Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

– Очень даже понятно, – кивнул фон Вондерер, и в его глазах вспыхнул охотничий азарт. – Слишком понятно. Настолько, что не верится. Простой курсант не стал бы так рисковать. Не обладал бы такой… выучкой. И уж тем более – не владел бы немецким языком на уровне образованного берлинца. Ты не «сливался с окружающей средой», Игорь. Ты действовал как профессионал. Как разведчик. Или диверсант.

Он сделал паузу, давая мне осмыслить его слова. За стеной снова зашипела рация, и чей–то голос, приглушенный, доложил что–то короткой, отрывистой фразой. Майор не обратил на это внимания, его взгляд был прикован ко мне.

– И знаешь, что самое интересное? – продолжил он, притушив сигарету в массивной хрустальной пепельнице. – Ты попал прямо в руки к тем, кто лучше всего разбирается в таких, как ты. Видишь ли, это здание сейчас является временной резиденцией одной из наших оперативных групп. Абвергруппы, если тебе это о чем–то говорит. А я имею честь возглавлять Третий отдел Штаба «Валли». Мы занимаемся, среди прочего, поиском и обезвреживанием шпионов и диверсантов. Так что твое появление здесь, Игорь, – это не просто неудача. Это – высшая степень иронии судьбы. Ты пришел прямо в логово к охотникам.

Внутри у меня все похолодело, но внешне я лишь приподнял бровь, изобразив вежливое любопытство. Теперь картина прояснялась. Это был не просто «какой–то штаб», а настоящее гнездо контрразведчиков. Людей, обученных выявлять ложь, знающих методы работы советской разведки. И «милый» Вольфганг фон Вондерер – не просто следователь, а высокопоставленный специалист. Дело принимало совсем скверный оборот.

– «Валли–3», – кивнул я. – Слыхал. Значит, ты здесь не просто так, проездом. Работа кипит. Штаб Западного фронта, говорят, оставил вам богатое наследство – документы, карты… И, конечно, люди. Те, кто не успел эвакуироваться.

– О, да! – Майор оживился, его лицо озарилось каким–то странным восторгом, словно у сладкоежки, получившего в подарок огромный торт. – Наследство поистине бесценное. Мы уже извлекли массу полезной информации. А что касается людей… – Он снова закурил, неспешно, наслаждаясь процессом. – Да, некоторые сотрудники штаба попали в наши руки. В основном, конечно, младший состав. Писаря, связисты, машинистки… И переводчики. Но и они могут быть полезны. Всякая мелочь иногда складывается в цельную картину.

Он смотрел на меня сквозь дым, и в его взгляде читалось ожидание. Он ждал реакции на слово «переводчики». И я, видимо, не смог удержать «покер–фэйс». Слегка напряглись мышцы челюсти, взгляд на секунду стал острее. Опытный майор это заметил. Его усмешка стала шире.

– Среди них, кстати, есть одна довольно интересная особа, – продолжил он, как бы между прочим. – Переводчица. Фамилия… Глейман. Надежда Васильевна. Не та родственница, часом, которую ты приехал навестить?

Вопрос прозвучал как удар хлыста. Тихий, почти ласковый, но от этого не менее болезненный. Кровь с шумом ударила в виски. Я заставил себя расслабиться, медленно выдохнул и даже позволил себе скептически хмыкнуть.

– Глейман? – переспросил я, делая вид, что перебираю в памяти знакомых. – Фамилия, конечно, довольно редкая. Но я несколько раз встречал однофамильцев. У нас в части был повар Глейман, так он вообще эстонец. А эта твоя переводчица – откуда? Из Смоленска?

Я смотрел ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть. Игра была смертельно опасной. Любая дрожь в голосе – и он дернет за крючок. Но внутри, в глубине сознания, что–то бешено колотилось и рвалось наружу, шепча: «Она здесь. Она рядом. Эти твари держат ее здесь».

Вондерер внимательно изучал мою физиономию, его взгляд скользил по чертам, словно пытаясь найти трещину в каменной маске. Секунд через тридцать он разочарованно вздохнул.

