Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Глава 10

17 декабря 1941 года

Ночь

Я, крадучись, приблизился к окну и выглянул наружу. На площади перед центральным входом топтались четыре солдата – видимо, тот самый патруль, который шел проверять шум в музее. Но сейчас немцы смотрели в другую сторону – на юго–восток, где разгорался бой.

Они стояли кучкой и переговаривались, представляя собой настолько удачную групповую цель, что у меня зачесались руки – с высоты третьего этажа патрульные были как на ладони, дистанция метров пятьдесят.

– Да пошло оно всё, один хрен с боем прорываться придется! – буркнул я и вырвал из рук Ерке автомат.

Одна длинная непрерывная очередь, ствол «МП–40» описал восьмерку, как я не раз отрабатывал на стрельбище в «Сотке», – и на брусчатку у колоннады повалились четыре трупа. Я немедленно повесил автомат с пустым магазином на шею Вадима и, схватив его за здоровое плечо, поднял на ноги.

– Ты чего творишь, Игорь? – растерянно пробормотал лейтенант.

– Некогда сопли распускать, уматывать пора! – сказал я, подхватывая с пола портфель, и потащил отчаянно хромающего и стонущего сквозь зубы разведчика к лестнице. – В следующий раз героически погибнешь!

Кожин выглянул в окно, присвистнул и последовал за нами, прошептав под нос:

– А что, так можно было?

Как говорится, счет пошел на секунды – нам надо было свалить из одиноко стоящего здания и скрыться в каком–нибудь переулке до подхода немецкого подкрепления. И нам это почти удалось – мы успели выскочить из того же оконного проема на первом этаже у заднего фасада музея и практически добрались до ближайшего дома, как прямо над головой просвистели пули. Я машинально повалился на землю, дергая за собой Вадима, а вот Кожин не успел среагировать – и следующая очередь чуть снизившего прицел пулемета пришлась на уровне его груди. Вскрикнув, Володя упал, как подкошенный.

Я уткнулся лицом в грязный снег, чувствуя, как ледяная волна катится вдоль позвоночника. Над головой прошла еще одна очередь, пули попали в стену дома впереди нас, оставив на обшарпанном кирпиче свежие шрамы. Воздух наполнился запахом пороха и крови. Поблизости рычали моторы нескольких мотоциклов.

Я слегка приподнял голову и огляделся, чтобы оценить ситуацию.

К нам быстро приближались три мотоцикла «Цюндапп КС–750» с колясками. На одном из них стоял «МГ–34», из которого по нам и стреляли. Охватив нас полукольцом, мотоциклы замерли метрах в десяти, не глуша двигатели. Немцы действовали быстро и слаженно. Трое солдат в побеленных известкой касках и маскхалатах поверх шинелей спешились и подошли ближе. Еще трое, в том числе пулеметчик, страховали их. Мы оказались в западне.

– А вот теперь, нам точно хана! – пробурчал я.

Сердце колотилось где–то в горле, но холодный рассудок взял верх: главное сейчас – не паниковать. Паника – смерть. Попробую схватиться за оружие – нас расстреляют без раздумий, тем более на открытом пространстве. Нужно было показать им, что мы не угроза. Или, по крайней мере, сделать вид.

– Nicht schießen! Kameraden, nicht schießen! Um Gottes Willen! Ich gehöre mir! Lieutenant Hans Riedel von der neunundzwanzigsten motorisierten Division! – заорал я с нотками истерики в голосе.

Немцы, услышав родную речь, замерли. А я начал очень медленно, чтобы не спровоцировать нервный выстрел, подниматься, высоко подняв руки. Внутри все сжалось в тугой, горячий узел.

– Не стреляйте! Товарищи, не стреляйте! Ради Бога! – повторил я на своем безупречном верхненемецком, вкладывая в голос всю гамму эмоций – от страха и отчаяния до радостного облегчения. – Я свой! Лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной дивизии! Эти русские свиньи захватили нас в плен!

Оружие окруживших нас солдат все еще было направлено на меня, но на их лицах читалось явное замешательство. Они никак не ожидали увидеть перед собой немецкого офицера, хотя и облаченного в изгвазданную форму.

