Текст книги "Битва за Москву (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Мы засуетились. Я полез в сервант за тарелками и рюмками – они стояли на привычных местах. Петя и Владимир тем временем извлекали из «авосек» настоящие сокровища, добытые по пути из Кремля в «Гастрономе №1», бывшем «Елисеевском» магазине: поллитровую бутылку армянского коньяка «Юбилейный», две бутылки водки «Московской особой», три бутылки яблочного ситро, и закуски: палку копченой колбасы, брусок желтого сыра, завернутый в пергамент, две буханки темного ржаного хлеба, две банки свиной тушенки и плоскую банку сардин в масле.

Я не удержался и отломил от буханки одуряюще пахнущую корочку.

– Это мы удачно зашли. Не знал, что коммерческие магазины еще работают, – с ухмылкой сказал Валуев, ловко нарезая колбасу аккуратными ломтиками. – Цены, конечно, такие, что глаза на лоб лезут. Но ради такого случая… Не каждый же день ордена в Кремле получаем. Да еще и в компании самого генерала.

Он бросил почтительный, но без подобострастия взгляд на Петра Дмитриевича. Тот, стоял у окна и курил, добродушно улыбаясь.

– Я такой же солдат, как и ты, Петр. И комдивом стал не по блату, а потому что из прежних комдивов мало кто уцелел.

Голос генерала звучал устало, но твердо. Я с гордостью посмотрел на своего прадеда. Высокий, с прямой спиной, с проседью в темных волосах и умными глазами. Лицо – с резкими, волевыми чертами, крючковатый нос, твердый подбородок. Настоящий командир старой закалки, прошедший через горнило Гражданской и принявший на себя первый, самый страшный удар этой войны. Он казался высеченным из гранита. И только я знал, что какое–то чудо спасло его от смерти – в «реальной истории» он сгинул «без вести» под Уманью в августе сорок первого года.

Стол накрыли скромно, но по–праздничному. Колбаса и сыр аккуратными горками лежали на тарелках, сардины и тушенку так и оставили в банках, хлеб нарезали толстыми ломтями. В центре установили бутылки. Мы расселись: Пётр Дмитриевич во главе стола, я – слева от него, Валуев – напротив меня, Кожин и Альбиков – по правую руку генерала.

– Ну что, – начал Пётр Дмитриевич, разливая «Юбилейный» по рюмкам. – Первый тост – за здоровье Верховного Главнокомандующего, товарища Сталина!

Мы звонко чокнулись и выпили залпом. Теплая волна коньяка разлилась по телу, слегка растопив мой внутренний «лёд». Я вспомнил, как вчера вечером, лежа на узкой кровати в общежитии «Сотки», слушал предновогоднее обращение Сталина. Голос с мягким грузинским акцентом лился из черной тарелки репродуктора, и в нем чувствовалась несгибаемая воля и вера в успех.

'Товарищи, за нашими плечами мрачный и тяжелый 1941 год. Военная машина немецких фашистов прокатилась по нашим полям и городам. Даже сейчас, в эти предпраздничные дни, идут тяжелейшие бои у Смоленска, под Киевом, под Одессой, на Лужском рубеже. Но нам удалось то, что не смогла ни одна из стран Европы, послушно вручившая гитлеровцам ключи от своей столицы. Мы заставили немцев остановиться. И вскоре заставим их пятиться. А потом и бежать!

Мы знаем героизм и отвагу нашего народа и доблестной Красной Армии. Мы знаем, что это в наших силах. Мы ведем войну за Отечество, войну не на жизнь, а на смерть! В ней нет непричастных, и нет такого места, до которого не докатятся бои. Поэтому врага надо бить везде, где встретишь, без пощады и милосердия, ибо он их не ведает. Враг будет разбит, победа будет за нами!'

«Без пощады и милосердия…» – эти слова врезались в память. Именно этим мы и занимались в Смоленске. Именно это я и делал все эти месяцы. И буду делать. Недавно мой личный счёт убитых врагов перевалил за триста «голов». И я не испытывал ни капли сожаления за отнятые жизни. Только холодное удовлетворение от отлично сделанной «работы» и беспредельную ненависть к двуногим тварям, топчущим мою землю.

– Второй тост, – сказал Валуев, наливая себе водки. – За Победу! За то, чтобы следующий Новый год мы встречали на западной границе. А оттуда погнали эту нечисть обратно в их логово.