– Нет, не из Смоленска. Из Москвы, кажется. Впрочем, не важно. Просто curious coincidence, как говорят англичане. Любопытное совпадение. – Он махнул рукой, вроде бы закрывая тему, но я знал – он ее не оставил. Просто отложил в сторону, как откладывают ключ от нужного замка. – Вернемся к тебе. Я так понимаю, что свое отношение к… неким спецслужбам ты признаешь? Сомневаюсь, что простые солдаты вашей армии слышали про «Валли–3».

– Ладно, признаю, – я кивнул с самым горестным видом. – Ты угадал.

– Я не угадал, а четко вычислил, – с ноткой торжества в голосе, сказал майор. – У меня отличные аналитические способности.

– Аналитические способности? – я усмехнулся. – Я помню твои блестящие прогнозы в Житомире, когда ты обещал, что к августу Красная Армия развалится как карточный домик и войска фюрера торжественно вступят в Москву. Август, Вольфганг, давно закончился!

На этот раз я попал в цель. Лицо майора на мгновение исказила судорога злобы. Он ненавидел, когда ему напоминали о провалах, о том, что его прогноз оказался пустышкой. Но он был слишком хорошим профессионалом, чтобы сорваться. Лишь пальцы, сжимавшие сигарету, побелели на костяшках.

– Ошибся на пару месяцев, с кем не бывает? – насмешливо фыркнул он, выпустив дым через нос и рот одновременно. – Москва уже в кольце. Еще немного, совсем немного – и она падет. Твоя армия обескровлена, деморализована, брошена некомпетентными генералами на убой. Да, были некоторые… тактические задержки. Сопротивление оказалось более ожесточенным, чем мы ожидали. Но это лишь продлило агонию. Исход войны предрешен. Сила арийского духа, дисциплина, техническое превосходство – что недочеловеки могут этому противопоставить? Только тупое упрямство и презрение к смерти. У вас не армия, Игорь, а толпа фанатиков, которую комиссары гонят под пули. Взгляни на Смоленск!

Он жестом указал в сторону окна, за которым постепенно начинал разливаться тусклый, свинцовый свет раннего зимнего утра. Очертания разрушенных зданий проступали из тьмы, как могильные плиты на заброшенном кладбище.

– Город взят. Фронт прорван. Наши войска развивают наступление. А что делают ваши? – Голос майора зазвенел холодным, металлическим презрением. – Оставшиеся в тылу крысы кусают нас за пятки. Убивают наших солдат и офицеров из–за угла. Взрывают штабы, минируют дороги. Это не война. Это – бандитизм. Терроризм слабых, которые не могут сразиться в честном бою. Только вчера вечером ваши диверсанты устроили чудовищный взрыв в здании бывшего Горкома. Погибли десятки наших товарищей. А сегодня ночью – новая выходка. Два часа назад произошло наглое нападение на лагерь для военнопленных под городом.

Я насторожился, стараясь не выдать ни единым мускулом своего интереса – удалась ли парням капитана Мишанина их отчаянная атака?

– Нападение? – повторил я с наигранным безразличием. – А я слышал, что ваши охранники уснули на посту, и пленные просто разбежались.

– Уснули на посту? – Вондерер язвительно рассмеялся, коротко и сухо. – Нет, дорогой Игорь. Это была хорошо спланированная операция. Целый батальон ваших головорезов, вооруженных автоматическим оружием, на грузовиках, не нашли себе более достойной цели и обрушились на солдат взвода охраны, которые в тот момент заботливо кормили пленников. Бандиты перебили охранников, захватили лагерь, освободили пленных и ушли на юг. Мы уже выслали за ними погоню и скоро нагоним. Но факт остается фактом: даже в захваченном городе, даже в полном окружении, вы находите силы и средства для таких дерзких вылазок. Это… раздражает. И доказывает мою правоту. Вы не сражаетесь. Вы – вредоносные насекомые, которых приходится давить по одному. И знаешь, что самое забавное? Мне кажется, эта ночная вылазка как–то связана с твоим появлением. Слишком уж удобное совпадение по времени. Не находишь?

Майор пристально впился в меня взглядом, ожидая вспышки, отрицания, чего угодно. Но я лишь устало потер переносицу, изображая полное безразличие к его теориям.

