Текст книги "Боярский сын (СИ)"

Автор книги: Алексей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Воздух в опочивальне пропитался запахом горьких притирок, озона после недавней вспышки моей магии. Пришлось попросить Матрёшку открыть окно ещё раз, чтобы запустить свежий воздух.

Хотя, свежий воздух и Подмосковье… Ну, не особо это между собой вяжется.

Матрёна поворчала, что так и просквозить недолго, а боярич ещё не восстановился, но под моим хмурым взглядом всё-таки выполнила и умчалась по своим делам, пообещав вернуться позднее.

Да и ладно! Мне пока надо было чуточку отдохнуть и подумать о дальнейшей жизни.

Я лежал, откинувшись на подушки. Тело всё ещё протестовало против любого резкого движения, напоминая о трещинах в рёбрах тупой, пульсирующей болью. Однако теперь внутри меня горел очаг живицы, и это сглаживало боль.

Необычное ощущение, должен вам сказать. Маленькое, размером с искру, но удивительно яркое и горячее ядро новой силы. Моей силы!

Вот это да, – подумал я, прислушиваясь к себе. – Раньше, чтобы огонь добыть, надо было зажигалку или спички. А теперь – раз! И пальцы горят. Как у героя из кинофильма.

Я осторожно вытянул руку перед собой, рассматривая ладонь.

Интересно, а если сильнее захотеть? Ну-ка…

Кончики пальцев чуть нагрелись. Потом стало горячее. Потом – ого!

Работает! Сухой остаток – я, блин, живая зажигалка!

Я сосредоточился сильнее. В груди то самое ядрышко дёрнулось, как живое, и по руке побежала горячая, приятная волна. Пальцы вспыхнули ровным золотистым пламенем – не обжигающим, а каким-то родным, будто я всегда умел это делать.

Это вам не хухры-мухры, это не эликсиры горькие заталкивать в себя, чтобы стать быстрее, выше и сильнее. Это вот так вот шух! И на кончиках пальцев загорелся огонёк. А если вот так вот шух! И…

Да что там мелочиться! Сделаем покрупнее!

Я вдохнул поглубже, представил, как сила из живота поднимается в грудь, из груди в плечо, из плеча в кисть. И дал чуть побольше, чем следовало.

Ядрёна медь!

Пламя так жадно лизнуло простыню, что та занялась в момент и почернела!

Я хлопнул по тлеющей ткани ладонью, зашипел от боли – нормальной и быстро смахнул начал тушить, пока не прошло дальше.

Хорошо хоть Матрёшки в комнате не было, а то разнылась бы, раскудахталась! Начала бы выговоры делать с занесением в личное дело: «Боярич, ну как же так? Неужто нельзя было подождать или в другом месте тренировки устраивать? Это же простыня из дорогой ткани! Может, вам подешевле чего найти? Жгли бы тогда в своё удовольствие!»

Я усмехнулся собственным мыслям.

Снаружи раздался стук.

Ух, а у меня тут дымок остался, как будто курил. Палево, блин!

Я замахал руками, разгоняя серые струйки, и краем глаза глянул на простыню – чёрная отметина, мать её. Ладно, потом как-нибудь отбрехаюсь, а пока что стоило прикрыть одеялом. Вот так вот, да, почти что и не видно! Так, а теперь надо ответить!

– Да-да, войдите!

Дверь тихо скрипнула. В комнату вошли четверо.

Мизуки шла первой, её лицо было бледным, но глаза сияли. За ней следовали её родители – господин Сато, подтянутый мужчина с сединой на висках, одетый в строгий тёмный костюм, и его супруга, хрупкая женщина в изящном кимоно приглушённых тонов. Замыкала шествие маленькая Айко, младшая сестра Мизуки, которая вцепилась в рукав матери и во все свои узкие два глаза глядела на меня.

Смотрит, как на фокусника, – мелькнуло у меня в голове. – А если б знала, что я тут простыню только что подпалил, как последний пироман…

Они остановились у подножия кровати и синхронно, словно по команде, склонились в глубоком поклоне.