– О, господи, я думал, мы погибли! Они напали на нас вчера вечером, когда мы шли на вокзал! Моего товарища, лейтенанта Ланге, они убили сразу! – продолжал я, сыпля словами, как из ведра. – Меня ранили, я думал, конец… Тащили с собой, как вещь, хотели допросить, наверное… Черт знает что! Этот кошмарный холод, этот снег… Я всю ночь думал, что меня расстреляют!

Я старался говорить быстро, бессвязно и много, чтобы оглушить их потоком речи, чтобы они расслабились, услышав родной язык.

– Они просто дикари! Они грозились меня пытать! Я едва выжил… Один из них ударил меня прикладом, посмотрите! Я так рад вас видеть, вы не представляете! Этот ад наконец–то закончился! – молотил я без пауз, старясь встать так, чтобы немцы оказались друг у друга на линии огня.

Все это время я держал руки поднятыми и не делал резких движений. И, кажется, это сработало – стволы винтовок немного опустились, а солдаты перестали сверлить меня взглядами.

Высокий молодой гефрайтер с автоматом «МП–40» в руках, прервал мой поток сознания:

– Документы, господин лейтенант? У вас есть документы?

– Да, да, конечно! – закивал я с показным энтузиазмом. – Эти русские не успели их отобрать, когда напали на нас. Сейчас, я вам покажу…

Я медленно, очень медленно, сунул руку в карман брюк, демонстративно держа левую руку подальше от кобуры на поясе. Внимание немцев было теперь приковано к этому движению. Это была их роковая ошибка.

Мои пальцы сжали рукоять «Браунинга» и аккуратно потянули его наружу, одновременно опуская предохранитель. Патрон уже был в патроннике, оставалось лишь нажать на спусковой крючок. Медленно и плавно, чтобы не зацепился за полы мундира и шинели, вытащив пистолет, я резко ускорился и выстрелил от бедра в ближайшую цель – гефрайтера. Пуля попала ему в грудь. Он даже не успел удивиться, только охнул и отшатнулся.

А я уже валился в сторону, чтобы выйти из–под прицела врагов. Второй выстрел сделал в падении, угодив в живот щуплому солдатику, третий выстрел прозвучал уже с земли, поразив оставшегося фрица в голову, снизу вверх под челюсть.

Пулеметчик в коляске дернулся, но промедлил на секунду – в секторе огня были его товарищи. Этого мне хватило, чтобы, лежа на снегу, прицелиться и всадить в него сразу две пули с дистанции в пять метров – он был здесь самым опасным. Затем я перекатился, вскочил на колено и… чуть не обзавелся новой дыркой в теле – один из уцелевших пальнул в меня из винтовки, но в замешательстве промахнулся. Я моментально ушел в новый перекат и, пока тот передергивал затвор «Маузера», поймал на мушку второго солдата, так и сидевшего в седле «Цюндаппа». Молодой курносый парень с веснушками в ужасе пялился на меня, даже не пытаясь открыть ответный огонь, видимо, не в силах поверить в происходящее. Я спокойно прицелился ему в лоб, под обрез каски, но угодил в горло. Рванул фонтанчик крови и конопатый, захрипев, сполз вниз, нелепо вывернув ногу, застрявшую между движком и коляской.

Последний фриц вдруг заверещал, как заяц, отчаянно дергая затвор винтовки – не успевал перезарядиться и почувствовал свой конец. Я быстро встал и навел на него «Браунинг». В последний момент он успел выронить оружие и потянул вверх руки, но окончательно сдаться не успел – я выстрелил ему в грудь, а потом, для верности, еще раз. Тишина, оглушительная и давящая, накрыла площадь, нарушаемая лишь прерывистым урчанием мотоциклетных моторов.

Я стоял, тяжело дыша после всей этой «физкультуры». Пар вырывался изо рта клубами. Резкая боль привычно обожгла правый бок. Застонав, я все–таки заставил себя обойти поверженных врагов и методично, без эмоций произвести контрольные выстрелы. Убитые немцы были для меня просто двуногими тварями, которых следовало закопать поглубже.

– Добро пожаловать в Россию, суки! – прошептал я, мельком глянув в широко распахнутые глаза конопатого солдатика.