– Вольфганг, Вольфганг… – вздохнул я. – Ты страдаешь манией величия. Или манией преследования. Что я, по–твоему, командовал этим нападением? Сидел возле твоего штаба, и по радио отдавал приказы? Ты переоцениваешь мои возможности. Я просто одинокий, заблудший «унтерменш», который хотел выбраться из этого ада. А вы, «сверхлюди», меня поймали. Вот и вся связь.

Майор откинулся на спинку своего кресла, сложив пальцы домиком. Он смотрел на меня долго и пристально, а в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием ламп и далекими, приглушенными звуками просыпающегося немецкого гарнизона: где–то завелся мотор, потом второй, третий…

– Ты не «унтерменш», Игорь, а этнический немец, фольксдойче, – наконец произнес он. – К тому же умен и хладнокровен. Из тебя мог бы получиться ценный сотрудник Абвера. Жаль, что ты уперся в своей глупой верности режиму, который обречен. Жаль, что ты тратишь свой потенциал на безнадежное дело.

– Ценный сотрудник? – Я позволил себе громко рассмеяться, и этот смех прозвучал искренне и горько. – Ты предлагаешь мне работать на тебя? Снова? Уже забыл, чем закончилась твоя последняя вербовочная беседа? Ты получил по морде, Вольфганг. И сейчас получишь, если подойдешь поближе. У меня память хорошая.

Фельдфебель, стоявший в тени у стены, сделал едва заметное движение, но Вондерер жестом остановил его. На лице майора не было ни злобы, ни раздражения. Лишь холодное, расчетливое любопытство.

– Нет, Игорь. Я не предлагаю. Констатирую факт. Ты мог бы быть полезен своей изначальной родине. Но ты не будешь. Потому что ты – фанатик. Как и все они. И с фанатиками есть только один способ разговора. – Он потушил сигарету, вдавливая ее в пепельницу с такой силой, словно это было мое сердце. – Но у нас еще есть время. Ты никуда не денешься. Мы можем поговорить еще. Обо всем. О войне. О будущем. О твоей… предполагаемой родственнице, переводчице Глейман. Может быть, ты передумаешь. Увидев, например, как с ней будут разговаривать мои подчиненные, если я им прикажу. Они, знаешь ли, не такие… сентиментальные, как я.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Это была уже не игра, не интеллектуальный поединок. Это была прямая, голая угроза. И он наслаждался этим, наблюдая, как под его словами дрогнет мое хладнокровие. Я сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. И в этот момент, когда я готов был сорваться со стула и броситься на него, несмотря на автоматчиков, снаружи, со двора, донеслись звуки.

Сначала – короткая, отрывистая очередь из «МП–40». Потом, почти сразу – еще одна, более длинная и скорострельная, явно из «ППД». Затем – несколько одиночных выстрелов из винтовки. И тут же раздался крик. Громкий, протяжный, полный боли и ужаса.

Майор Вольфганг фон Вондерер непроизвольно вздрогнули обернулся к окну.

Глава 12

17 декабря 1941 года

Рассвет

Фельдфебель, стоящий до сих пор практически неподвижно, словно каменная статуя, разомкнул руки, скрещенные на груди, и тоже посмотрел в сторону окна. Даже караулившие меня автоматчики отвлеклись на мгновение – их взгляды метнулись в сторону улицы. Всего на долю секунды, но мне этого хватило – тело, напитанное адреналином, сработало на чистом инстинкте. Я рванулся с места в сторону ближайшего врага. Не было времени думать, просчитывать шансы. Я врезался в немца плечом, всей своей массой, одновременно хватаясь обеими руками за ствол «МП–40» и резко задирая его вверх. Солдат охнул от неожиданности, его пальцы судорожно сжались на пистолетной рукоятке. Мы грохнулись на загаженный ковер, взметнув облачко пыли. Я услышал хруст ребер немца, и он сразу ослабил хватку. Этого хватило. Я вырвал оружие, откатился в сторону, и вскочил на одно колено, вскидывая автомат.