– За Победу! – хором отозвались Кожин и Альбиков.

– За нашу Победу! – машинально добавил я.

Пётр Дмитриевич посмотрел на меня поверх стопки, в его глазах мелькнуло что–то вроде одобрения. Мы выпили. Я взял кусок хлеба с колбасой – вкус был невероятно ярким, почти забытым за месяцы казённого питания.

– Товарищ генерал, раз уж мы так душевно сидим, расскажите, как вам удалось так быстро освободить Смоленск, – осторожно сказал Кожин. – Мы ведь там, на площади, уже прощальные письма родным мысленно писали. А тут – грохот, лязг, и ваши «тридцатьчетверки» как из–под земли выскакивают. Если бы не вы – уже через полчаса немцы бы пинали наши трупы. Ловко это у вас вышло!

Пётр Дмитриевич закурил очередную папиросу, обвел взглядом всех нас. Его лицо стало сосредоточенным.

– Никакой особой ловкости, лейтенант. Была долгая тщательная подготовка личного состава и материальной части дивизии, грамотная разведки и… щепотка наглости. Мне повезло, если так можно сказать, изначально – группу, с которой мы выходили из окружения, не расформировали, бойцов и командиров не раскидали по другим частям. А собрали в единый кулак на базе остатков 10–й танковой дивизии, подразделения которой и являлись стержнем «группы Глеймана». Нас, конечно, пополнили – дали новенькие «тридцатьчетверки», «кавэшки» с усиленной броней, орудия и пулеметы. Дивизия стояла под Тулой два месяца, готовилась к новым боям. Постепенно в нее вернулись после лечения наши товарищи из госпиталей – опытные, проверенные. Так что соединение получилось чрезвычайно мощное…

Генерал взял со стола кусок хлеба, отломил от него крошечный кусочек, задумчиво повертел в пальцах и аккуратно положил на скатерть.

– И вот началось… Немецкий прорыв… Не сказать, что он был для командования полной неожиданностью – его ждали, к нему готовились. Сюрпризом оказалось, что основной удар фрицы нанесут севернее Смоленска, по практически непроходимой для моторизованных частей местности – ведь до этого немцы предпочитали наступать вдоль шоссированных дорог. Называли их «панцерштрассе»… Но Гудериан сумел удивить. Он, сука такая, все–таки хорош… был.

Петр Дмитриевич немного помолчал, снова вытянул из пачки папиросу, неторопливо прикурил, пустил несколько клубов дыма.

– Однако двигаться к Москве лесами и болотами, хоть и замерзшими, им было тяжело – восточнее Смоленска передовые полки 1–й танковой армии все–таки выбрались на Минское шоссе. И сразу же уперлись в укрепления второй линии обороны под Ярцево. И даже если бы прорвали их, то вскоре стучались бы лбом в ДОТы третьей линии под Вязьмой.

– Действительно, подготовились, – обронил я.

Прадед невесело усмехнулся, затянулся папиросой и продолжил.

– Повезло, можно сказать, что нашим войскам удалось удержать фланги прорыва, не допустить его расширения – танки Гудериана наступали на довольно узком участке. Вокруг захваченного Смоленска противник не стал создавать сплошной оборонительной линии. Или не успел… Немцы использовали тактику подвижной обороны, укрепленных опорных пунктов. Разведка донесла, что южный фас выступа – самое тонкое место. Поэтому мою дивизию перебросили под Рославль. Пара дней ушла на сбор всех передислоцированных частей, проверку матчасти и доразведку местности. И ранним утром 19 декабря мы ударили…

Он затушил папиросу в пепельнице, взял кухонный нож и провел им от края скатерти к середине.