Только обезопасив периметр, я подбежал к Кожину. Он лежал ничком, не двигаясь. Я перевернул его на спину, ожидая увидеть самое худшее. Но вместо зияющих ран на теле, увидел темный след пулевого отверстия у виска. Но крови почему–то не было. Бережно сняв с товарища капюшон и шапку, я обнаружил у него на голове глубокую царапину, кровь из которой впиталась в шапку. Он был жив. Его глаза были закрыты, дыхание прерывистое. Пуля из пулемета прошла по касательной, лишь оглушив парня. Я осторожно тронул Кожина за плечо.

– Володя! Володь, слышишь меня?

Он застонал, его веки затрепетали и поднялись. Кожин попытался сфокусировать взгляд на мне, но тут его глаза закатились и его вырвало. Тошнота и головокружение – симптомы сотрясения мозга. Похоже, что идти он не сможет.

Я бросил взгляд на Ерке. Лейтенант лежал без сознания, его лицо было мертвенно–бледным даже на фоне снега. Итого: двое раненых, на открытой площади, в центре захваченного врагом города. Ситуация из разряда «абсолютно безнадежных».

– Ну что, парни, – пробормотал я, оглядывая своих беспомощных товарищей, – сходили, блин, за хлебушком. Будем импровизировать!

Первым делом я снял с трупа гефрайтера «МП–40», и сдернул с ремня подсумок с магазинами. Потом вытащил из коляски «Цюндаппа» тело пулеметчика и закинул на его место портфель с досье. Подтащил к мотоциклу Ерке. Уложить его в коляску было непросто, он напоминал безвольную тяжелую куклу. Оглянулся на Кожина – он, пока я возился с Вадимом, успел приподняться и теперь сидел, держась за голову. Я помог ему встать и усадил на заднее сиденье, а сам сел за руль.

К счастью, мотор так и продолжал тарахтеть на малых оборотах. В последний раз оглядев место побоища, чтобы убедиться, что ничего не забыл, я включил передачу и тронул «Цюндапп» с места. Движок внезапно захлебнулся и заглох. Чертыхнувшись, я повернул ключ в замке зажигания, и дернул кикстартер. Видимо, бог в эту ночь был на нашей стороне – пару раз чихнув, мотор снова заурчал и я сразу дал газу, резко рванув вперед, от чего Кожин чуть не улетел в снег, успев, в последний момент, вцепиться в мой ремень.

Увы, удача закончилась почти сразу – едва я вырулил на улицу, ведущую на юг, как увидел на ближайшем перекрестке, метров через двести, импровизированный блокпост. Грузовик «Крупп» перекрывал проезд, вокруг него копошились солдаты, устанавливая пулемет. Пытаться проскочить мимо них с двумя ранеными, было равносильно самоубийству.

Я резко свернул в первый же попавшийся переулок справа. Он был узким, темным, но, к моей несказанной радости, вполне проходимым – завалы из обломков зданий вполне можно было объехать. Секунд через тридцать я въехал в небольшой двор, заваленный бочками и дровами, и остановился в его дальнем углу, за покосившейся сараюшкой.

Тишина, наступившая после выключения мотора, резала слух – стихли, в том числе, и звуки боя на юго–востоке. Я сидел, не двигаясь, слушая, как стучит мое сердце. Руки дрожали от избытка адреналина в крови. Ерке, бледный как полотно, полулежал в коляске. Кожин вцепившись обеими руками в мой ремень, тихо матерился за спиной.

Но, главное, – мы были живы. Хотя это было лишь отсрочкой. Уже через четверть часа немцы перекроют все перекрестки, но прочесывание наверняка начнут только после рассвета – не будут рисковать в темноте. Так что у нас было около пяти часов на то, чтобы выбраться из Города. Возвращаться в бункер было опасно – мы так натоптали у входа в тоннель на берегу и во дворе, что обнаружение этого убежища было вопросом времени – при свете дня немцы его обязательно обнаружат.

