Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава 23

19 декабря 1941 года

Полдень

Мюллер лежал ничком, вытянувшись во весь рост, напоминая большую куклу, у которой перерезали нитки. Из небольшого, аккуратного входного отверстия под левой лопаткой едва заметными толчками выходила темно–красная, почти черная, кровь.

Я схватил оберфельдфебеля за ноги и волоком потащил к двери комнаты. Тело казалось невероятно тяжелым, словно наполненным грузом камней – пришлось ощутимо поднапрячься. Валуев, не опуская «Нагана», прикрывал меня, внимательно отслеживая малейший звук или тень движения в длинном полутемном коридоре.

Втащив труп в комнату, я бросил его рядом со «стариной Дирком». Комната начинала походить на филиал морга. Воздух, и без того спертый, теперь был насыщен запахами крови, пыли, сажи и приторного одеколона, который любил Ганс – изумительно мерзкое сочетание.

Вернувшись в коридор, я тщательно проверил, не осталось ли следов – но небольшие капли крови уже впитались в густой ворс темно–красной ковровой дорожки, став практически незаметными. Если тут специально не искать с фонариком – никто ничего не заметит.

Прикрыв дверь, мы с Петей замерли на несколько минут, вслушивались в относительную тишину гостиницы так напряженно, что начало звенеть в ушах. Где–то далеко, этажом ниже, дребезжал телефон. Еще дальше – глухо, сквозь перекрытия, доносились звуки игры на губной гармошке. Стук каблуков по лестнице – одинокий, неторопливый, удаляющийся. Ни тревожных криков, ни беготни. Словно в гигантском, каменном теле спящего зверя просто лопнул очередной мелкий сосуд, о чем «мозг» даже не узнал.

Я выдохнул, ощущая, как ледяной комок в груди начинает медленно таять, оставляя после себя лишь привычный «откат» адреналинового «шторма» – легкую усталость и мелкий тремор рук. Нам снова повезло. Но везение не может быть вечным.

– Лаз готов, – тихо сообщил Петр, кивнув в сторону дымохода. Он сунул «Наган» за пояс, и смахнул со лба пот, оставив на лице грязную полосу. – Пришлось повозиться, кладка крепкая, черт бы ее побрал. Но пролезть можно.

Я подошел к зияющему чернотой квадратному проему в кирпичной кладке. Петя не преувеличивал – он выломал приличный по размерам кусок дымохода, больше полуметра по диагонали. Края были неровными, с торчащими кусками старого известкового раствора. Из темноты тянуло холодом.

Я взял со столика фонарик Петра и, зачем–то прищурившись, заглянул вниз. Луч света выхватил из мрака прямоугольный в сечении дымовой канал, размерами примерно сорок на семьдесят сантиметров, стенки которого были покрыты слоем блестящей и липкой, как смола, сажи, толщиной в палец.

– На удивление, шахта довольно широкая оказалась, даже я смогу протиснуться, хотя и с трудом! – сказал Валуев и в его голосе мне послышались нотки горделивости, как будто это он соорудил этот дымоход.

– Я спущусь первым, – долго не думая, брякнул я, отстегивая поясной ремень с кобурой «Парабеллума». – Надо понять, что там внизу, куда ведет топка. А ты сверху подстрахуешь и вытащишь, если что. Главное – следи за тылом, а то здесь уже трое лишних, четвертого некуда будет девать.

– Ладно, давай, – покладисто согласился Петя. Видимо, ему самому не очень хотелось лезть в эту черную трубу. – Только… Тебе надо что–то поверх формы надеть – ты же вымажешься, как трубочист. Будешь нас потом демаскировать – ведь немецкие офицеры по дымоходам обычно не лазают.

Он был прав. Моя форма, пусть и немного помятая, все еще выглядела презентабельно. А жирная сажа въестся в сукно намертво.

– Предлагаю раздеть этого старика, – Петька указал подбородком на тело Дирка. – Рана у него на затылке, кровь почти не текла, мундир относительно чистый. У этих двоих, – он мотнул головой в сторону Ганса и Мюллера, – всё в кровище.

