос «Казбек», поднялся по лестнице на первый этаж, и двинулся в сторону канцелярии. Сердце стучало ровно, я был абсолютно спокоен и сосредоточен – начиналась моя часть работы.

Комната номер два была освещена чуть лучше, чем подвал. На столе горела керосиновая лампа под зеленым абажуром, отбрасывая остроугольные тени. За столом, сгорбившись, сидел гефрайтер Дирк в своих длинных нарукавниках, что–то быстро строча в толстом журнале–гроссбухе. Рядовой Ганс, конопатый и вихрастый, дремал на стуле у двери, опустив голову на грудь.

Я постучал костяшками пальцев о наличник двери. Дирк вздрогнул и поднял голову. Его лицо, кажущееся изможденным в свете лампы, выразило мгновенное раздражение, сменившееся узнаванием.

– Оберфенрих Браун? Вам чего? Документы на продление постоя?

– Нет, господин гефрайтер, – я вошел и встал по стойке «смирно», хотя и не сковывая себя излишне. – Я пришел поблагодарить вас. За вашу помощь сегодня.

Дирк отложил перо, снял очки и протер переносицу. Его взгляд стал менее колючим.

– Пустяки. Работа у меня такая – всем помогать. Садитесь, Браун. Что–то случилось?

Я осторожно присел на краешек стула напротив, положив ранец на колени.

– Ничего особенного. Просто… смотрю на вас, на ваш порядок здесь, на вашу работу, и понимаю, что это – настоящая служба. Я мечтаю о четкой и ясной штабной работе. А не о фронтовой грязи и неразберихе, в которой я сейчас, увы, вынужден, крутиться. – Я вздохнул, изображая юношескую тоску. Затем, как бы невзначай, открыл ранец и вытащил оттуда картонную пачку папирос «Казбек» с узнаваемым силуэтом всадника на этикетке. Положил ее на край стола. – Нашел сегодня в одном опустевшем доме. Я, как вы, наверное, заметили, не курю. А вам, господин гефрайтер, для работы, для концентрации, думаю, пригодится. Говорят, русский табак крепкий, но ароматный.

Дирк уставился на пачку. В его глазах вспыхнула жадная искорка. Он молча взял папиросы, понюхал, не вскрывая, и неожиданно улыбнулся – сухо, по–стариковски.

– Я слышал про эти папиросы… «Казбек»… Знакомый говорил, что это не то дерьмо, что нам выдают. Спасибо, оберфенрих. Вы… не похожи на большинство ваших ровесников. Те только и жаждут кинуться в бой, за орденами. А вы – о порядке думаете.

Он быстро, ловкими движениями вскрыл пачку, достал папиросу, прикурил от лампы и затянулся с таким наслаждением, что его худое лицо на мгновение помолодело. Дым, густой и пряный, заполнил пространство между нами.

– Вы правы, молодой человек, – заговорил он, уже без прежней официальности. – Штаб – это мозг армии. А мозг должен работать в чистоте и порядке. Я еще при кайзере служил канцеляристом, я знаю, как должно быть!

Похоже, что «старине Дирку» давно хотелось выговориться перед кем–то «понимающим» – из него хлынул такой словесный поток, словно прорвало плотину на горной реке. Он жаловался на глупость коменданта, на груз бумажной работы, на безграмотность молодых офицеров, которые не могут толково составить рапорт. Я кивал, вставлял короткие, почтительные реплики: «Неужели?», «Вот это да!», «Совершенно с вами согласен, господин гефрайтер». А сам ловил каждое слово, выуживая крупицы информации. Выяснилось, что служащие комендатуры жили на третьем этаже, а по второму, где находился музыкальный салон, им было «ходить не рекомендовано» – там готовили помещение для важной встречи. Что дежурства охраны сменялись в шесть утра, два часа дня и десять вечера. Что комендант, майор какого–то тылового полка, человек нервный и мнительный, панически боится диверсантов. Что фон Бок и Гудериан – да, это правда – должны были приехать еще сегодня утром, но из–за каких–то задержек на фронте их визит переносился уже дважды.