Я достал из–за пазухи карту и, подсвечивая фонариком, принялся продумывать маршрут. Кожин малость оклемался на морозе – смог сам слезть с мотоцикла и поблевать у стенки сарая. Вытерев лицо рукавом комбеза, Володя задумчиво посмотрел на бессознательного Ерке и мрачно сказал:

– Дурак ты, Игорь! Ой, дура–а–ак… Надо было бросить меня и Вадима – задание важнее! – И после длинной паузы добавил: – В общем, сделать это и теперь еще не поздно! Хватай мотоцикл и езжай! Немедленно! В одиночку, да в немецкой форме, да с твоим знанием языка – ты без препятствий выскочишь из города! А мы уж как–нибудь…

– Володя, никуда я без вас не поеду! – мотнул я головой. – И хватит этих упаднических мыслей! Лучше помоги придумать план эвакуации.

– На Краснофлотскую возвращаться нельзя! – тут же вскинулся Кожин.

– Это я уже и сам понял!– усмехнулся я. – Мы так вокруг дома наследили, что убежище спалят не позднее полудня.

– А куда вам нужно попасть? – спросил Кожин, разглядывая карту. – Я так понимаю, что за городом вас будут ждать…

– Вот здесь, здесь и здесь, – я не стал более скрывать информацию от боевого товарища и показал на карте места ожидания групп прикрытия. – Но на мотоцикле нам не проехать – вас двоих любой патруль заподозрит. Нужна машина, в которой вы сможете спрятаться. Любая – грузовик, или легковушка, без разницы. Володя, ты вчера весь день лазил по городу – можешь подсказать место стоянки техники?

– Да, в том–то и дело… – вздохнул Кожин. – Я в городе только утром был, а потом до встречи с вами вокруг бункера ошивался.

– Я знаю, где встала на ночевку небольшая колонна фрицев! – вдруг подал голос очнувшийся Ерке. – Дайте карту, я покажу.

Кожин метнулся к мотоциклу и помог Вадиму сесть, а я поднес поближе карту с фонариком.

– Вот здесь! – Ерке ткнул пальцем в карту. – Район относительно уцелевший. Немцы разместили там какие–то тыловые службы. Вот на этой узкой улочке в восемь вечера встали три грузовика «Мерседес» с деревянными будками и легковой «Хорьх». Судя по значкам на дверцах, они из двадцать девятой моторизованной дивизии. Возможно это связисты – на будках торчали антенны.

– Рискованно, это же самое их логово – там встали на постой почти два десятка небольших подразделений, – покачал головой Кожин, но в его глазах я прочитал готовность к любым авантюрам. – Но другого выхода я не вижу.

– Вадим, а мы на моцике туда доехать сможем? – прикинув расстояние до цели от нашего текущего местоположения, озабоченно спросил я. – А то пешком ты далеко не уйдешь.

– Не до самого места, но большую часть пути проедем, – кивнул Вадим. – Старый город похож на лабиринт – все перекрестки немцам не перекрыть.

Мы проверили трофейное оружие – пулемет и автомат. «МГ–34» был в полном порядке, Вадиму оставалось только установить новую «улитку» с патронами. Запас «улиток» обнаружили в коляске. А я нацепил на пояс с правой стороны патронташ с тремя магазинами и повесил «МП–40» на грудь.

На этот раз движок завелся с полоборота, и мы медленно, с выключенными фарами, выкатились из двора. Ерке показывал дорогу, придерживая здоровой рукой приклад пулемета. Мы двигались по узким переулкам, петляя между грудами битого кирпича и обугленными балками перекрытий. Здесь буквально смердело гарью и чем–то сладковатым, похожим на трупный запах. Хотя откуда могла взяться эта вонь на морозе… Изредка вдалеке слышались выстрелы, как одиночные, так и пулеметные очереди – вероятно нервные немцы палили по теням.

Я ехал почти на ощупь, ориентируясь по контурам разрушенных зданий. Миновали несколько блок–постов, но все они стояли на параллельных, более широких улицах. В глухих переулках было относительно тихо, фрицы сюда пока не совались.

Нам несказанно повезло – мы добрались до цели всего за полчаса. Ерке велел загнать «Цюндапп» в небольшой дворик, и, сильно хромая, опираясь на плечо Кожина, вывел нас к практически целому трехэтажному зданию, в котором, судя по слабому свету в окнах и усиленной охране у входа, располагался какой–то штаб. Потом показал на узкую улочку рядом, где стояли несколько машин.