Мы быстро, с профессиональной безжалостностью, раздели гефрайтера. Избавив покойника от мундира, брюк, сапог и длинных черных нарукавников. Я натянул одежду мертвеца прямо поверх своей, сняв лишь шинель – она налезла совершенно свободно – Дирк был хоть и костлявым, но довольно широким в плечах и долговязым. Ткань провоняла табачным дымом и потом, но в целом этот импровизированный «скафандр» оказался довольно удобным, почти не стеснял движений. Нарукавники я натянул на ноги, а голову и лицо, предусмотрительно защитил шерстяным подшлемником–током, тем самым «шарфом–рукавом», оставив лишь узкую щель для глаз, теперь сажа не попадет в волосы и на кожу. Пистолеты из карманов своих брюк – «Браунинг» и «Вальтер» – я переложил в «наружные» карманы брюк Дирка. Потом подошел к кровати, перевернул тело Ганса, взялся за рукоять ножа, торчавшую из его живота, и с усилием вытащил клинок. Раздалось омерзительное сочное чмоканье, но из раны вылилось всего несколько капель крови. Я вытер нож о край одеяла и спрятал его в рукав, зафиксировав под широким ремешком на предплечье. Привычное, надежное ощущение холодной стали на коже окончательно успокоило нервы.

– Готов, – сказал я, подходя к дымоходу.

Валуев быстро обвязал конец веревки вокруг моей груди и под мышками, затянул замысловатым морским узлом, который я никогда раньше не видел.

– Ладно, пионер, давай. Тихо и осторожно. Если что – два рывка, поднимаю, – сказал Петя.

Я кивнул, забрался на край проема, развернулся спиной к черному дымовому каналу и начал медленно сползать вниз, упираясь ногами и локтями в скользкие от сажи стены. Сержант, аккуратно «травил» веревку, накинув ее на свои плечи.

Снизу поднимался слабый, но вполне ощутимый поток воздуха. Веревка шуршала о край пролома, осыпая вниз мелкие крошки раствора. Звук их падения в замкнутом пространстве казался оглушительно громким. Свет из комнаты быстро остался где–то наверху, превратившись в тусклый, желтый квадратик, который с каждым метром становился все меньше и призрачнее.

Через пару минут, показавшихся мучительно долгими, ноги уперлись во что–то твердое. Я нащупал подошвами поверхность – это было дно топки камина. Перед лицом угадывалась глухая преграда. Я осторожно присел, достал из кармана мундира фонарик и посветил – зев камина оказался закрыт щитом, сколоченным из толстых досок. Я настороженно прислушался – снаружи не доносилось ни звука. Попытался вытолкнуть щит из камина, но тот, заскрипев, не сдвинулся ни на миллиметр. Тогда я уперся спиной в стену топки, а обеими ногами в доски и резко выпрямился.

Раздался сухой треск ломающегося дерева, и щит рухнул вперед, поднимая клубы пыли. Я замер, сердце колотилось где–то в горле, готовое выпрыгнуть. Я слушал, затаив дыхание, ожидая окриков, шагов, выстрелов. Но за разрушенной преградой ничего не произошло.

Я выбрался из топки, и оказался в маленьком, тесном помещении, не более двух метров в ширину. Воздух здесь был ощутимо «тяжелым» от пыли. Хорошо, что после освобождения топки заработала естественная вытяжная вентиляция – довольно сильный поток воздуха устремился в дымоход, унося с собой густое серое облако. В скупом свете фонарика я разглядел сложенные в углу рулоны кумачовых полотнищ. Судя по видневшимся на них золотым буквам, складывающимся в обрывки слов «Да здрав…» и «Стали…», это были транспаранты с лозунгами, которые не так давно висели в зале «Музыкального салона». Рулоны были покрыты толстым слоем пыли, из–за чего я сделал вывод, что их сняли несколько месяцев назад, сразу после начала войны.

Развязав узел на груди рывком за свободный конец, я освободился от веревки и шагнул к двери, ведущей в зал. Она оказалась закрыта на замок. Осмотрев его, я, вторично за этот день, пожалел, что в программу обучения «Сотки» не входит курс по вскрытию замков – это бы сильно облегчило мне тайное проникновение в запертые помещения. И в комнату Ганса я вошел бы без шума, и здесь не пришлось бы возиться. Я достал нож, вставил лезвие в щель между дверью и косяком, нашел язычок и плавно отжал его. Металл скрипнул, но поддался.