– Елисей-сан, – голос господина Сато был твёрд, как камень горы Фудзияма. – Мы пришли поблагодарить вас. Слово «спасибо» слишком мало для того, что вы совершили. Вы спасли не просто наши жизни, вы спасли честь и будущее нашего рода.

– Если бы не вы… – заговорила мать Мизуки, её голос сорвался, и она прижала платок к губам. – В ту ночь в подвале… мы слышали голоса этих… Людей. Они говорили, что как только Мизуки принесёт им Божественное Танто, нас всех пустят под нож. Они смеялись, обсуждая, как именно это произойдёт.

Маленькая Айко вдруг вырвалась вперед и, подбежав к моей кровати, протянула крошечную ладошку, коснувшись одеяла.

– Господин Елисейка, – прошептала она по-русски с сильным акцентом. – Вы победили того злого волка? Он больсе не придёт?

Я заставил себя улыбнуться, хотя каждое движение лица отдавалось болью в груди.

Волка. Эх, маленькая, если б ты знала, что там была за тварь… Но врать не хочется, и правду говорить рановато.

– Больше не придёт, маленькая Айко. Теперь ты в безопасности. А если придёт, то скажи мне, и я ему сразу же клыки на… хвост натяну и улыбаться заставлю!

Красиво завернул. Сам бы себе поверил. Елисей, ты – дипломат. И пироман. Пироман-дипломат. Звучит как диагноз.

Я перевёл взгляд на господина Сато.

– Вы можете оставаться в особняке Ярославских столько, сколько сочтёте нужным, – сказал я, стараясь придать голосу веса. – Мой отец и я гарантируем вашу безопасность. Ночные Хищники больше не посмеют сунуться сюда, а те, кто стоял за ними, дважды подумают, прежде чем бросить вызов нашему роду.

Отец Мизуки снова поклонился, на этот раз чуть менее формально, с теплотой в глазах.

– Благородство Ярославских не знает границ, и мы глубоко тронуты вашим предложением. Но… у нас есть свой дом, свои дела, которые требуют внимания после этого кошмара. Завтра мы вернёмся в своё поместье. Однако знайте, Елисей-сан: вы отныне вечный желанный гость в нашем доме. Наш дом – ваш дом. Наша жизнь – в вашем распоряжении, если она когда-нибудь вам понадобится.

Это была высшая форма признательности в их культуре. Я кивнул, принимая этот дар.

Когда они уходили, Мизуки задержалась в дверях на секунду, её глаза встретились с моими – долгий, полный невысказанных слов взгляд, и в этом взгляде я увидел не только благодарность, но и нечто иное.

* * *

В просторном тренировочном зале, отделанном карельской берёзой и итальянским мрамором, царила тишина, нарушаемая лишь мерным свистом воздуха. Глеб Долгополый, отрабатывал серию ударов учебной саблей. Каждое его движение было выверено до миллиметра.

Учитель по фехтованию Жак Ларуссо, жилистый француз с орлиным носом и вечно прищуренными глазами, стоял напротив, легко перебирая ногами в мягких туфлях. Его собственная сабля, с лёгкой потёртостью на эфесе, описывала в воздухе плавающие круги.

– Хорошо, мой мальчик, – голос Жака звучал с лёгким, грассирующим «р» и тягучими гласными. – Но я вижу, как ты думаешь. Твои плечи говорят мне: «Жак, сейчас будет удар справа». И ты наносишь удар справа. А я уже готов! И это неправильно! Ты должен научиться владеть своим телом, чтобы обмануть противника и нанести смертельный удар.

Глеб молча кивнул, стиснув рукоять. Лоб покрылся испариной, но дыхание оставалось ровным. Жак наступал медленно, как битая жизнью пантера, и каждое его движение было экономным до скупости.

– Начинаем, – бросил учитель – Алле!

Лязг металла разнёсся под высокими сводами зала. Жак двигался, как ртуть: ушёл влево, кольнул в корпус, отскочил. Глеб ответил серией – раз-два-три, но учитель ускользнул тенью.

– Слабо, – усмехнулся Жак. – Ты как пустая мельница. Машешь, машешь крыльями, а зерна нет.