– Ждите здесь, инвалиды! Я проверю наш «пропуск на выезд», – хмыкнул я и, поправив фуражку, неторопливо зашагал к автомобилям.

Но не успел я пройти и половины пути, как по ушам хлестнул громкий окрик:

– Halt! Wer da?

Из–за кузова ближайшего грузовика вышел фриц, держа меня на прицеле винтовки. Ну, блин, и с чего это мы решили, что возле техники немцы не поставят часового? Мозг заработал на пределе, оценивая ситуацию. Солдат был молодой, лет девятнадцати, с белым от мороза лицом. Винтовка в его руках дрожала – от холода или от нервов, было неясно. Это могло сыграть мне на руку.

– Nicht schiessen, Kamerad! – поднял я руки в успокаивающем жесте, продолжая неторопливо идти к нему. – Лейтенант Ганс Ридель, двадцать девятая мотодивизия.

Я продолжал приближаться мелкими, неторопливыми шагами, глядя часовому прямо в глаза и излучая показное спокойствие.

– Halt! – громко повторил солдат. – Не двигайся!

– Так я и не двигаюсь, дружище! – покладисто согласился я, останавливаясь. – Вот мои документы. Сейчас достану… – я медленно, очень медленно, начал опускать руку к карману, внимательно следя за реакцией фрица.

– Не двигайся, я сказал! – парень передернул затвор своей винтовки, и положил палец на спусковой крючок. – Не двигайся!

– Успокойся, солдат! – я замер на месте, продолжая говорить спокойным, почти отеческим тоном. – Я лейтенант Ганс Ридель. Мы здесь среди своих. Посмотри на меня! Мне срочно нужен телефон, чтобы связаться с моим штабом. Моя группа попала в засаду, у нас раненые!

Я кивнул в сторону подворотни, где прятались Кожин и Ерке. Часовой на секунду отвел взгляд, и этого мне оказалось достаточно – я рванул вперед, сокращая дистанцию и ударил часового в живот, одновременно подбивая вверх ствол «Маузера». Однако на последнем шаге я умудрился поскользнуться на утоптанном снегу, от чего потерял равновесие – удар вышел слабеньким. И вместо того, чтобы сложиться пополам, солдатик всего лишь отпрянул назад. А винтовка, описав дугу, так и осталась у него в руках.

Мало того – приклад «Маузера», продолжая круговое движение, внезапно долетел до моего подбородка. От удара клацнули зубы. Падая навзничь на землю, уже почти потеряв сознание, я успел заметить холодный, хищный блеск в глазах немца. И понял, что на этот раз вляпался по самую жопу.

Над головой тут же вспыхнула перестрелка – Кожин выстрелил по часовому, но промахнулся, боясь зацепить меня. Ловкий фриц немедленно юркнул за капот «Мерседеса» и ответил. Пули из «ППД» с глухим стуком прошили кабину грузовика, выбив стекла. Деревянный кузов затрещал под градом свинца. С поста на входе в штаб заработал пулемет – трассирующие пули обрамили арку подворотни, из которой стрелял Володя. Послышались крики «Alarm! Alarm!» и топот сапог.

Я, задыхаясь, из последних сил попытался отползти – вслепую – реальность плыла и ускользала, но даже не смог перевернуться со спины на живот – мешал висевший на шее автомат. Потом наступила тишина, и оружие с меня сняли, включая «Парабеллум» из кобуры. Проморгавшись, я увидел, что вокруг меня стоят немцы. Много – почти два десятка. Молодой часовой азартно рассказывал, как заподозрил подвох и проявил бдительность. Из группы офицеров вышел майор в накинутой на плечи шинели. Его лицо, показавшееся мне знакомым, было осунувшимся, с темными кругами под глазами, но взгляд оставался острым и внимательным. Он молча осмотрел меня, потом окинул взглядом место перестрелки.

– Так–так… Волк в овечьей шкуре… – тихо произнес он и вдруг рявкнул: – Взять!