Я слегка приоткрыл дверь и заглянул в «Музыкальный салон», одновременно прислушиваясь. К счастью, в зале никого не было. Три высоких «французских» окна, полуприкрытые тяжелыми портьерами из пунцового, выцветшего бархата, пропускали в помещение холодный свет зимнего солнца. Тишина здесь была иной – не мертвой, как в дымоходе, а торжественной, застывшей, как в музее или в большом соборе перед началом службы.

Прямо передо мной, прикрывая собой дверь в каморку и загромождая обзор, возвышался «кабинетный» рояль с поднятой лакированной крышкой. Я опустился на корточки и осмотрел зал понизу инструмента – у дальней стены стояли кресла и кофейный столик, привезенные вчера мной и Петей. Почему–то сейчас они выглядели чужеродно, по–мещански, на фоне выцветшего ковра и обшарпанных стен с осыпающейся лепниной. Но главным «украшением» служили три полотнища, вертикально повешенные на стену прямо над столиком. Красные флаги с черной свастикой в белом круге. От их вида моя рука непроизвольно сжалась в кулак. Ненависть, горячая и острая, как лезвие моего ножа, кольнула под ложечкой при виде зримых символов новых «хозяев» мира.

Я осторожно, стараясь не ступать на скрипучие половицы, обошел зал. Осмотрел возможные укрытия – их не было. Тяжелые портьеры были довольно плотными, но спрятаться за ними – нереально. Рояль? Я подошел к нему, заглянул внутрь. Струны, молоточки, рычажки. Заложить туда наш запас тола? Но как его подорвать? Из всех «средств инициализации» у нас был только огнепроводный бикфордов шнур. А его мгновенно заметят даже при беглом осмотре помещения – любой офицер или охранник, не слепые же они. Да и монтировать «Самодельное взрывное устройство» в рояле, даже будь у нас таймер или радиовзрыватель – так себе идея. Среди немцев, к моему большому сожалению, мало дураков – кто–нибудь догадается поднять крышку инструмента перед встречей – и всё, провал.

Мой взгляд скользнул вверх, к потолку. Он был высокий, с лепным карнизом по периметру и массивной розеткой в центре, из которой свисала люстра. Огромная, хрустальная, в форме чаши, миниатюрная копия той, что висит в Большом театре. Она переливалась в тусклом свете тысячами граней. Мысль пронзила сознание – вот оно, решение: люстра! Если заложить заряд туда, на самый верх… Взрыв разнесет на кусочки всех, кто будет в помещении. Но как туда забраться? Где взять стремянку? Как подвести к СВУ огнепроводный шнур? Опять проблема маскировки и доступа.

И тут, глядя на эту люстру, на высокий потолок, меня осенило. Мысли, крутившиеся в голове бессистемным вихрем, вдруг сложились в четкую, ясную картину. Я был идиотом. Мы с Петей оба были идиотами, зацикленными на тактике диверсантов – заложить заряд прямо в месте встречи. Но у нас же почти десять килограммов тола! Это не маленькая мина–«сюрприз», а мощный заряд. Для чего нам заморачиваться с люстрой или роялем? Для чего вообще лезть в этот зал?

Мощный взрыв, произведенный прямо над залом, на третьем этаже, обрушит межэтажное перекрытие. Оно не бетонное, не каменное – это старый дореволюционный дом. Деревянные балки, настил из досок–сороковок, снизу слой штукатурки, сверху половое покрытие третьего этажа. Десять килограммов тола, собранные в один фугас гарантированно обрушат потолок на голову генералов. Даже если не убьют всех сразу, то наверняка ранят, оглушат, завалят обломками. А нам останется только спуститься вниз, прямо по лестнице, как «культурным людям», ворваться в зал и добить уцелевших. Это же проще, надежнее, и не требует нашего присутствия в самом логове в роли невидимок.

Значит, и прятаться в каморке за камином, как мы изначально предполагали, нет никакого смысла. Там нас могут обнаружить при осмотре. Спрятаться там негде – только за теми же транспарантами. План менялся кардинально.

