Текст книги "Боярский сын. Боец часть вторая (СИ)"

Автор книги: Алексей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22

Огромный Большой зал Академии в новогодний вечер слепил глаза. Хрустальные люстры под высоченными сводами щедро разливали теплый свет. В воздухе стоял чудесный коктейль ароматов: дорогие парфюмы, запахи еды, нотки хвои от расставленных по углам украшенных елок.

Организаторы подошли к делу с умом: фуршетные столы поставили с одного края, стулья и банкетки предусмотрительно убрали из центра, выстроили их ровным строем вдоль стен, которые задрапировали изумрудным бархатом. Сделано это было для того, чтобы уставшие от танцев и возлияний адепты могли приземлить свои благородные пятые точки, не мешая основному действу. А действо намечалось серьезное.

Сегодня, помимо традиционного бала в честь Нового года, должны были состояться награждения и раздача слонов по результатам Выездного Испытания на Рубеже.

Зал бурлил. Адепты и адептки разных курсов, облаченные в парадные мундиры и вечерние платья, сбивались в кучки, позвякивали бокалами с шампанским. Со всех сторон доносились обрывки хвалебных разговоров. «Старшаки» с видом бывалых ветеранов вспоминали свои прошлые вылазки в Опасные земли, травили байки о битвах с монстрами, громко ржали над курьезами и, конечно же, не забывали приукрасить собственные храбрые поступки. Каждый второй тут был как минимум Суперменом, а каждый первый – Ильёй Муромцем.

Мы, адепты первого курса, пока что скромно жались в сторонке. Негласная иерархия Академии работала безотказно – салабонам не место в центре зала, пока их туда официально не призовут. Да и в целом студенты кучковались как-то по своим курсам и факультетам. Боевики косились на стихийников, разведка оценивающе поглядывала на дознавателей. Этакая холодная война в миниатюре, подчеркивающая принадлежность к своей касте.

Наша команда заняла стратегически выгодную позицию неподалеку от сцены, откуда открывался отличный обзор на всё происходящее.

В центре нашей композиции, словно памятник героической стойкости, восседал Густомысл Милославский. Ради такого эпохального случая его ненадолго выпустили из госпиталя, хотя суровые лекари смогли настоять на инвалидном кресле-каталке. Густя выглядел хреновато, похудел, осунулся, но запавшие глаза горели огнём.

Слухи в Академии разлетелись быстрее боевых заклинаний. Про его героический прыжок под залп ледяных шипов Хладовея знала каждая собака. Поэтому сейчас многие статные и весьма аппетитные адептки со старших курсов с нескрываемым интересом поглядывали на нашего пухляша.

Ещё бы! Настоящий герой, готовый закрыть собой даму – товар на ярмарке женихов штучный.

Густомысл от такого внимания краснел до корней волос, покрывался испариной и пытался втянуть голову в плечи.

А вот кого это внимание бесило до нервной дрожи, так это Владиславу Оболенскую. Наша «серая мышка» сегодня преобразилась: вместо строгой формы на ней было тёмно-синее платье, выгодно подчеркивающее фигуру, а нелепые очки в черепаховой оправе сменились стильными линзами.

Влада стояла, вцепившись в ручки кресла-каталки и грозно зыркала на каждую девицу, посмевшую слишком откровенно улыбнуться её жениху. Её взгляд обещал немедленный разряд в двести двадцать вольт той нахалке, которая вдруг пожелает познакомиться с Милославским поближе. И вместе с тем, невооруженным глазом было видно, как ей безумно приятно, что её Густя, живой и теплый, находится сейчас здесь. Его воспринимают как героя!

Я стоял чуть сбоку, держал в руке бокал с минералкой, и весело болтал с Мизуки Сато и Мишкой Морозовым.

Мизуки тоже выглядела сногсшибательно. Она облачилась в приталенное вечернее платье из черного шелка с тончайшей серебряной вышивкой, напоминающей изморозь. Волосы уложены в сложную прическу, открывающую изящную шею. Рядом с ней переминался Мишка, затянутый в синий парадный мундир, который сидел на его долговязой фигуре как влитой. Морозов то и дело поправлял воротник и косился в толпу, видимо, выискивая знакомые лица.