Глава 11

17 декабря 1941 года

Раннее утро до рассвета

С меня сорвали пояс с кобурой и автомат. А потом бесцеремонно, схватив за руки, потащили волоком по грязно–серой корке утоптанного снега, окончательно превращая шинель в убогое рубище. В этот момент мне показалось, что стало гораздо холодней – ледяной воздух резал легкие, словно лезвия ножей. Лучи фонариков метались вокруг, как взбесившиеся светлячки. Я изо всех сил вырывался и орал во всю глотку:

– Вы с ума сошли, тупые уроды! Я лейтенант Ганс Ридель из двадцать девятой моторизованной! Вам голову оторвут за такое обращение с офицером! Я требую немедленно позвать командира части! Я подам на вас рапорт!

В ответ последовало несколько пинков сапогами. Били, не особо разбирая, куда придется. И, конечно, угодили по ране в боку. Острая боль разлилась по всему телу, перехватывая дыхание. Я захрипел, мгновенно обмякнув.

Один из сопровождающих, мелкий плюгавый паренек с плоским, как лопата, лицом, врезав мне прикладом в солнечное сплетение, прошипел:

– Еще одно слово, русская свинья, и я проверю, насколько крепки у тебя зубы!

От последнего удара я откровенно «поплыл». Сквозь пелену перед глазами успел заметить, что меня затаскивают в то самое трехэтажное здание, где разместился какой–то штаб. Это был явно дореволюционный доходный дом, построенный с претензией на роскошь: высокий цоколь, широкие окна, массивная дубовая дверь, а внутри лепные карнизы и пилястры.

По длинной парадной лестнице мое бездыханное тело, подхватив в восемь рук за руки и ноги, понесли на второй этаж. Здесь почему–то несло резким химическим запахом проявителя для фотопленок. Путь был недолог – меня внесли в бывшую квартиру, стены которой украшали бледные акварели с видами Смоленска в легких светлых рамках, и усадили на «венский» стул с причудливо изогнутыми ножками.

Я осторожно огляделся. Комнату, явно бывшую гостиную, устилал ковер с густым ворсом – вероятно дорогой, но сейчас загаженный до абсолютно непотребного состояния – даже рисунок на нем уже не просматривался. Посередине стоял массивный письменный стол из темного дерева, принесенный, похоже, из другого помещения, поскольку совершенно не подходил по стилю к общей обстановке – легким и воздушным стульям вдоль стен, изящной оттоманке в углу, светлым занавескам.

Освещалась комната двумя керосиновыми лампами под зелеными абажурами, стоящими на монументальной столешнице. Их свет падал на руки сидевшего за столом человека. Были видны лишь ладони с длинными нервными пальцами, лицо оставалось в тени. Я не смог разглядеть своего «визави», но чувствовал на себе его тяжелый, изучающий взгляд.

Здесь было относительно тепло – плюс десять–двенадцать градусов, ледяные иглы перестали колоть легкие и я смог, наконец, отдышаться. Пахло в «кабинете–гостиной» чем–то сладковатым, похожим на турецкий или болгарский табак. На столе были аккуратно разложены картонные папки, стояли бронзовый письменный прибор, большая хрустальная пепельница и аппарат полевого телефона.

Двое солдат с «МП–40» встали по бокам от меня, отступив на два шага назад. Они расположились очень грамотно, не перекрывая друг другу секторы обстрела и не держа на линии огня хозяина кабинета. Я заметил, что каждое движение автоматчиков было скупым и точным – они явно были не простыми пехотинцами. Рыпаться в такой обстановке было бы чистой воды самоубийством, поэтому я «покорно» затих, ожидая подходящего момента для нападения на конвой.

Ладонь в круге света дернулась. Повинуясь этому жесту, притащившие меня фрицы молча вышли из помещения, положив на край стола снятый с меня ремень с кобурой и автомат. Напоследок тот самый плюгавый немчик натянул мне на голову оброненную в схватке с часовым фуражку.

Наступила относительная тишина, в которой я услышал попискивание рации в соседней комнате и тихий голос, повторяющий «Granit, Granit, antworte dem Basalt…»

Из глубокой черной тени в углу вышел фельдфебель. Молодой, около двадцати пяти лет, с аскетичным, худощавым лицом, напоминающим морду добермана, и очень спокойными карими глазами. Он двигался легко, словно танцуя, как хороший боксер на ринге. Без единого слова он приступил к обыску. Его быстрые и твердые руки прошлись по карманам мундира и извлекли оттуда «зольдбух» на имя лейтенанта Ганса Риделя, «Браунинг», запасные магазины, складной нож, и носовой платок. Все это фельдфебель аккуратно разложил на краю стола, а потом опустился на корточки, ощупал голенища сапог, обхлопал подмышки, прощупал боковые швы на брюках. Чтобы «помочь» ему, я поднял руки, поэтому нож в правом рукаве он не заметил.