Я быстро, еще раз окинув взглядом зал, вернулся в каморку, аккуратно закрыл за собой дверь и подошел к камину. Обвязавшись веревкой, влез в топку, поставил на место деревянный щит–заглушку и прошептал наверх в темную шахту:

– Петя! Поднимай!

Мой голос, усиленный резонансом трубы, странно исказился, превратившись из шепота в гулкий бас.

– Сейчас, – почти сразу донесся сверху приглушенный ответ. – Тащу!

Через пару минут я, перемазанный с головы до ног, как настоящий трубочист, выбрался обратно в комнату Ганса. Петя помог мне снять униформу Дирка и подшлемник. Черная сажа летела на пол хлопьями.

– Ну что там? – спросил Петр, оценивающе глядя на мое состояние.

– Зал готов. Флаги повешены. Но прятаться там – самоубийство, – сказал я и потом быстро изложил ему свои соображения, резюмировав в конце: – Десять килограммов тола – это не для минирования рояля. Это для того, чтобы проломить потолок. Взорвать сверху. Нам нужно собрать бомбу здесь, на третьем этаже, в комнате прямо над их головами. И взорвать, когда они соберутся. Их приезд мы засечем из окна.

Петя молча слушал, его умное, усталое лицо было сосредоточено.

– Разумно. Гораздо проще, чем мы задумали изначально. Годится, так и сделаем! – Кивнул Валуев. – Значит, нам надо вломиться в соседний номер, тот, что точно над салоном. И сделать это быстро. Сколько времени?

Он посмотрел на свои большие наручные часы.

– Час сорок пять, – сказал он. – Осталось всего четверть часа до начала встречи, если тебя Мюллер не обманул. Времени в обрез, пионер.

– У него уже не переспросишь, – мрачно сказал я, покосившись на труп у ног. – Меняем дислокацию – перебираемся в соседнюю комнату!

Мы собрали наш нехитрый скарб: ранец со взрывчаткой и детонаторами, веревку, оружие. Петя уже подходил к двери, чтобы выйти и проверить коридор, как вдруг за окном, со стороны площади, донесся нарастающий шум двигателей.

Мы замерли. Это был не одиночный мотор грузовика или легковушки. Это был ровный, мощный гул целой кавалькады автомобилей. Звук быстро приблизился, и сейчас движки ревели прямо под окном. Затем послышался скрежет тормозов, хлопанье дверей, отрывистые команды на немецком.

Я метнулся к окну, осторожно отодвинул край грязной синей занавески. Площадь перед гостиницей «Москва», превращенная в укрепрайон, буквально кипела активностью – «гарнизон» занимал боевые посты, зенитчики и пулеметчики приводили свое оружие в положение для стрельбы. К центральному, забаррикадированному мешками с песком крыльцу подкатила длинная колонна. Впереди – два колесных бронетранспортера – легкий разведывательный Sd.Kfz.222 и тяжелый Sd.Kfz.231. За ними тянулась вереница армейских «Хорьхов–901», в середине кавалькады – длинный, черный, представительский «Мерседес–Бенц-770» с бронированными стеклами. Замыкали колонну еще два броневика, один из которых – «Функваген» с массивной рамочной антенной на базе восьмиколесного угловатого Sd.Kfz.263.

Несколько немцев бросились от «Хорьхов» к лимузину. Кто–то из них открыл дверь. Из «Мерседеса» неторопливо выбрался офицер в длинной серой шинели и фуражке с высоким околышем. Он был высок, худощав, держался необыкновенно прямо. Из–за расстояния я не мог разглядеть его погоны, но в его правой руке виднелась «короткая толстая палка».

– Петя, это он. Фон Бок, – выдохнул я, не отрываясь от окна.

Петр прильнул к стеклу рядом со мной, заслонив свет своей мощной фигурой.

– С чего ты это решил? – на всякий случай уточнил Валуев. – А почему не Гудериан?

– Видишь палку у него в руке? Это маршальский жезл. Значит, перед нами командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Федор фон Бок собственной персоной.