Прямо передо мной маячило побелевшее от ужаса лицо фон Вондерера, и я с огромным удовольствием нажал на спусковой крючок, предвкушая длинную очередь в упор. Но выстрела не последовало, ударно–спусковой механизм даже не щелкнул – «МП–40» стоял на предохранителе – рукоятка взведения затвора торчала из Г–образного выреза на ствольной коробке.

Этот долбанный придурок караулил меня с неготовым для выстрела оружием!

Я отчаянно рванул рукоятку из паза, но тут сбоку мелькнула тень – возле меня оказался фельдфебель. Он двигался невероятно быстро – я даже не успел до конца понять траекторию его движения – лишь мелькнула скуластая, по–собачьи вытянутая морда с абсолютно пустыми, словно мертвыми, карими глазами. Его кулак описал короткую дугу и врезался мне в челюсть. Не было даже боли в привычном понимании. Мир просто взорвался ослепительной белой вспышкой, а затем мгновенно провалился в густой, черный, липкий ватный туман. Последнее, что я почувствовал – запах плесени и пыли от ковра, на которой ничком рухнуло мое тело.

Сознание возвращалось обрывками. Сначала – только звуки, искаженные, как будто из–под толстого слоя воды.

– … schweinehund! Donnerwetter noch mal! – это ругался фон Вондерер, его обычно спокойный, ровный голос сейчас был пронзителен от ярости и, как мне показалось, от испуга. – Идиоты! Кретины! Он чуть не убил меня!

Потом раздался другой голос, высокий, чистый, звонкий, почти мальчишеский, без тени волнения.

– Угрозы для вашей жизни не было, господин майор. Как вы и приказывали, магазины оружия часовых – пусты. Он не смог бы выстрелить, даже если бы снял предохранитель.

– Это не оправдание, Эрик! – зашипел фон Вондерер, уже чуть спокойнее. Послышался звук зажигалки, потом – глубокий вдох и выдох. Пряный запах турецкого табака снова пополз в моем направлении. – Он мог ударить, задушить, выбить глаз! Или схватить свой собственный пистолет со стола! Ваша задача – контролировать ситуацию полностью, а не на девяносто девять процентов! Моя безопасность должна быть на первом месте, фельдфебель!

– Простите, господин майор, – безропотно и все тем же звонким голосом ответил невидимый Эрик. – Но вы сами запретили надевать на него наручники.

Даже сквозь туман в голове я удивился, что у каменного истукана с лицом добермана вдруг оказался фальцет, как у юного солиста из церковного хора.

– А теперь, Эрик, я приказываю надеть на него наручники! – брюзгливо сказал фон Вондерер. – И поживее! Да, и принесите стул из допросной, а то этот вряд ли его удержит.

Мне грубо вывернули руки за спину. Холодный металл наручников сомкнулся на моих запястьях. Их затянули с такой силой, что тонкие дуги буквально впились в кожу, пережимая кровоток. Потом подхватили под мышки и, рывком приподняв, усадили на какое–то жёсткое массивное основание, явно не принадлежавшее к изящному гарнитуру этой гостиной. С трудом приоткрыв глаза, я понял, что сижу на чем–то, напоминающем электрический стул – основательном сооружении из толстых брусьев, оснащенном ремнями на ножках и подлокотниках.

Эрик, методично и молча, пристегнул меня, затянув ремни на ногах и поперек груди. Сразу стало тяжело дышать. В конце он притянул мою голову к высокой спинке стула. Теперь я смог бы двигать только глазами. Но я, на всякий случай, продолжил изображать глубокий обморок.

– Готово, господин майор, теперь он никуда не денется! – доложил фельдфебель.

– Отлично, Эрик! – сказал фон Вондерер, и сел в свое кресло за столом. – Он в сознании?

– Еще нет! – заглянув мне в лицо, ответил фельдфебель. – Позвольте вопрос, господин майор?

– Спрашивай, Эрик! – тяжело вздохнул фон Вондерер.

– Зачем мы вообще возимся с этой русской свиньей, господин майор? У нас полно работы. Если вы считаете его диверсантом, то не лучше ли отправить его в подвал к остальным? Или просто застрелить здесь, как бешеную собаку. Зачем это театральное представление?