Почтительно выслушав весь этот «словесный понос», я встал и вежливо испросил разрешения идти на отдых. Гефрайтер милостивым жестом отпустил меня. Перед тем как уйти, я повернулся к Гансу, который уже проснулся и с интересом слушал наш разговор.

– А это тебе, солдат, – сказал я, доставая из ранца шелковый платок нежного, бирюзового цвета с вышитым цветочным узором по краю. – Нашел в городе. Думаю, твоей девушке дома будет приятно получить такой сувенир из России. Или сестре.

Ганс покраснел до корней волос, взял платок с благоговением, как святыню.

– О–о–о… Данке шён, господин оберфенрих! Данке! У меня… у меня как раз невеста в Дрездене. Она будет так рада!

– Не за что, – улыбнулся я этому мелкому немчику, хотя мне очень хотелось до хруста сжать его тонкую цыплячью шейку. Ишь ты, невеста у него… А он, мразь, приперся в мою страну, чтобы грабить и убивать.

Покинув канцелярию, я направился к «кабинету» Мюллера. Как мне сказал Дирк, помощник коменданта разместился в бывшей кладовке, где до войны хранили постельное бельё. Дверь в каморку была слегка приоткрыта,оттуда лился свет и слышалось какое–то подозрительное сопение. Я постучал.

– Войдите! – после длинной паузы, сопровождаемой скрипом мебели и шуршанием одежды, прогремел знакомый голос.

Мюллер сидел за небольшим столом, заваленном бумагами, прямо на которых красовалась бутылка шнапса и тарелка с объедками. Его одутловатое лицо было раскрасневшимся. Увидев меня, он кивнул.

– А, Браун. Ну, садитесь. Пришли за советом по использованию… э–э–э… бытовых предметов?

Я тщательно закрыл дверь и вытащил из ранца свои главные козыри: бутылку коньяка «Юбилейный» с яркой этикеткой, и две плитки шоколада в золотой фольге.

– Господин оберфельдфебель, разрешите от чистого сердца и в знак благодарности за ваше гостеприимство, вручить вам этот скромный подарок. Без вас здесь, в этом хаосе, нам было бы совсем тяжко. Вы – как каменная глыба, о которую разбиваются все невзгоды.

Лесть была густой, как патока, но Мюллер ее проглотил, даже не поперхнувшись. Его маленькие глазки загорелись при виде подношения. Он взял бутылку, покрутил ее в руках, попытался прочитать буквы на этикетке, но не преуспел в этом. Тогда он ловко откупорил коньяк, понюхал и удовлетворенно крякнул.

– О! Это какой–то русский бренди? Пахнет неплохо! – Он достал из ящика стола две граненых стопочки, налил в каждую по доброй порции, грамм по пятьдесят. – Это уже уровень, Браун, уровень! Шнапс – это для черни. А это… это для понимающих. Присаживайтесь, юноша. Прозит!

– За победу! За нашу победу! – сказал я, чокнувшись и, сделав небольшой глоток, растер напиток языком по нёбу, как полагалось. Коньяк был действительно хорош, мягкий, не обжигающий горло, оставляющий послевкусие дуба и миндаля. Мюллер, на словах корчащий из себя знатока, выпил драгоценное творение ереванских мастеров залпом, словно дешевую водку, закусил шоколадом, откусывая прямо от плитки, и тут же снова налил.

Тут я понял, что Мюллер – просто алкаш, которому остро не хватало собутыльника. Употребление горячительного стало катализатором для словесного потока, аналогичного «струе», извергнутой на меня «стариной Дирком». Получалось, что я выступаю настоящим психоаналитиком для этих мелких фашистских гадов, страдающих от отсутствия общения. Только, в отличие от гефрайтера, Мюллер не жаловался, а хвастался. Как я догадался – мнимыми подвигами. Он «в лицах» рассказал, как во время Польской кампании лично взял в плен десяток польских улан. Затем, путая детали и сбиваясь, начал рассказывать длинную историю о «покорении» какой–то «русской крепости», в которой с трудом угадывался приграничный ДОТ «Линии Молотова».