Фельдмаршал выслушал короткий рапорт подскочившему к нему офицера, вероятно коменданта, что–то ответил ему, и неспешной, уверенной походкой направился к крыльцу гостиницы. За ним последовала большая свита из офицеров. Солдаты с винтовками в руках замерли по струнке, выполняя команду «На караул!».

– Первый приехал! Выходит, что оберфельдфебель не соврал, – резюмировал Валуев, оглядываясь на меня. – Времени у нас почти не осталось!

Операция вступила в критическую фазу, став из–за недостатка информации при планировании практически непредсказуемой. Мы находились в логове врага, окруженные сотнями его солдат, в комнате с тремя трупами и грудой взрывчатки. А этажом ниже уже топал сапогами по паркету «Музыкального салона» один из архитекторов блицкрига, фельдмаршал Федор фон Бок.

Глава 24

19 декабря 1941 года

День

Мы с Петей, прижимаясь к стенам, словно две тени, отделившиеся от общего мрака, быстро преодолели короткий промежуток между дверями комнат. Под ногами скрипели редкие песчинки, занесенные с улицы на подошвах сотен сапог – и это сейчас был единственный звук, нарушающий тишину в коридоре. Вход в нужный нам номер ничем не отличался от других – такой же темный, покрытый мелкими царапинами лак дверного полотна, такая же фарфоровая ручка, чуть облупившаяся по краям. Я потянул на себя – естественно, заперто. Внутри наверняка располагалось одно из спальных помещений для нижних чинов комендатуры, и сейчас оно было пустым – всех, видимо, выгнали на «боевые посты» на время визита начальства.

В очередной раз мысленно пожалев, что в «Сотке» меня не научили вскрывать дверные замки, я покрепче сжал тяжелую отвертку с бакелитовой рукоятью, и уже собирался вставить ее между дверным полотном и косяком, когда Петя мягко, но решительно отодвинул меня в сторону.

– Дай дяденьке посмотреть, пионер, – пробормотал он, передавая мне ранец со взрывчаткой, – от фомки следы останутся. А нам этого не надо.

Он достал из кармана брюк небольшой плоский чехол из потертой кожи. Развязал тесемку, и на его ладони оказалось несколько тонких металлических пластинок и крючков разной формы, аккуратно уложенных в миниатюрные кармашки. Я оторопел, глядя на этот нехитрый набор. Валуев, поймав мой удивленный взгляд, едва заметно усмехнулся уголками губ. Нагнувшись и быстро осмотрев замочную скважину, Петр вытащил два инструмента – длинный плоский зонд и изогнутый, как коготь, крючок.

Его большие, казалось бы, неуклюжие пальцы обрели неожиданную ловкость. Он не ковырялся в замке, а, слегка поводя отмычками, словно прислушивался к тихому поскрипыванию металла о металл. Его лицо было сосредоточено, глаза прищурены. Раздался едва слышный щелчок, затем второй. Петя провернул крючок, и дверь с тихим скрипом подалась внутрь. Весь процесс занял не больше двадцати секунд.

– Ты где этому… научился? – не удержался я от шепота, хотя в пустом коридоре нас и так никто не слышал.

– Потом расскажу, – убирая отмычки в чехол, тихо ответил Валуев. – Вперед!

Я первым переступил порог и быстро огляделся. Комната оказалась просторнее каморки Ганса раза в три. Четыре железные армейские койки с серыми, грубошерстными одеялами стояли вдоль стен, у изголовья каждой – простая деревянная тумбочка. Окно, такое же грязное, выходило на площадь перед фасадом, заливая помещение холодным, рассеянным светом. Воздух был спертым и донельзя вонючим – здесь постоянно обитало несколько солдат, явно не каждый день принимающих душ и меняющих носки. На одной из тумбочек валялась помятая пачка дешевых немецких сигарет «Juno», на другой – замызганный носовой платок из тонкого батиста с вышивкой по краям.

Петя тут же приступил к делу. Он схватил одну из тумбочек и мощным движением опрокинул ее на пол, аккуратно придержав у самого пола Тумбочка без единого звука, способного выдать нас немецким офицерам, активно «обживающим» сейчас «Музыкальный салон» прямо под нами, легла на поцарапанные половицы, из ящика высыпались какие–то бумажки и карандаш.