Я затаил дыхание, слушая ответ абверовца.

– Хороший вопрос, фельдфебель, – сказал фон Вондерер, и в его голосе снова появились знакомые нотки интеллектуального самолюбования. – Я объясню. Этот человек… он не просто вражеский диверсант, надевший нашу форму. Он – вызов лично мне. Он умён, дерзок, абсолютно бесстрашен и фанатично предан своей варварской идее. Сломать такого – это высшее профессиональное достижение для офицера разведки. Заставить его самого, добровольно, признать превосходство нашей расы, нашей системы, нашего образа мысли… а потом, – фон Вондерер сделал паузу, и я услышал, как он с наслаждением затягивается сигаретой, – а потом, когда он уже даст все показания, когда мы вынем из него всю информацию, как косточки из спелой вишни… тогда его можно будет вышвырнуть. Как ненужный инструмент. Расстрелять самим или отправить в концлагерь для показательной казни. Но сначала – сломать. Это дело принципа. Моего личного принципа.

В его словах не было эмоций, только холодная, расчётливая жестокость. Это было даже страшнее, чем крик. Я почувствовал, как по спине, несмотря на прохладу, потек горячий пот.

Эрик ничего не ответил вслух. Вероятно, просто кивнул.

– А теперь, – продолжил майор, и его голос стал будничным, деловым, – я хочу кофе. Распорядись, Эрик! А потом сходи и выясни, что это была за идиотская стрельба под нашими окнами. Доложить сразу!

– Слушаюсь, господин майор, – своим звонким мальчишеским голосом ответил фельдфебель и его шаги затихли в коридоре.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием ламп и тихим бормотанием рации за стенкой. Руки за спиной уже полностью онемели, зато снова вспыхнула боль в боку, к которой добавилось жжение в скуле, в которую пришелся удар Эрика.

Через несколько минут солдат принес майору завтрак. Божественный аромат настоящего, свежесваренного кофе ударил в нос, заставив мой пустой желудок сжаться от мучительного спазма. Его оттенял тонкий запах поджаренного белого хлеба.

Я осторожно, под прикрытием свисающих на лоб прядей волос, открыл глаза. На краю стола, рядом с бронзовым письменным прибором, теперь стоял небольшой серебряный поднос. На нем – высокая фарфоровая чашка с дымящимся черным кофе, тарелочка с двумя аккуратными, как на картинке из кулинарной книги, гренками, подрумяненными до золотистой корочки. Дополняли натюрморт крохотные плошки со сливочным маслом и джемом.

Фон Вондерер с удовольствием потянул носом воздух и вдруг открыл ящик стола. Оттуда он извлек маленькую серебряную стопку, бутылку с темно–янтарной жидкостью и надписью «Энисели. КВВК», блюдце с дольками лимона. Его движения были неторопливы, полны сознательного изящества. С легким хлопком выдернув пробку, майор налил коньяк в стопку. Снова принюхавшись, он поднес ее к свету, чтобы полюбоваться игрой бликов на поверхности и только потом начал пить. Не так, как пьют русские – залпом, чтобы ударило в голову и согрело душу. Абверовец смаковал – делал маленький глоток, держал коньяк во рту, потом так же медленно проглатывал. Это был ритуал. Он употреблял алкоголь не для опьянения, а для того, чтобы насладиться моментом, вкусом, своим положением.

Когда стопка опустела, он аккуратно поставил ее на стол и только тогда взял чашку с кофе. Пил он его так же медленно, отхлебывая по чуть–чуть. Затем, не спеша намазав гренки маслом и джемом, принялся отламывать и отправлять в рот небольшие кусочки, тщательно их пережевывая. Не откусывать от целого бутерброда, а именно отламывать! Каждый его жест, каждый звук – легкий стук фарфора о фарфор, тихое хрустение корочки – били по моим нервам сильнее любых пыток. Он демонстрировал не просто сытость. Он демонстрировал цивилизацию и культуру, как он это понимал. И делал это, похоже, специально – майор догадался, что я пришел в себя.

Поняв, что прикидываться бесполезно, я широко раскрыл глаза и уставился на фон Вондерера в упор.