Я слушал, поддакивал, незаметно подливал, сам только пригубливая свою стопку. А потом, когда Мюллер был уже достаточно «разогрет», осторожно направил разговор в нужное русло.

– Вы знаете, господин оберфельдфебель, я сегодня, когда разгружал мебель в салоне, подумал: высшее начальство оценит такую подготовку?

– Оценит, не оценит… Насрать на них! – Мюллер махнул рукой с зажатой в ней стопкой, пролив на себя коньяк. – Они приедут, потреплются, кофейку выпьют и умотают. Как будто нельзя было по телефону всё обсудить! А нам тут расхлебывай – усиление охраны по всему городу и лишняя головная боль комендатуре. Совещание–то уже второй раз переносят. Должно было быть сегодня, потом перенесли на пять вечера завтра, теперь на два часа дня назначили. Чтобы успеть до темноты, видимо, разъехаться! – оберфельдфебель залпом выпил коньяк и в сердцах грохнул стопкой об стол, окончательно изгваздав лежащие там бумаги.

Сердце екнуло. Время изменилось. Это была критически важная информация.

– В два? В музыкальном салоне? – уточнил я как можно небрежнее.

– Ага. Там уже мебель поставили, флаги повесили. И полностью закрыли вход на второй этаж, там теперь на лестнице постоянно два автоматчика дежурят. Как будто русские диверсанты через все кордоны прорвутся прямо к ним! – Он фыркнул, выражая презрение к излишней, на его взгляд, бдительности. – А ведь на втором этаже множество комнат, где комендатура могла разместить своих сотрудников. Сейчас мои люди сидят на первом этаже по два–три человека в одном помещении.

И Мюллер принялся жаловаться на неудобства, связанные с приездом высокого начальства, рассказывая кого и куда пришлось пересадить, и где поставить дополнительные посты. Мы просидели еще около часа. Я имитировал опьянение, тщательно запоминая каждую деталь. Наконец, сославшись на усталость и ранний подъем, я встал и откланялся. Мюллер, уже изрядно навеселе, потрепал меня по плечу и сказал:

– Ты славный малый, Браун! Даже жаль, что ты утром уезжаешь. Если что случится, обращайся ко мне, помогу, чем смогу!

– Спасибо, господин оберфельдфебель! – я щелкнул каблуками в последний раз за этот день и вышел.

Коридоры гостиницы погрузились в полумрак. Дежурные лампочки под потолком давали слабый свет. Где–то за стеной хрипела полевая рация. Давящее ощущение, что ты находишься в брюхе огромного спящего зверя, стало почти физическим. Я быстро поднялся на третий этаж и прокрался в общую спальню. В длинной комнате с двумя рядами железных коек, застеленных серыми одеялами, уже храпели, ворочались и попёрдывали во сне человек двадцать. Я нашел свою койку, скинул сапоги, шинель, мундир и забрался под одеяло. В помещении было прохладно – от тела шел легкий пар. Привычно похлопав по лежащему в кармане брюк «Браунингу», я закинул руки за голову и, глядя на темный потолок, принялся прокручивать в голове добытую информацию.

Время совещания – 14:00. Место – музыкальный салон. Незаметно на этаж не проникнуть – на лестницах, основной и двух запасных, стоит охрана. Значит, надо придумать какой–то «обходной путь». Мысль работала четко, холодно, отсекая эмоции. Усталость навалилась, как черное облако, но я боролся с ней, как с еще одним врагом.

Валуев вернулся глубокой ночью, около двух. Я услышал, как скрипнула входная дверь, как его массивная фигура неслышно проскользнула между койками. Он сбросил сапоги и шинель, и рухнул на соседнюю кровать с таким стоном облегчения, что я не выдержал и тихо прошептал:

– Живой?

– Еле–еле, – последовал такой же тихий ответ. От него несло перегаром и дымом дешевого табака. – Погудели, мать их…

Больше мы не разговаривали, почти мгновенно уснув.

Утро наступило серое и морозное. Ровно в шесть, под резкий крик дежурного, спальня взорвалась кашлем, зевками и стуком сапог. Мы с Петей, как и все, сполоснулись ледяной водой из умывальника в коридоре, поправили форму и, не завтракая, вышли на улицу. Нам нужно было «проверить машину» и наконец–то обменяться информацией наедине.