В глазах Глеба мелькнуло что-то тёмное.

– Ну давай, – поддразнил учитель, прищурившись веселее. – Удиви старого Жака.

Глеб шагнул.

Дёрнулся резко, словно с места прыгнул затаившийся хищник. Жак едва успел подставить клинок – удар пришёлся в самую гарду, высек искры. Француз покачнулся, и в этот самый момент Глеб сделал то, чего Жак от него не ждал: вместо того чтобы добить открывшийся корпус, он вдруг нырнул вниз, уходя из линии атаки, и крутанулся всем телом.

Сабля описала дикую, немыслимую дугу – снизу вверх. Сверкнула сбоку, снова ухнула вниз. Жак отбил первый удар, второй, третий, но четвёртый прошёл в сантиметре от его уха.

– Merde! – выдохнул француз, отскакивая.

Но Глеб не отпускал. Он наступал и наступал! Удары сыпались градом: рубящие, колющие, обманные. Жак отступал, отступал, его дыхание сбилось, пот выступил на висках.

– Ты… – прохрипел учитель, отбивая очередной выпад. – Ты не можешь так быстро… Откуда⁈

Глеб не ответил. Он сделал ещё один шаг, потом ещё – и вдруг, когда Жак приготовился к рубящему слева, молодой граф резко сменил вектор, крутанул кистью, и его сабля, скользнув по лезвию учителя, вошла в открывшуюся щель у самой шеи.

Лязг и всё затихло.

Глеб стоял в выпаде, левая нога согнута в колене, корпус наклонён вперёд. Остриё учебной сабли замерло почти на кадыке Жака – не касаясь, но с зазором в тонкий лист бумаги. В зале повисла такая тишина, что слышно было, как за окном чирикнул любопытный воробей.

Жак замер, не дыша. Его собственная сабля безвольно повисла в опущенной руке. Он смотрел на Глеба широко раскрытыми глазами, и пару раз нервно сглотнул.

– Mon Dieu… – прошептал француз одними губами. – Глеб… ты…

Глеб медленно выпрямился, убрал саблю, сделал шаг назад. Его лицо оставалось невозмутимым, только уголки губ подёрнула улыбка.

– Простите, месье Жак, – сказал он спокойно, почти буднично. – Кажется, я немного увлёкся.

Жак моргнул, словно просыпаясь. Глубоко вздохнул, прижимая руку к груди – прямо к тому месту, где бешено колотилось сердце. Он не сказал, что не стал накидывать Кольчугу Души – слишком уж поверил в свои силы. И сейчас мог здорово поплатиться за свою самоуверенность.

– Увлёкся… – повторил он, качая головой. – Мальчик мой, я фехтую сорок лет. Меня никто не брал вот так, с первого года обучения. Никто. А ты… Ты или гений, или чудовище. Я ещё не решил.

– Не стоит ничего решать, – усмехнулся Глеб. – Просто примите как факт.

Жак хмыкнул, и в этом хмыке было что-то тёплое. Он поднял саблю, щёлкнул каблуками и, сделав два шага назад, встал по стойке «смирно».

Затем последовал поклон – глубокий, почтительный, с достоинством старого мастера, который кланяется равному. Корпус вперёд, сабля вертикально перед лицом. Снова встал в позу.

Глеб ответил тем же плавно, с выдержкой, которой его учили на первых же уроках.

Потом они оба синхронно подняли клинки вверх, скрестили на секунду – лёгкий, звонкий «чок!» – и разом отвели в сторону.

Салют завершён.

– Завтра в это же время, – сказал Жак, пряча саблю в ножны. – Но отныне я буду биться всерьёз. Без скидок на возраст.

– Буду ждать, месье Жак, – кивнул Глеб.

– И, Глеб?

– Да?

Француз улыбнулся – криво, одними уголками губ.

– Ты всё-таки чудовище. Но я говорю это с уважением и почётом.

После этого он поклонился Глебу и сделал поклон в сторону ещё одного персонажа. На этом урок был закончен, можно было убрать оружие и немного выдохнуть.