– Прости, что не предлагаю разделить со мной трапезу, дорогой Игорь! – ничуть не смутившись, сказал майор. – У тебя все равно руки заняты!

– Да и самому, небось, маловато, милый Вольфганг! – усмехнулся я. – Кушай, не обляпайся! И, главное, жуй тщательнее – я никуда не тороплюсь и спокойно подожду, пока ты закончишь.

Пока он завтракал, я огляделся, не поворачивая головы. Автоматчики по–прежнему стояли рядом с оружием наизготовку. Только теперь это были другие солдаты, такие же молодые, с каменными лицами.

Из окна лился бледный свет зимнего утра. Стало видно небо – низкое, серое, затянутое сплошной пеленой облаков, из которых периодически сыпалась мелкая, колючая снежная крупа. Она царапала по стеклу, создавая унылый, монотонный звук.

Дверь открылась без стука. В комнату стремительно, но бесшумно вошел Эрик. На его обычно бесстрастном лице я уловил легкую озабоченность. Он подошел к столу и вытянулся по стойке «смирно».

– Ну, фельдфебель? – поставив чашку, спросил фон Вондерер, вытирая губы белоснежной льняной салфеткой.

– Докладываю, господин майор. Инцидент на внешнем посту. На часовых у главного входа в здание было совершено нападение.

– Нападение? – майор нахмурился. – Кем? Сколько их было?

– По показаниям уцелевшего часового, нападавших было двое. Они передвигались на мотоцикле с коляской. Подъехали почти вплотную к посту, внезапно открыли огонь из автоматического оружия – один из «ППД», второй, вероятно, из трофейного «МП–40». Двое солдат убиты наповал, один тяжело ранен, он сейчас у врача. Нападавшие скрылись. Их преследовал моторизованный патруль, но вскоре потерял в заваленных обломками переулках.

– Что за мотоцикл? – резко спросил фон Вондерер.

– «Цюндапп КС–750», господин майор, – ответил Эрик.

– Наш мотоцикл? – уточнил фон Вондерер.

– По описанию очень похож на тот, который угнали ночью возле музея, господин майор, – размеренно, как механический автоматон, ответил Эрик. – С пулеметом «МГ–34» в коляске.

– Это там, Эрик, где диверсанты перестреляли шесть наших солдат? – спросил фон Вондерер, потирая виски указательными пальцами.

Фельдфебель только кивнул в ответ.

– Интересно, Эрик, чего хотели нападавшие? – призадумался фон Вондерер, бросив на меня острый взгляд, словно подозревал соучастие. – Это было похоже на попытку штурма?

– Сомнительно, господин майор, – мотнул головой фельдфебель. – Штурмовать здание такими ничтожными силами? Они, конечно, фанатики, но ведь не самоубийцы. К тому же, они ведь даже не пытались прорваться в подъезд. Просто обстреляли пост и уехали.

– Тогда в чем была цель нападения, Эрик? Убить часовых? – снова глядя на меня, спросил фон Вондерер. – Но зачем? Так явно подставиться…

– Интересная деталь, господин майор: на стене дома во внутреннем дворе, там, где, судя по следам на снегу, некоторое время стоял их мотоцикл, обнаружили странный знак – начертанные обломком кирпича три горизонтальные черты. И одна вертикальная, слева от них, – монотонно доложил Эрик, а после небольшой паузы добавил, и в его звонком голосе впервые прозвучала неуверенность: – Мы сфотографировали этот знак. Но что это означает – неизвестно.

Внутри у меня все перевернулось. Ерке и Кожин не ушли. Они оставили мне сообщение: «Привет, Игорь. Мы живы. Мы тебя не бросили. Мы здесь». Раненые, изможденные, но нашедшие в себе силы не просто бежать, а совершить эту безумную, дерзкую вылазку. Парни обстреляли пост не для того, чтобы прорваться ко мне – это действительно было бы самоубийством. Они сделали это, чтобы привлечь внимание к своему посланию. Понятному только мне. Это была крупица надежды, брошенная в черную воду отчаяния.

Фон Вондерер молчал, погруженный в размышления. Потом медленно поднялся из–за стола, подошел к окну и долго смотрел на улицу, закурив новую сигарету.