Воздух был таким морозным, что обжигал легкие. Небо, низкое и свинцовое, сулило новый снег. На охраняемой стоянке наш грузовик стоял, покрытый инеем, как сказочные санки Снежной Королевы. Мы подошли к нему, и Валуев сразу же открыл капот, делая вид, что проверяет уровень масла и охлаждающей жидкости.

– Ну, как твои успехи? – тихо спросил я, стоя к нему спиной и наблюдая за охраняющим стоянку часовым, приплясывающим от холода на противоположной стороне переулка.

– Ох, пионер… – Петя глухо засмеялся. – Эти ребята в котельной… У них там своя республика. Водку мою они осушили за полчаса. Потом достали свою, какую–то польскую сивуху. Играли в «17 и 4»… Немецкая разновидность «очка». Я нарочно немного проигрывал, поддавался. Сказал, что у меня с арифметикой всегда плохо было. Они ржали. Зато теперь я для них – «здоровяк Келлер, парень хоть куда, но в карты играет как лох». Узнал все, что нужно. Кто когда заступает на пост, кто из унтеров любит выпить, а кто стукач. Говорят, сегодня после обеда комендантский патруль будет проверять все машины на стоянке – ищут контрабанду спиртного. Надо быть готовыми к проверке.

– Хорошая работа, – отозвался я. – У меня тоже кое–что есть. Встреча перенесена с пяти на два часа дня. В том же салоне. Для нас перенос срока особой роли не играет – Хуршед уже, наверное, на «точке», а остальные выйдут на позиции к полудню. Однако, есть проблема посерьезней: на всех лестницах теперь постоянные посты – по два автоматчика. Прямой проход на второй этаж закрыт. Значит, нам с тобой нужен иной путь. Чердак? Смежные комнаты? Вентиляция?

– Печная труба! – усмехнулся Петя.

Я тоже улыбнулся, но тут сержант добавил:

– Я не шучу! Бледного солдатика помнишь? Он в комендатуре за связь отвечает. Сказал мне, что, когда тянул линию телефона на третьем этаже, наткнулся на кирпичный короб в стене, закрытый деревянными панелями. Поковырялся там и понял – это печная труба. Вернее – дымоход камина! Топка которого находится… Та–дам! В музыкальном салоне!

– Мы же были в салоне, и камина я там не видел! – удивился я.

– Думаю, что он давно не действует и потому отгорожен перегородкой, сооруженной уже после революции. Буквально заперт в небольшой комнатке. Помнишь дверь за роялем? – огорошил Петя, и в этот момент из–за угла переулка вышли трое немцев – патруль. Один унтер–офицер и два рядовых с «Маузерами» на плече. Они сразу увидели нас, и пошли в нашу сторону.

– Твою мать, – тихо выругался Валуев. – Вроде бы рановато для проверки на контрабанду.

Он наклонился над двигателем и громко, смачно, на чистом солдатском немецком, обложил «Шкоду» трехэтажным матом, обвиняя ее во всех смертных грехах и проклиная день, когда сел за руль «этого пылесоса». Я отошел в сторону и принялся постукивать сапогом по снегу, изображая нетерпеливого офицера.

Патруль приблизился. Унтер, немолодой, с усами и шрамом на щеке, строго спросил:

– В чем дело? Почему шумите?

Я собрался было предъявлять документы, но один из рядовых, молодой паренек с синими от холода губами, вдруг сказал:

– Да это же Келлер! Тот самый, что вчера мне двадцать марок проиграл в «семнадцать»! Что, камрад, железный конь подвел?

Валуев выпрямился, вытер руки о полы шинели и с дурацкой ухмылкой развел руками.

– Да хрен его знает… Стартер крутится, а мотор – ни в какую. Как будто топлива нет. Может, замерзло все нахрен? Не подскажете, камрады, к кому тут по части моторов обратиться? А то мы, похоже, застряли.

– Обратись к оберфельдфебелю Мюллеру, – сказал унтер–офицер уже без прежней строгости. – У него свои механики в гараже. И запчасти есть. Если с «подарком» к нему подойдете – он поможет.