Князь Святослав Долгополый сидел в глубоком кресле у окна, наблюдая за сыном.

– Ты выглядишь рассеянным, Глеб, – произнёс князь, когда сын вытер пот со лба полотенцем, которое тут же подал слуга.

– Думаю о последней охоте, отец, – отозвался Глеб, подходя к столу с напитками. – И о Елисее Ярославском.

Князь поднял густую бровь.

– Вот как? Тебя всё никак это не отпустит? К тому же, Елисей и в самом деле выступил неплохо.

– Не просто неплохо, – Глеб нахмурился. – Он недавно всех удивил железной выдержкой. Представляешь, он держал солидную гирю на вытянутой руке минут пятнадцать. Без капли живицы! Просто на чистом упрямстве. А знаешь, какая потом у него была стрельба? Его показатели в тире были лучшими в группе! И это при усталой руке. Он влупил так, словно у него встроенный баллистический вычислитель вместо глаз.

Князь задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

– Ярославские всегда были крепким орешком, но Елисей… о нём говорили как о слабом звене. К тому же, у него ещё непроснувшийся дар. Или он уже проснулся?

– Не знаю, – Глеб отпил воды. – Но есть ещё кое-что, что заставляет меня нервничать. Любава Шумилова. Я не раз ловил её взгляд на занятиях. Она смотрит на Ярославского так, словно он – самая интересная загадка в этом мире. А ты знаешь Любаву, она не из тех, кто разбрасывается вниманием.

Князь улыбнулся, в его глазах блеснул опасный огонек.

– Любава Шумилова… Красивая партия. И её род обладает огромными ресурсами. Скажи мне, сын, не хотел бы ты пригласить её на свидание? Я видел, какими глазами ты смотрел на неё. И тут какой-то выскочка… Разве Долгополые должны уступать инициативу каким-то Ярославским?

Глеб усмехнулся.

– Я как раз об этом думал. Было бы забавно «замутить» с ней. Хотя бы для того, чтобы увидеть физиономию Елисея, когда он поймёт, что проиграл на этом фронте. На зло ему это будет вдвойне приятно.

Князь Долгополый встал, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо.

– Дерзай. Но не слишком увлекайся амурными делами. Скоро нашему юному Елисею станет совсем не до любовных свиданий и воздыханий. У него появятся… другие дела. Очень много дел, которые потребуют всего его времени. И, возможно, всей его удачи.

– Что ты имеешь ввиду, отец?

– Скоро ужин, Глеб. Попрошу тебя не опаздывать. Это будет грубо по отношению к твоей матушке, – улыбнулся князь и неторопливо направился к двери.

Глеб задумчиво посмотрел ему вслед, продолжая лицо полотенцем.

* * *

Вечерние сумерки опустились на комнату, когда Матрёшка впустила двух посетителей. Раздался шёпот, и Матрёна посмотрела на меня. Кивнула. Она выглядела озадаченной, но промолчала и вышла плотно прикрыв дверь снаружи. Мне показалось, что даже перекрестилась.

И было от чего!

В комнату вошли два актёра из театра кабуки. Если не знаете, то это такой японский театр, в котором сочетается пение, танец, музыка и драма. Яркие раскрашенные лица и красивые одежды. Если не знать, что это такое, то сразу возникает желание отмахаться трусами. Возможно, даже испачканными.

Я знал, что это такое!

В руках один нёс низенький столик с дымящимся чайником. Второй актёр тащил поднос с чашками.

– Будет шоу? Или просто чай попьём? – брякнул я, чтобы хоть как-то разбавить тишину.

Актёры, не говоря ни слова, опустились на пол с грацией котов, которым совершенно плевать, смотрят на них или нет. Сели так, чтобы я мог видеть из без напряжения и поворота шеи. Первый, тот что с чайником, и с лицом, раскрашенным в красные и чёрные полосы, будто он только что из боя с демонами вышел, – аккуратно поставил столик посередине комнаты.

Второй, с лицом белым, как первый снег, и такими яркими красными губами, как будто использовал всю помаду в квартале, положил поднос рядом.