Я подкалывал Густомысла, отпуская шуточки про его новообретенный статус секс-символа Академии, ловил его смущенное бормотание в ответ и скалился, когда Владислава поджимала губы на мои шутки.

На противоположном фланге, метрах в двадцати от нас, кучковалась другая команда. Глеб Долгополый, Любава Шумилова и Варвара Камышинская. Глеб, разодетый как принц крови, что-то негромко вещал своим спутницам. Вся эта троица старательно, прямо-таки с театральным усердием делала вид, что в упор нас не видит. Мы для них словно превратились в предметы мебели. Хотя я прекрасно видел, как Любава то и дело бросает короткие, нервные взгляды в мою сторону, тут же отворачиваясь, стоило мне посмотреть на неё в ответ.

А вот чуть поодаль, как будто прячась за колонной, терлись Борис Ковальков и Семён Престолов. Эта парочка выглядела напряженной. Они то и дело исподтишка поглядывали на нашу команду, о чем-то шептались.

Я скользнул взглядом дальше и невольно усмехнулся.

Мой старший братец Яромир в компании неразлучных братьев Рязанцевых, Всеволода и Бориса, уже вовсю развернул боевые действия на любовном фронте. Троица оккупировала угол возле фуршетного стола и сейчас активно флиртовала с тремя весьма фигуристыми красотками с третьего курса.

Девицы благосклонно принимали их знаки внимания, накручивали локоны на пальцы, стреляли глазками и заливисто смеялись над шутками парней. Яромир, сверкая обаятельной улыбкой, что-то вещал одной из них на ушко, отчего та густо краснела.

Глядя на них, никто бы в жизни не подумал, что совсем недавно, на заснеженном пустыре, эта троица «лучших друзей» с перекошенными от ненависти лицами пыталась стереть друг друга в порошок. Что они жгли, ломали и рвали друг друга на части из-за белобрысой засранки.

Морок, наведенный Лучезарой, спал в ту же секунду, когда она рассыпалась льдинками. Чары рассеялись, но оставили Рязанцевым после себя горькое похмелье и жгучий стыд за содеянное.

А уж после тех долгих, выматывающих душу часов, проведенных в холодных кабинетах на Лубянке, от их вражды не осталось и следа. Общая беда сближает почище любой клятвы.

О, эти допросы я не забуду никогда! Полковник Завьялов, тот самый суровый исбэшник, вцепился в нас мертвой хваткой. Еще бы! Во время того инцидента на пустыре погибли два его кадровых сотрудника! Твари из Опасных земель, маскирующиеся под людей в самом центре столицы, да еще и убивающие офицеров Имперской Безопасности – это был скандал, который мог стоить Завьялову погон.

Он допрашивал каждого, кто был на том поле. Потрошил воспоминания, заставлял пересказывать каждую секунду, каждое слово Лучезары, каждый жест. Рязанцевы сидели бледные как мел, осознавая, в какую чудовищную игру их втянули. Яромир скрипел зубами, проклиная свою влюбчивость.

Единственный, кого суровым дознавателям не удалось допросить – это был боевой кот Задира. Рыжий диверсант, сорвав с себя все подозрения, умудрился пробраться на кухню столовой ИСБ, сожрать там целую банку казенной сметаны и завалился спать на столе в комнате для допросов, рядом со своим маленьким хозяином. Полковник Завьялов, увидев эту наглую мохнатую морду, пускающую слюни на папки с протоколами, только крякнул, махнул рукой и приказал не трогать «героическое животное».

Тогда же, после допросов, Завьялов, впечатленный силой духа Егорки, предложил перевести мальчишку в закрытый детский дом для одаренных сирот. Мол, там из него сделают настоящего боевого пса Империи. Но Егорка, насупившись, помотал головой, и заявил, что хотел бы жить только в доме Ярославских. И нигде больше.

Я, честно говоря, с радостью согласился. К тому же, как выяснилось на полигоне, у Егорки действительно прорезался мощный дар ледовика. Талант, который спас наши жизни.

Я даже взял с Мишки Морозова обещание, что он возьмет шефство над мальчишкой и научит его базовым приемам контроля стихии.