Солдатское братство, особенно подкрепленное вчерашней попойкой, сработало безотказно.

– Спасибо, камрад! – Валуев бодро кивнул.

Патруль, даже не попросив наши документы, пошел дальше. Мы переглянулись.

– Действуем по плану, – сказал я. – Я иду к Мюллеру.

Войдя во двор гостиницы, я пожаловался часовым на посту у арки на нашу поломку и получил в ответ слова поддержки. Что характерно – документы у меня снова не спросили – похоже, что мы с Петей реально примелькались и стали почти своими.

Затем я направился к каморке помощника коменданта. Мюллер уже был на ногах, краснолицый и бодрый, несмотря на вчерашние возлияния, перебирал перепачканные бумаги. Увидев мой озабоченный вид, он хмыкнул:

– Ну, Браун? Опять что–то стряслось?

– Господин оберфельдфебель, мы подвели вас! – начал я с искренним, насколько это было возможно, огорчением. – Машина не заводится. Келлер копался, говорит, то ли топливный насос замерз, то ли с зажиганием беда. Нам нужен механик, не могли бы вы помочь? Мы очень торопимся…

Мюллер покрутил головой, но злости на его лице не было. Вчерашний коньяк сделал свое дело.

– Успокойся, юноша. Не первая и не последняя машина, которая встает в этой проклятой России. У нас свои механики есть в гараже. Я скажу, пусть посмотрят. А пока идите в столовую, позавтракайте. Талоны на питание возьмите у Дирка – скажите, я разрешил.

– Большое спасибо, господин оберфельдфебель! Вы нас выручаете!

– Пустяки, пустяки, – буркнул Мюллер, возвращаясь к своим заляпанным бумагам.

Гефрайтер Дирк встретил меня приветливой улыбкой, покуривая папиросу «Казбек».

– А, Браун, мне уже донесли о вашей беде. Задерживаетесь? – спросил он, и в его голосе звучала не формальность, а что–то вроде участия.

– Да, к сожалению. Машина капризничает.

– Ну, бывает, – Дирк быстро выписал талоны на питание. – На, держи. Сразу на завтрак, обед и ужин. Мало ли как там с ремонтом пойдет. Чтобы не бегать каждый раз. Ганс, после завтрака проводи оберфенриха и его водителя в гараж.

Ганс, почему–то сияющий от радости, вскочил из–за стола. Под воротником его мундира я вдруг заметил бирюзовый уголок подаренного накануне платка. Вот тебе раз – он соврал, выходит, насчет девушки в Дрездене.

Теперь нужно было вернуться к Валуеву и войти в здание с «инструментами». Петя ждал меня у своей «неисправной» «Шкоды», держа в руке брезентовый ранец. Только теперь в нем лежали пистолеты, патроны и плоские, брикеты взрывчатки, завернутые в вощеную бумагу.

Мы подошли к посту у арки.

– Застряли? – с сочувствием спросил один из караульных.

– Похоже на то, – криво усмехнулся Валуев.

– Келлер, если вы тут надолго задержитесь – приходи вечером в котельную! Я тебя еще на десять марок облегчу! – со смехом сказал второй караульный.

– Да пошел ты, Штюрмер! – в тон ему ответил Петя, – еще кто кого облегчит! Мне вчера просто не повезло!

Теперь заржали уже все солдаты на посту. На ранец в руках у Валуева никто даже не взглянул.

– Идите жрать, камрады! А то завтрак через полчаса заканчивается, – посоветовал унтер–офицер. – Лысый опять какую–то мерзость приготовил, но брюхо набьете. Только постарайтесь потом по коридорам попусту не шляться – у коменданта сегодня нервы на взводе – большое начальство едет.

– Постараемся не отсвечивать, – сказал я и первым пошел к служебному входу.

Валуев последовал за мной, звонко цокая подковками на подошвах сапог по брусчатке двора. Мы снова были внутри. Но теперь все было иначе. Мы прошли через систему. Нас узнавали в лицо. Нам доверяли. Мы стали своими.

Операция вступила в активную стадию.