Закончив обыск, фельдфебель выпрямился, и замер рядом, ожидая дальнейших указаний.

Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой. Слышно было лишь тихое потрескивание фитилей в лампах и бормотание радиста за стенкой. На меня, как всегда бывало в таких ситуациях, напал кураж, и я тихонько запел, безмятежно глядя в темноту за окном.

 
Du, du hast, du hast mich
Du, du hast, du hast mich
Du, du hast, du hast mich
 
 
Du hast mich
Du hast mich gefragt
Du hast mich gefragt
Du hast mich gefragt
Und ich hab' nichts gesagt
 

Слова песни очень подходили к данной ситуации:

 
Ты, ты получил, ты получил меня
Ты, ты получил, ты получил меня
Ты, ты получил, ты получил меня
 
 
Ты получил меня
Ты спросил меня
Ты спросил меня
Ты спросил меня
И я ничего не сказал
 

Мой «визави» медленно, не спеша, придвинулся вперед, и свет настольной лампы упал на его лицо.

Я узнал его сразу, хотя с момента нашей последней встречи прошло полгода. Тогда, летом, в конце июня, под Ровно, когда я взял его в плен, он еще был гауптманом. Теперь передо мной сидел майор. Черты лица стали жестче, резче, темные круги под серо–стальными внимательными глазами выдавали усталость. Волосы, темно–русые с проседью, были безупречно зачесаны на прямой пробор. На тонких, бесцветных губах играла едва уловимая, недобрая усмешка.

– Дорогой Игорь Глейман, – произнес он на безупречном русском языке, ровным, спокойным голосом. – Спектакль с переодеванием тебе не помог! Игра окончена!

Внутри у меня все оборвалось и провалилось в пустоту. Но вместе с тем пришло и странное спокойствие. Я откинулся на мягкую спинку стула, закинул ногу на ногу, снял с головы фуражку, сложил руки на груди и уставился на майора с видом человека, которого оторвали от чего–то важного.

– Милый Вольфганг фон Вондерер, рад видеть, что ты жив–здоров и даже получил очередное звание! – в тон собеседнику ответил я. – Я искренне полагал, что твоя карьера сотрудника Абвера оборвалась в нашем плену. Увы, недооценил твою изворотливость.

На лице майора мелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Он ожидал всего: паники, отрицания, вспышки агрессии, попытки бегства. Но не этой скучающей расслабленности.

– Ми–и–илый Во–о–ольфганг, – сказал я, слегка растягивая гласные. – Расскажи, пожалуйста, как ты умудрился выкрутиться из железных лап нашей контрразведки? Сдал всех подельников и подписал со следователем договоренность о работе на НКВД? Интересная же история, наверное. Вот и фельдфебель с удовольствием ее послушает.

Но фон Вондерер уже пришел в себя и даже не моргнул в ответ на такой «заход». Он достал из золотого портсигара длинную, тонкую сигарету с золотым ободком и закурил. По комнате поплыл пряный дым турецкого табака.

– Ничего интересного, Игорь. Я банально сбежал. К моему счастью, на поезд, в котором меня везли из Киева в Москву, сделала налет наша авиация. В суматохе мне удалось скрыться. Все очень просто.

– И ты спокойно пересек Днепр, а потом линию фронта? – я сделал задумчивое лицо. – Верится с трудом. Неужели сделок с нашим командованием не было?

Фон Вондерер спокойно смотрел на меня, выпуская дым колечками. Сладковатый, приторный дым медленно заполнял комнату, смешиваясь с более резкими и неприятными ароматами – моего пота и мокрой шинели. Свет от двух ламп под зелеными абажурами не столько освещал, сколько лепил из мрака островки призрачной реальности: полированную столешницу, бронзовые чернильницу и пресс–папье, бледную, почти прозрачную руку майора с тлеющей сигаретой. Остальное тонуло в зыбких тенях – размытые очертания мебели, стволы автоматов конвоя, темные прямоугольники окон, за которыми царила зимняя ночь.