Мишка, конечно же, согласился. И вот прямо сейчас, пока мы стояли в ожидании начала церемонии, я рассказывал ему подробности того боя на пустыре.

– … и представляешь, Мих, – говорил я, делая глоток минералки. – Эта белобрысая дрянь, которая одним касанием заморозила насмерть двух здоровых мужиков из ИСБ, стоит и насмехается. А этот мелкий лепит снежок, кидает ей прямо в физию и… бум! Тварь застывает в глыбе льда, как муха в янтаре! Её едва «кондрашка» не хватила!

Мишка восхищенно поцокал языком, качая головой.

– Ядрёна медь, Еля! – выдохнул он, широко распахнув глаза. – Заморозить Высшую сущность обычным снежком? Да у пацана потенциал просто бешеный! Обязательно с ним познакомлюсь ближе. Такой силе нужна ювелирная огранка. И в первую очередь, мальчишку нужно научить справляться со своими эмоциями и контролировать выбросы живицы. А то, не ровен час, психанет из-за мороженки и нечаянно заледенит всех домочадцев к едрене фене.

– Особенно Матрёшку, – усмехнулся я. – Хотя… может и неплохо было бы этой девчонке заморозить язык. Чтобы она его лишний раз не высовывала и не пудрила мозги честным парням.

Японка плавно повернула ко мне голову. Её лицо приняло философски-отрешенное выражение, достойное мастера дзен.

– Мудрость, Елисей-сан, мозет просквозить и сквозь самую великую глупость. Её нузно только уметь услысать, дазе если она исходит от того, кто изрекает по больсей части пустую болтовню, – проговорила она с интонацией тысячелетнего оракула.

Я поперхнулся минералкой, уставившись на неё.

– Ты же сейчас с умным видом ляпнула эту фигню чисто для того, чтобы показаться значительной? – спросил я, поднимая бровь.

Мизуки выдержала паузу, её глаза хитро блеснули.

– От прозорливых глаз ницего не скрыть, Елисей-сан. А цуткие уси могут услысать дазе то, цего не было на самом деле, – она попыталась сохранить серьезность, плотно сжала губы, но продержалась всего несколько секунд.

Сквозь её выдержку прорвался тихий смешок, и она прыснула, прикрывая рот ладошкой. Мы с Мишкой не выдержали и тоже дружно расхохотались. Слишком уж важным она пыталась сделать вид, пытаясь выдать «японскую мудрость». Сейчас напряжение последних дней отпустило окончательно.

В этот момент гул в Большом зале начал стихать. Свет центральных люстр немного приглушили, а на возвышение сцены вышли преподаватели.

Разговоры смолкли мгновенно.

На сцену поднялись трое: Мирослава Кузьминична, Вячеслав Сильвестрович Михотов и ректор Академии, Геннадий Павлович Троицкий. Вся троица выглядела подчеркнуто торжественно, облаченная в нарядную одежду.

Однако «железная леди» Огнестрела, Мирослава Кузьминична, даже в роскошном вечернем платье бордового цвета, не стала отказываться от своих привычек. На её бедрах, поверх дорогой ткани, матово поблескивали два пистолета в украшенных кобурах.

Впрочем, оружие в этот день никто сдавать не требовал. Многие адепты и преподаватели надели сегодня фамильные клинки, чтобы подчеркнуть древность рода и принадлежность к воинскому сословию Империи. Я тоже чувствовал успокаивающую тяжесть Божественного Танто на своем поясе.

Князь Геннадий Павлович Троицкий, высокий, седовласый мужчина с орлиным профилем, первым подошел к микрофону.

– Адепты! – его хорошо поставленный баритон разнесся под сводами зала. – Сегодня мы собрались здесь не только для того, чтобы отметить наступление Нового года. Сегодня мы чествуем тех, кто доказал свое право носить гордое звание защитников нашей Отчизны. Я с гордостью хочу поздравить всех адептов первого курса с успешным прохождением Выездного Испытания на Рубеже!

По залу прокатились сдержанные аплодисменты.

– Оба курса – и Боевой, и Стихийный – прекрасно справились с этой тяжелой проверкой, – продолжил ректор. – И я хочу подчеркнуть: никто! Ни один из вас не отступил перед лицом опасности, не запаниковал и не подвёл своих товарищей по оружию. Вы показали слаженность, дисциплину и истинную доблесть. Империя может гордиться такой подрастающей сменой!