Первый актёр извлёк откуда-то из складок кимоно бамбуковую ложку и шёлковый платок. Второй тем временем достал штуку для размешивания чая, похожую на венчик для бритья, только маленький и из бамбука.

Актёр с красной физиономией, Киндзи, принялся церемонно протирать чаши с подноса платком. Каждое движение было медленным, плавным, с таким видом, будто он не пылинки стирает, а совершает священный ритуал очищения мира от скверны.

Второй актёр, или актриса Шина, тем временем насыпала зелёный порошок матча из крошечной шкатулки в чашу. Ровно две с половиной ложки. Ни больше, ни меньше. Потом то же самое в другую чашу. В третью. И замерли, глядя на меня.

– Господин Елисей-сама, – голос Киндзи сделал низким, как гул большого колокола. – Мы имеем честь предложить вам чашу благословенного момента. Вкусите вместе с нами секунду тишину.

– Чудненько, – ответил я, стараясь не хихикнуть и не похерить всю торжественность. – Тишину так тишину. Давайте, действуйте.

Киндзи кивнул с серьёзностью заговорщика. Он поднял чайник и начал лить воду в чашу. Тонкая струйка вилась в воздухе, как шёлковая нить, и ни капли не упало мимо.

– Искусство, – прошептала Шина с таким трепетом, будто увидела чудо. – Настоящее искусство падения воды с высоты птичьего полёта в глубокую пойму безвременья.

Она взяла бамбуковый венчик и начала взбивать чай. Движения были быстрыми, но при этом танцевальными. Кисть руки описывала восьмёрки, круги, зигзаги, и через минуту на поверхности зелёной жидкости появилась густая, пенистая шапка.

– Свершилось, – выдохнул Киндзи. – Родилась благословенная секунда.

Он взял чашу обеими руками торжественно, будто держал священный Грааль, и немного её повернул. Это, как я потом узнал, чтобы самая красивая сторона чаши была обращена к гостю. Ко мне, то есть.

– Примите, господин, – сказал он, протягивая чашу с лёгким поклоном.

Я принял. Чаша была тёплой, шершавой от керамической глазури, и на её дне плавала маленькая веточка сосны – нарисованная, конечно, а не настоящая.

Я сделал глоток. Горьковато, травянисто, с привкусом сена и чего-то неуловимо свежего. Никогда не любил маття, но не обижать же своей кислой рожей двух актёров. Они же стараются!

– Хорошо, – сказал я, возвращая чашу. – Вкусно. Одобрям-с.

Актёры переглянулись с таким выражением, будто я только что поставил пять баллов на экзамене в театральном училище. Красномордый повернул свою приготовленную чашу, сделал глоток, взглянул на Шину. Та тоже сделала глоток, аккуратно, не пролив ни капли. Всё прошло торжественно и чинно!

Мне кажется, что когда-то индейцы с такими же лицами и такими же традициями раскуривали Трубку Мира. У всех свои заморочки.

– Великолепно, – тихо сказал я.

Киндзи слегка склонил голову.

– Это малая часть того, что мы можем предложить в знак нашей благодарности, Елисей-сан.

– Спектакль в больнице был разыгран мастерски, – добавила Шина, и в её голосе послышалось уважение. – Тела, кровь, паника… Весь мир верит, что Хатурай больше нет. Это лучшая защита, которую можно было придумать. Вы гениальный стратег!

Оба актёра опустились на колени прямо на ковёр. Они коснулись лбами пола в глубочайшем поклоне.

– Пожалуйста, встаньте, – я зашевелился, пытаясь приподняться. – В этом нет нужды. Мы же союзники.

Киндзи поднялся, но остался на коленях. Из складок широкого рукава он достал продолговатый свёрток, обёрнутый в тёмно-желтый шёлк с зелёной эмблемой и красным шнурком. Знакомый свёрток, чёрт возьми!

– Елисей-сан, – голос Киндзи стал торжественным. – Это то, за чем охотились Ночные Хищники. То, ради чего они были готовы вырезать семью Сато и нас.