– Черточки, значит… – тихо проговорил он, больше сам для себя. – Интересно. Очень интересно. Эрик, увеличьте охрану по периметру в два раза. И принесите мне фото этого «шедевра». Наши русские друзья любят играть в кошки–мышки. Что ж… посмотрим, кто кого переиграет.

Фон Вондерер обернулся от окна, и его взгляд, холодный и цепкий, упал на меня. Он смотрел долго, словно пытаясь понять, что творится у меня в душе после доклада фельдфебеля. Потом потушил сигарету в пепельнице и вытер пальцы белоснежной салфеткой. Майор проделывал все это с театральной медлительностью, явно наслаждаясь своей властью и моей беспомощностью.

– Дорогой Игорь, наше замечательное общение зашло в тупик. Ты не желаешь быть разумным. Я не желаю тратить время впустую. Значит, нам нужен новый… стимул! – сказав это, майор кивнул Эрику.

Фельдфебель, не проронив ни слова, развернулся и вышел из комнаты. Его шаги затихли в коридоре.

– Ты помнишь, я упоминал одну нашу пленную? Переводчицу? – майор сел за стол и снова закурил. – По фамилии Глейман. Ты – Глейман, и она – Глейман. Любопытное совпадение, не правда ли?

Дверь открылась. Фельдфебель грубо втолкнул в комнату женщину лет сорока.

Это была она – прабабушка, я узнал ее сразу, хотя никогда не видел воочию, только на пожелтевших фотографиях из семейного альбома. Даже здесь, в сорок первом году, мне не удалось с ней увидеться, только пару раз поговорить по телефону. И вот теперь такая встреча…

Она была худощавой, даже хрупкой на вид, в перепачканной известкой зеленой гимнастерке и темно–синей форменной юбке. На ногах – изящные, видимо сделанные на заказ, хромовые сапоги. Темно–русые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями на лоб и виски. Лицо – бледное, осунувшееся, с большими серыми глазами, в которых читалась смертельная усталость. А на левой щеке, от скулы почти до подбородка, расцветал чудовищный, багрово–синий синяк.

Сердце у меня упало куда–то в живот, а потом с силой рванулось в горло, застучав, как отчаянный молоток.

– Садитесь, фрау Глейман, – с издевательским радушием предложил майор. – Прошу прощения за столь раннее приглашение в гости, но обстоятельства требуют вашего присутствия.

Эрик, положив ей на плечо руку, усадил прабабушку на «венский» стул. Она села, выпрямив спину, сложив ладони на коленях. На меня она не смотрела. Вообще. Ее взгляд был устремлен куда–то в пространство перед собой, в точку на загаженном ковре. Но в ту долю секунды, когда она переступала порог, я поймал в ее глазах вспышку – она узнала сына. Но мгновенно оценила ситуацию и не выдала себя даже звуком – раз сын в немецкой форме, значит, на задании.

Майор несколько минут, попыхивая сигаретой, попеременно разглядывал нас, как коллекционер, оценивающий редкие китайские вазы.

– Удивительное сходство, – сказал он задумчиво. – Цвет волос – один в один. Темно–русый, с этим… золотистым отливом на свету. Цвет глаз одинаковый – серые с зеленоватым оттенком. А вот скулы и носы – разные. У фрау Глейман легкая курносость. А у нашего юного диверсанта – напротив, нос слегка крючковатый. Эта… деталь, вероятно, досталась Игорю от его уважаемого батюшки – полковника Красной Армии Петра Глеймана?

Майор затушил сигарету, положил перед собой блокнот и взял остро отточенный карандаш.

– Итак, мои дорогие… гости, перейдем ко второй части нашего увлекательного разговора. Фрау Глейман, вы работали переводчицей в разведывательном отделе штаба Западного фронта. Это факт. Ваши коллеги уже подтвердили. Давайте сэкономим время. Ответьте на несколько вопросов, и, возможно, мы найдем для вас более подходящее занятие, чем сидеть в холодном подвале. Вопрос первый: какие именно документы вы переводили в последнюю неделю перед захватом Смоленска? Конкретно.