Он отошел назад, уступая место Михотову. Одноглазый ветеран оперся руками о трибуну, его единственный глаз обвел толпу студентов.

– Выездное Испытание показало, насколько боярские и дворянские дети готовы к реальному патрулированию Рубежа, – прохрипел Михотов, и в его голосе не было привычного сарказма. – Вы в полной мере нюхнули пороха. Вы поняли, что такое кровь и холод. Я просмотрел отчеты комиссий, и могу с уверенностью заявить: все вы достойны высшей оценки. Ваши ранги «Боец» официально подтверждены. Также хочу добавить, что особо выдающиеся, потрясающие бои были зафиксированы нашими дронами наблюдения. Эти записи, как наглядные пособия по выживанию и тактике, будут определены в Золотой Архив первого курса для обучения следующих поколений!

По толпе первокурсников пробежал одобрительный гул. Попасть в Золотой Архив Академии считалось высшим признанием мастерства.

Михотов отступил, и к микрофону грациозно двинулась Мирослава Кузьминична. Она поправила микрофон, её взгляд стал более серьезным.

– Однако, – голос кураторши прозвучал четко, заставив всех затаить дыхание. – Сегодня мне особенно хочется отметить один конкретный бой. Бой, который потряс до глубины души даже нас, видавших виды воинов и ветеранов Рубежа. Я говорю про бой группы под командованием господина Ярославского против прорвавшихся тварей Высшего порядка – Хладовеев.

Сердце в моей груди сделало кульбит. Я почувствовал, как напрягся Мишка, как крепче вцепилась в кресло Влада, как выпрямилась Мизуки. Сотни взглядов в зале мгновенно скрестились на нашей небольшой компании.

– К нашему огромному сожалению, мы не смогли увидеть этот бой в деталях, – продолжила Мирослава Кузьминична. – Монстры Опасных земель вывели из строя дроны наблюдения в том секторе. Но мы видели последствия. Мы видели поле боя. И мы знаем, что там произошло. Поэтому… Мы приняли решение навсегда запечатлеть этот подвиг в Архиве Академии вот этим произведением искусства.

С этими словами она сделала резкий, театральный жест рукой по направлению к кулисам.

Двое дюжих гвардейцев из службы безопасности Академии выкатили на центр сцены что-то четырёхугольное, накрытое бархатным покрывалом. Мирослава Кузьминична подошла к нему, ухватила край ткани и одним резким движением сдернула её.

По залу пронесся дружный, искренний вздох восхищения.

На огромном, двухметровом холсте, написанном в свинцово-синих тонах тайги, разворачивалась батальная сцена потрясающей мощи и динамики. Художник, явно наделенный даром эмпатии, воссоздал ту ночь так живо, что казалось, с картины вот-вот повеет ледяным ветром.

На холсте были изображены три исполинские, полупрозрачные фигуры Хладовеев, ощетинившиеся ледяными шипами. И против них – наша пятерка.

Художник запечатлел меня в момент прыжка, зависшим в воздухе, с искаженным от ярости лицом. В моей занесенной руке пылал ярким огнем клинок, готовый вонзиться в глазницу монстра.

Чуть размытой, стремительной тенью была нарисована Мизуки Сато. Она летела с ветвей огромной ели, её катана серебряным полумесяцем рассекала воздух над вторым Хладовеем.

Михаил Морозов стоял неподалёку, удерживая перед собой покрытый трещинами ледяной щит одной рукой, а в другой сжимал искрящееся копье.

А в самом низу холста, принимая на себя удар, был изображен Густомысл Милославский. Он своей спиной закрывал сжавшуюся, но готовую метнуть молнию Владиславу. В спину земляного мага уже впивались смертоносные ледяные иглы Хладовея, и то, как ему было больно виделось в прогибе поясницы и поднятой голове.

Картина была выполнена так искусно, с такой пугающей реалистичностью, что казалось, будто это не живопись, а застывший кадр высокобюджетного фильма, остановленный за миллисекунду до развязки.