– Давай сюда барахло! – сказал Валуев, протягивая руку.

Я подал ему ранец с толом и Петя принялся собирать фугас с сосредоточенностью хирурга, проводящего сложную операцию. Его движения были быстрыми, но лишенными суеты. Он уложил брикеты взрывчатки в опрокинутую тумбочку, формируя компактный заряд, вставил в одну из шашек детонатор, предварительно прорезав упаковочную бумагу и проковыряв углубление перочинным ножиком. Затем принялся отмерять огнепроводный шнур.

Моя задача была проще, но от этого не менее важной – страховать. Я прикрыл дверь, оставив щель в палец шириной, и встал, прижавшись к косяку, превратившись в живой перископ. Коридор лежал в полусумраке, лишь из далекого окна в его торце падал бледный столб света, в котором плясали пылинки. Тишина была звенящей, натянутой, как струна. И вдруг эта струна лопнула – снизу, со стороны главной лестницы, донесся четкий, ритмичный топот нескольких пар сапог.

Звук нарастал, отдаваясь эхом в узком пространстве лестничной клетки. Я напрягся, прильнув к щели, ладонь сама собой скользнула в карман, пальцы обняли рукоять «Браунинга». На площадку третьего этажа, один за другим, вышли пять немецких солдат. Они были не похожи на растяп из комендатуры – подтянутые, молодцеватые, с каменными, непроницаемыми лицами, в чистой, хорошо подогнанной форме. На головах – не пилотки, а стальные каски, на плечах – не старые «Маузеры», а новенькие пистолеты–пулеметы «МП–40».

Похоже, что это ребята из личной охраны фельдмаршала фон Бока, решившие взять под свой контроль гостиницу «Москва». Они не стали топтаться кучкой у выхода на лестницу, а мгновенно, без лишних команд, рассредоточились. Один остался у площадки, двое разошлись в разные стороны, к торцевым окнам, двое встали у ответвлений коридора. Они не просто «встали» на месте, а заняли позиции: спиной к стенам, автоматы наготове, взгляды методично сканировали пространство.

– Петя, – почти беззвучно прошептал я, не отрывая глаз от коридора. – Беда. Охрана фон Бока. Пятеро. Заняли все выходы. Автоматчики.

Ответ Валуева прозвучал на удивление спокойно, даже как–то по–философски.

– Да и хер с ними. Займемся ими позже. Если выживем. А сейчас – замри, пионер! Ждем второго генерала.

Он поднялся с пола, машинально отряхнул колени и тяжело, словно неся на плечах невидимую ношу, подошел ко мне. Посмотрел в щель, кивнул про себя, оценив обстановку. Потом отвернулся и шагнул к окну. Отодвинул грязный ситец занавески, выглянул вниз, на площадь и главный вход.

– Почти весь кортеж фон Бока куда–то укатил. Остался только легкий броневик и «Функваген», – пробормотал он. – А зенитки на площади стволы в стороны развернули, словно к наземной атаке приготовились.

– Как думаешь, наши парни успели занять места по плану? – спросил я, пытаясь успокоить самого себя.

– Раз никакой стрельбы мы не слышали, то, скорее всего, ребята сумели тихо выйти на позиции, – озвучил Валуев очевидный факт. Он помолчал несколько секунд и добавил, бросив на меня короткий взгляд: – Спокойно, пионер, мы сделали, что могли. Теперь нам только и осталось, что ждать.

Мы замерли в гробовой тишине, разбавленной лишь гулом голосов со второго этажа. Минуты тянулись мучительно медленно, каждая – как год. Я чувствовал, как по спине под мундиром медленно стекает пот, оставляя на теле липкую пленку. Пальцы то и дело непроизвольно поглаживали рукоять «Браунинга» в кармане, будто проверяя, на месте ли он.