Надежда Васильевна ответила после длинной паузы абсолютно безжизненным голосом, не поднимая на майора взгляд.

– Я переводила многое. Приказы, сводки, рапорты о потерях. Не помню конкретно.

Фон Вондерер что–то долго записывал в блокнот, а потом спросил:

– Вопрос второй: из каких источников в ваш отдел поступали разведданные о дислокации подразделений группы армий «Центр»?

– Не знаю. К информации об источниках я не была допущена, – тихо, но ровно и без всякого волнения ответила Надежда Васильевна. – Сотрудники отдела приносили мне немецкие документы, я их переводила.

На этот раз фон Вондерер всего лишь что–то подчеркнул в блокноте и продолжил допрос.

– Вопрос третий: кто из сотрудников отдела координировал уничтожение секретных документов штаба? Вы присутствовали при этом?

– Работа с секретными документами не входила в круг моих обязанностей, – монотонно ответила Надежда Васильевна. – Мне приказали эвакуироваться задолго до нападения на штаб.

– Вопрос четвертый: в вашем отделе велась картотека на агентуру в тылу противника. Кто ею занимался?

– Меня в такие дела не посвящали. Я всего лишь переводчица, – продолжала гнуть свою линию Надежда Васильевна.

– То есть вы не знаете, чем занимались ваш непосредственный начальник, майор Круглов и его заместитель лейтенант Ерке? – тут майор фон Вондерер сделал искусную паузу, внимательно следя за ее лицом, – у вас очень интересный случай слепоты и глухоты.

Она чуть помолчала, и в первый раз посмотрела прямо на абверовца, в ее глазах промелькнуло что–то вроде презрения, но лицо оставалось каменным.

– Даже если бы я что–то знала, то не стала бы вам ничего говорить.

Фон Вондерер отложил карандаш. Его тонкие губы растянулись в холодной улыбке. Он медленно кивнул Эрику, который стоял за спиной прабабушки, скрестив руки на груди.

Фельдфебель сделал два быстрых шага вперед. Его движение было стремительным и точным, как бросок змеи. Он без замаха ударил ладонью по щеке женщины. Раздался мерзкий звук, словно ударили доской по мокрой глине.

Голова Надежды Васильевны дернулась в сторону, но она даже не вскрикнула, лишь глухо ахнула. А я… Я не смог сдержаться. Все мое тело рванулось, натягивая ремни до скрипа. «Электрический стул» подо мой жалобно заскрипел. Из горла вырвалось какое–то хриплое, звериное рычание. Автоматчики по бокам ощутимо напряглись, их пальцы легли на спусковые крючки.

Фон Вондерер повернулся ко мне. Его глаза блеснули торжеством, холодным и жестоким.

– Ага… Вот он, момент истины! Эрик! Еще.

Фельдфебель, не меняясь в лице, еще раз коротко махнул ладонью. Снова раздался тот же отвратительный звук пощечины. Надежда Васильевна прикрыла глаза, ее губы плотно сжались, из носа показалась тонкая струйка крови.

– Хватит! – заорал я, уже не в силах контролировать себя. – Ты, мразь! Оставь ее в покое, бей меня!

– О, нет, дорогой Игорь, – майор встал и вышел из–за стола. Он встал позади женщины, положил ей на плечо руку, и та вздрогнула, как от прикосновения гадюки. – Тебя бить бесполезно. Ты фанатик. Ты стерпишь. А вот смотреть, как бьют твою мать… Это совсем другое дело! – Он наклонился к самому ее уху, и «доверительно» прошептал, не сводя с меня глаз. – Я ведь правильно вычислил: она – твоя мать? Не тетка, не сестра. Родственная связь – удивительная вещь. Она ломает любую выучку, любой фанатизм. И ты все мне расскажешь. Все, что знаешь. Или… – он выпрямился, и его голос стал сладким, ядовитым, – … или я прикажу фельдфебелю не останавливаться. Ее будут бить прямо у тебя на глазах, пока она не потеряет все зубы. А потом я отдам ее солдатам. У них здесь, на фронте, не так много развлечений. Они оценят такую… зрелую женщину. Пустят по кругу. Правда, Эрик?