– Мы пошли напролом, по снежной целине, обходя немецкие опорники. Мороз, снега по пояс, но «тридцатьчетверки» – машины вездеходные. Тщательно отлаженные дизели не глохли. За несколько часов прошли почти тридцать километров, почти не встречая сопротивления. Немцы опомнились, когда мы уже на окраины Смоленска выходили. А тут разведрота докладывает: в центре города мощный взрыв, стрельба, паника. В поставленную мне командованием первоначальную задачу штурм Смоленска не входил – был приказ просто блокировать город. Мы знали, что там почти три дивизии засели. Но в тот момент меня словно что–то кольнуло. Хотя я, конечно, не знал, что это вы там воюете. И что Игоряша с вами, – Петр Дмитриевич посмотрел на меня и вдруг резким ударом вогнал нож в столешницу. – Я собрал ударный отряд из двух рот – танковой и мотопехотной, и повел их прямо в самое логово врага. Немцы были деморализованы, почти не сопротивлялись, разбегались в панике перед нашими танками. Вот так мы и добрались до площади. Остальное вы знаете…

Он говорил без пафоса, буднично, как будто докладывал на штабном совещании. Но за этими скупыми словами стояла гигантская ответственность, риск и мастерство настоящего полководца. Он сумел разглядеть слабое место, собрать мощный кулак и нанести удар в нужный момент. Не просто так ему дали генерала.

– А дальше… дальше я был сильно удивлен, что фрицы сдриснут из города, бросая тяжелую технику и раненых, – после длинной паузы сказал прадед. – Не так уж сильно мы им врезали. Выходит, что это не мои танкисты на них так повлияли, а вы, ребята! – Петр Дмитриевич по очереди оглядел моих товарищей и добавил слегка дрогнувшим голосом: – И спасибо вам троим, что вернулись в город, чтобы вызволить Игоря из лап контрразведки. Мне сказали, что вы сделали это чуть ли не самовольно, вопреки приказу командования на эвакуацию. Благодарю вас от всей души, парни, за спасение сына!

Генерал медленно поднялся и по очереди пожал руки моим соратникам.

– Да что вы… товарищ генерал, не стоит благодарности… – ошеломленно произнес Валуев. – Мы бы пионера никогда не бросили!

– Надеюсь, товарищи, что вы и впредь присмотрите за Игорем! Он – единственное, что у меня осталось! – Прадед бросил взгляд на портрет жены и в его глазах блеснули слезы. – Я не могу обеспечить его безопасность, да и не желаю прятать где–то в тылу парня, личное кладбище которого перевалило за три сотни, но он порой бывает… горяч. Прикройте его, ребята!

И столько отцовской заботы было в этих простых словах, что парни только кивнули, не в силах говорить. А лицо прадеда, после секундной слабости, вновь стало строгим.

– Третий тост, – сказал он тихо, но так, что слова прозвучали на всю комнату. – За тех, кто остался там. За тех, кого нет с нами за этим столом. За павших товарищей. За… Надю.

Мы встали следом за генералом, и выпили молча, не чокаясь.

Потом я поставил стопку, отодвинул стул и подошел к окну. Снаружи на бледно–голубом зимнем небе всё еще ярко светило солнце. Улица Горького тонула в глубоких неубранных сугробах и была непривычно пустынной. Лишь изредка по ней проносились одиночные машины – исключительно грузовики, ни одной легковушки. А еще на улице было очень тихо. Совершенно не чувствовалось, что до Нового года осталось всего несколько часов. Впрочем, жителям сейчас не до праздника.

Я прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь «рассортировать» свои чувства. Во мне крутился довольно сложный клубок эмоций. Горечь утраты, которая никогда не отпустит. Ярость, которая требовала новых целей, новых врагов для уничтожения. Усталость – не физическая, а та, что накапливается в душе от ежедневного созерцания смерти. И странная, почти иррациональная гордость. Не за ордена. А за то, что мы смогли. Сделали то, что казалось невозможным. Нанесли удар в самое сердце военной машины врага. И выжили…

Ко мне тихо подошел Пётр Дмитриевич. Он встал рядом, тоже глядя на искрящиеся на солнце сугробы за окном. Пахло от него табаком, шинельным сукном и чем–то неуловимо родным. Он положил тяжелую, жилистую руку мне на плечо. Не как генерал – как отец. И очень тихо, так, чтобы слышал только я, спросил:

– Как же мы теперь будем жить без мамы?

Вопрос повис в прохладном воздухе комнаты. Я смотрел на светлый прямоугольник окна, в котором смутно отражались наши силуэты. Ответ пришел не сразу. Он сформировался где–то в глубине души, из ярости, скорби и железной решимости мстить.

– Будем жить, папа, – сказал я наконец, и мой голос прозвучал предельно твердо. – Будем жить и воевать. До победного конца. И помнить. Не только маму, но и всех погибших товарищей.