Внезапно из коридора донесся шум шагов. Я снова приник к щели. Со стороны служебной лестницы, из темного пролета, вынырнул унтер–офицер со шрамом на щеке – тот самый, который вчера играл с Петей в карты, а утром мельком интересовался нашей поломкой. Он выглядел уставшим и злым, его форма была измята, щеки «украшены» вчерашней щетиной. Он намеревался пройти в наш коридор, но один из охранников фон Бока, молодой солдат с бесстрастным лицом, мгновенно преградил ему путь, выставив перед собой «МП–40» не как угрозу, а просто как физическую преграду.

– Назад, – коротко бросил охранник. – Этаж закрыт. Возвращайтесь на свой пост.

– Какой еще пост? – заворчал унтер хриплым простуженно–прокуренным фальцетом. – Я с ночного дежурства, мне до обеда отдыхать положено! Моя казарма тут, через две двери! Я спать хочу, а не с вами обниматься! Пусти, дай пройти!

– Приказ командования. Этаж закрыт для всех, кроме охраны и персонала, обслуживающего встречу, – без тени эмоций повторил солдат, не сдвинувшись ни на миллиметр.

Его напарник, стоявший чуть поодаль, внимательно наблюдал за сценой, положив пальцы на рукоять автомата.

– Да пошел ты со своим приказом! – вспылил унтер, и его лицо покраснело. – Я в Польше воевал, во Франции, тут, под Киевом, ранение получил! Мне, ветерану, наплевать на ваши глупые порядки! Пропусти!

Его голос гремел все громче, эхо разносилось по коридору. Из другого его конца, от окна, быстрыми, твердыми шагами приблизился молодой фельдфебель, командир группы охраны. Он был строен, подтянут, с холодными голубыми глазами и резкими чертами лица.

– В чем дело, унтер–офицер? – четким «командным» тоном спросил он.

– Дело в том, что я хочу в свою казарму! – не сдавался ветеран, тыча пальцем в сторону «нашей» двери. – А эти щенки не пускают! Я служу дольше, чем они ходят, и мне нужен сон перед ночным дежурством!

– Этот этаж временно изъят из общего пользования, – фельдфебель говорил ровно, но каждое слово било, как молоток. – Ваше дежурство – не моя забота. Выполняйте приказ и покиньте этаж. Немедленно!

– Да тут и без ваших тупых приказов чертовщина творится! – рявкнул унтер, окончательно выходя из себя. – Сначала мой приятель Келлер пропал – после завтрака его никто не видел! Потом помощник коменданта, оберфельдфебель Мюллер, как сквозь землю провалился! И писари из канцелярии исчезли! Никто их не видел с самого утра! А вы тут мне про закрытые этажи…

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки размером с ноготь большого пальца. Старый ворчун оказался куда внимательнее, чем можно было предположить. Фельдфебель нахмурился, его взгляд на мгновение стал острее.

– Сейчас не время для расследований пропажи ваших сослуживцев, унтер–офицер! Пусть этим занимается комендант. Ваше место – на посту. В последний раз предлагаю вам спуститься вниз по служебной лестнице.

В его голосе зазвенела такая непреклонная угроза, что даже «охреневший в атаке» унтер сдался. Он что–то буркнул себе под нос, демонстративно плюнул на пол и, шаркая сапогами, нехотя поплелся обратно к выходу на служебную лестницу. Фельдфебель проводил его взглядом, затем медленно повернулся к своему подчиненному.

– Они тут совсем человеческий облик потеряли! – резюмировал голубоглазый, и в его голосе сквозило откровенное презрение.

– Тыловики! – в тон ему ответил солдат.

Охранники отошли на несколько шагов от лестничной площадки, встали неподалеку от двери, за которой я прятался, и начали тихо разговаривать. Я затаив дыхание, ловил каждое слово.

– Этого комендача сейчас бы на фронт, раз он такой «боевой ветеран», – сказал фельдфебель. – Там бы ему быстро нашли применение. Русские танки три часа назад прорвали позиции 10–й моторизованной дивизии южнее города. Сейчас прут сюда, к самому Смоленску. Встречу фельдмаршала и генерала вообще надо было отменить.

Второй охранник почти неслышно ахнул.

– Прорвались? А наши что?