– Зря стараешься, Игорь! – после длинной паузы сказал майор. – Здесь никто, кроме меня, не говорит по–русски.

Я только улыбнулся в ответ, стараясь выглядеть как можно более безмятежным. Передо мной сидел не просто враг. А человек, не раз мною битый, наверняка затаивший обиду, и при этом умный, коварный и облеченный властью. И сейчас его холодные, серо–стальные глаза не отрывались от моего лица, изучая каждое непроизвольное движение мускулов.

Фон Вондерер с видимым удовольствием сделал длинную затяжку, выпустил струйку дыма в мою сторону и сказал на своем безупречном, практически «академическом» языке:

– Дорогой Игорь, признаюсь, я испытал… настоящее потрясение, когда увидел тебя на улице десять минут назад. Я был уверен, что ты погиб. Еще летом, на дороге между Житомиром и Киевом. Наши диверсанты устроили тогда неплохую засаду на вашу колонну. Ты выскочил из автобуса, как ужаленный, и бросился в бой. Довольно безрассудно, надо сказать. И не вернулся. Конвойные сказали, что ты просто исчез. Бесследно пропал. И вот – о чудо! Ты жив, здоров, да еще и в мундире лейтенанта Вермахта прогуливаешься по ночному Смоленску возле штаб–квартиры моего отдела. Это больше чем неожиданность. Это – сюжет для приключенческого романа.

Он говорил спокойно, размеренно, как будто рассказывал за чашкой кофе занимательную историю. Его пальцы постукивали по столешнице в такт словам. Я позволил себе расслабить плечи, приняв еще более небрежную позу.

– Милый Вольфганг, твоя забота тронула меня до глубины души, – ответил я, доброжелательно улыбаясь. – А я–то думал, что после той нашей беседы, когда ты так неудачно прислонился своим красивым арийским лицом к моему варварскому кулаку, ты будешь лелеять в своем сердце исключительно чувства обиды и злобы. А ты, оказывается, переживал. Надеюсь, не слишком? А то я буду чувствовать себя виноватым.

На лице майора мелькнула едва уловимая судорога. Упоминание об унижении явно задело его за живое, но он мгновенно взял себя в руки. Лишь уголки его тонких губ дрогнули, превратившись в еще более язвительную усмешку.

– О, не беспокойся, дорогой Игорь. Я человек практичный. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас гораздо интереснее настоящее. И будущее, разумеется. Но давай вернемся к вопросу: что ты делал ночью возле здания моего штаба?

– Ты не поверишь, милый Вольфганг, но я просто проходил мимо! – пожал я плечами. От моего движения автоматчики по бокам ощутимо напряглись, но фельдфебель жестом успокоил их.

– Ты прав, дорогой Игорь, не поверю! – абсолютно серьезно сказал фон Вондерер.

А зря – я реально не знал, кто обитает в этом доме, когда шел угонять грузовик. Скорее всего, и Ерке не знал, иначе подыскал бы цель с более сонной охраной.

– На какую структуру ты работаешь? На НКВД или военную разведку? Откуда вы узнали, где мы остановимся в Смоленске? Что вам известно о нашей деятельности?

Вопросы висели в воздухе, острые и неотвратимые. Я понимал, что просто молчать нельзя – ничего не мешало майору мигнуть своим подручным и те быстро превратят меня в отбивную. Мне нужно заболтать вражину, заставить его впустую сотрясать воздух.

– Ладно, давай поговорим серьезно, – произнес я задумчиво, глядя на спиральки дыма, поднимающиеся к потолку. – Я – курсант военного училища. В Смоленск приехал, чтобы навестить родственника. А тут как раз ваше наступление. Я остался один в незнакомом городе. Что же касается немецкого мундира… – Я снова пожал плечами, изобразив легкое смущение. – Снял с мертвого офицера. Пришлось импровизировать. Когда нужно слиться с окружающей средой, приходится идти на… творческие решения. Особенно в городе, кишащем твоими соотечественниками. Просто хотел выбраться к своим. Неужели непонятно?