Где-то с полминуты адепты и преподаватели в полной тишине разглядывали сие творение. Я сам, честно признаться, сглотнул подступивший ком. Видеть себя таким… настоящим, яростным, борющимся за жизнь – это пробирало до мурашек.

Затем Мирослава Кузьминична нарушила тишину:

– Я лично хочу похлопать этим ребятам! – её голос дрогнул. – Ребятам, которые не испугались неравного боя, не отступили перед превосходящими силами тьмы и приняли бой, защищая друг друга! И особые, самые громкие аплодисменты я посвящаю Густомыслу Милославскому, который без тени раздумий прикрыл собой госпожу Оболенскую, приняв смертельный удар на себя!

Она подняла руки и начала громко хлопать.

И этот звук мгновенно подхватил весь Большой зал. Сотня людей взорвалась овациями.

Адепты аплодировали нам. Они хлопали мне, стоящему с легкой улыбкой. Они хлопали потупившейся Владиславе. Они приветствовали гордо выпятившего грудь Михаила и вежливо склонившую голову Мизуки.

Но главные овации достались Густомыслу.

Услышав свое имя и увидев этот шквал признания, наш пухлый герой невероятно, до свекольного цвета покраснел. Его губы задрожали. Он вдруг вцепился своими большими руками в подлокотники инвалидного кресла. Напрягся всем телом, преодолевая слабость и начал подниматься.

– Густя, нет, тебе нельзя… – испуганно пискнула Влада, бросаясь к нему, чтобы поддержать.

Но Густомысл мягко отстранил её руки. Он пошатнулся, его лицо исказила гримаса боли, но он выпрямился во весь свой немалый рост. Встал прямо.

Он обвел взглядом ревущий зал, посмотрел на нас, свою команду, и его грудь набрала воздух.

– ВО СЛАВУ РОДА! – прокричал Густомысл Милославский, и его могучий бас перекрыл аплодисменты. – ВО ИМЯ РОССИИ!

Этот невероятный крик упал в толпу, как спичка в сухой хворост.

Прошло всего мгновение тишины – и зал взорвался многоголосым ревом. Сотня глоток будущей элиты Империи в едином порыве подхватили этот клич.

– ВО СЛАВУ РОДА! ВО ИМЯ РОССИИ! – загремело под сводами Академии.

– УРА! УРА!! УРА-А-А!!!

И, словно по заранее срежиссированному сценарию, одновременно с раскатистым «ура», за панорамными окнами Большого зала раздались взрывы.

Темное небо разрезалось тысячами ослепительных искр. Грандиозный фейерверк, запущенный с территории Академии, разрывал тьму рубиновыми, изумрудными и золотыми вспышками.

Толпа адептов радостно ахнула и хлынула к окнам. Кто-то даже выскочил на балкон, чтобы полюбоваться расцветающими в небе огненными цветами. Атмосфера официального торжества мгновенно сменилась праздничной суетой и радостным гомоном. Зал пришел в движение, все смешались, поздравляли друг друга, смеялись и хлопали.

В этой праздничной неразберихе, когда всеобщее внимание было приковано к небу, почти никто не заметил того, что произошло рядом.

Почти никто.

Я, стоя в пол-оборота к окну, краем глаза уловил странное движение. Мой внутренний, никогда не дремлющий ведарь заставил меня сфокусировать взгляд.

От стены отделилась худощавая фигура. Семён Престолов. Он двигался быстро, лавируя между поглощёнными салютом адептами, и его лицо не предвещало ничего хорошего. Он пробирался прямо к тому месту, где стояла Мизуки Сато, чуть отставшая от нашей группы, чтобы поправить застежку на туфле.

Я инстинктивно напрягся, рука дернулась к рукояти Танто. Что этот утырок задумал на этот раз?

Престолов подошёл к японке почти вплотную. Остановился за её спиной, отрезая путь к отступлению. Мизуки, почувствовав чужое присутствие, мгновенно выпрямилась и обернулась, её рука привычно легла на эфес катаны.

Семён не пытался напасть. Он наклонился чуть вперед и, перекрывая грохот фейерверков, негромко, но отчетливо спросил, глядя Мизуки прямо в глаза:

– Госпожа Сато… Ответьте мне честно… Это вы убили Сергея Косматова?