– Говорят, что связь с передовыми частями потеряна. Эти новые русские танки… – фельдфебель сделал паузу, и в ней чувствовалось нечто большее, чем просто досада – страх. – Снаряды от них отскакивают, как горох от стены. Сам видел, когда сопровождал фельдмаршала на передовую для рекогносцировки. Противотанковая пушка несколько раз попала по этому монстру – так без толку, словно колотушкой по металлу, только искры летели. А он развернул башню и… одним выстрелом снес орудие вместе с расчетом.

Солдат оторопело присвистнул.

– Это этот… как его… «Т–34», кажется?

– Кроме «Т–34» у русских есть еще сверхтяжелые «Клим Ворошилов». Их вообще лишь наши «ахт–комма–ахт» остановить могут, – фельдфебель досадливо скривился. – Интересно, что будет делать «Быстроходный Гейнц», когда русские отрежут его передовые дивизии от снабжения. Они и без того уперлись во вторую линию обороны всего в шестидесяти километрах на восток отсюда.

– Я слышал, что наши «панцеры» с трудом передвигаются по заснеженному бездорожью, а русские машины свободно катаются по любым болотам. Преувеличение, наверное, – неуверенно сказал солдат.

– Может, и нет, – мрачно ответил фельдфебель. – Но пусть насчет этого у командования голова болит. А наша задача – обеспечить безопасность здесь и сейчас. А потом… как можно быстрее убраться обратно в Минск. Надолго мы тут не задержимся – час, от силы – два.

Охранники, закончив разговор, неторопливо двинулись по коридору. Я плавно, чтобы не вызвать скрипа, прикрыл щель в двери. Их шаги приближались, вот уже поравнялись с моим укрытием… и миновали его. Я выдохнул, чувствуя, как от избытка адреналина трясутся руки.

В этот момент с улицы донесся нарастающий, гул моторов. Более тихий, чем у кортежа фон Бока. Петя, не отрываясь от окна, кивнул.

– Прибывает Гудериан. Время – без пяти минут два. Машин в кавалькаде значительно меньше, – он прищурился, считая. – Два «Хорьха», два броневика, мотоциклы с колясками. – Спешиваются. Идут ко входу. Охраны раз в пять меньше, чем у фельдмаршала. Адъютант, похоже, всего один. Негусто…

Наступила та самая напряженная тишина, что бывает перед ударом грома. Воздух в комнате стал густым, им было трудно дышать. Все мои чувства обострились до предела. Я слышал гул собственной крови в ушах. А потом… потом я услышал отчетливые голоса этажом ниже.

Они доносились приглушенно, как из–под воды, но некоторые слова пробивались ясно – высокий потолок «Музыкального салона» работал как резонатор.

– Генерал–полковник Гудериан! Добро пожаловать в Смоленск. Погода, как видите, соответствует обстановке на фронте – сначала ясно, теперь облачно! – произнес сухой мужской голос.

Ему ответил другой голос, более низкий, энергичный, с легкой хрипотцой:

– Господин фельдмаршал, благодарю за прием. Погоду мы изменить не в силах, но обстановку – обязаны. Надеюсь, мои соображения по корректировке плана зимней кампании будут услышаны Верховным командованием.

Похоже, что встреча началась!

– Петя, поджигай! – с каким–то противоестественным спокойствием сказал я.

Валуев отошел от окна и, сунув руку в карман мундира, достал коробок спичек. Движения его были резкими, но точными. Он вытащил спичку, чиркнул ею о боковую полоску. Раздался сухой шелест, вспыхнула желтая искра… и тут же погасла. Спичка не загорелась, лишь оставила на коробке бурый след.

– Черт! – прошипел Петр сквозь зубы, отшвыривая «осечку».

Я снова приоткрыл дверь и окинул взглядом коридор. Оказалось, что охранник – тот самый молодой солдат, что беседовал с фельдфебелем, вернулся на свой пост у выхода на служебную лестницу и в этот момент смотрел в мою сторону. Он сразу заметил появившуюся полоску света и мгновенно насторожился. Медленно, очень медленно он начал поворачиваться, его руки вцепились в автомат.

Время для меня сжалось в точку. Все мысли спрессовались в одну: мы обнаружены!!! Мгновение – и по всему этажу, а затем и по всей гостинице, поднимется тревога. Наша миссия пойдет прахом.