– Этот клинок – реликвия, обладающая собственной волей. И реликвия выбрала вас. Она не превращается обратно в танто и остаётся тем же боевым ножом, каким её сделало ваше прикосновение, – продолжила Шина.

Киндзи протянул мне свёрток на раскрытых ладонях.

– Примите этот дар. Владейте им до той поры, пока я или моя жена не вернёмся и не попросим отдать его обратно. Мы доверяем его вам не только как воину, но и как человеку, чья душа оказалась чище и ярче любого золота. Божественный Танто не должен находиться в руках тех, кто охотится за нами. Мы уходим в тень, но мы не можем гарантировать его сохранность.

Я замер. Это была огромная ответственность и огромная сила. Я улыбнулся, принимая Танто. Как только мои пальцы коснулись рукояти, по руке пробежала волна тепла. Как будто обнял старого друга после долгого расставания.

Шнурок снова соскользнул со свёртка и шёлк неторопливо раскрылся, превратившись в золотистый лотос. Киндзи ещё раз упал, коснувшись лбом пола.

Я медленно вытащил нож из ножен. Кинжал словно вздохнул в моих руках, радуясь прикосновению.

– Он выбрал вас, – прошептала Шина, глядя на то, как клинок чуть светится в моих руках.

Я вложил нож обратно в ножны.

– Я сберегу его. Клянусь честью Ярославских.

Семья Хатура снова поклонилась.

– Мы пришли попрощаться, Елисей-кун.

С этими словами оба актёра поднялись с колен с той же текучей грацией, с какой они вообще всё делали. Будто у них вместо суставов была вода, а не кости. Киндзи аккуратно собрал чайную утварь: бамбуковую ложку, шёлковый платок, венчик – и всё это исчезло в недрах его кимоно с той же лёгкостью, с какой фокусник прячет кролика в цилиндр.

Шина тем временем взяла поднос с опустевшими чашами, поклонилась.

– Елисей-сан, – сказала она, и её яркие красные губы дрогнули. – Мы уходим в тень. Но знайте: куда бы ни занесла нас судьба, сердцем мы останемся здесь. Рядом с вами.

– Да ладно, – я отмахнулся, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. – Встретимся ещё, я уверен.

Они направились к двери, и тут меня что-то дёрнуло. Не знаю, глупость какая-то или просто воспитание не позволяло отпустить людей вот так, сухо и официально.

– Стойте! – крикнул я.

Они обернулись. Два раскрашенных лица в полумраке, два внимательных взгляда.

– Вы, это… – я замялся, подыскивая слова. – Берегите себя там. Если что – дайте знать. Я всегда помогу. Договорились?

Киндзи и Шина переглянулись. Потом синхронно поклонились.

– Договорились, Елисей-кун, – сказал Киндзи.

– До скорой встречи, – добавила Шина. – Мы будем ждать вашего приглашения на новую чайную церемонию. Только в следующий раз вы будете заваривать.

– Я⁈ – я выпучил глаза. – Вы в своём уме? Я чай только из пакетика умею. И то иногда кружку роняю.

– Научитесь, – улыбнулась Шина. – У вас есть талант к тонким материям. Мы это чувствуем.

И они вышли. Дверь тихо закрылась, и в комнате снова стало пусто и как-то непривычно тихо. Даже Матрёшка не шуршала за дверью – видимо, ушла по своим делам.

Я откинулся на подушки, уставившись в потолок. Ну что же, нож рядом. А что это значит? На самом деле очень много. И если моя «волшебная палочка» снова нашла меня, то вряд ли жизнь будет лёгкой и безоблачной.

Ну чё, как сказала бы Матрёна: «Поживём, пожуём и выплюнем, чтобы посмотреть – что жевали!»

И что-то мне кажется, что если не пожую я, то будут жевать меня. С чувством, с толком, с расстановкой. А пожевав, ещё и постараются проглотить. Вот только хрен там ночевал! Я не для того возродился, чтобы так просто сдохнуть. Пошалю ещё мальца!

Словно услышав мои мысли, нож чуть дрогнул под рукой. Он тоже захотел пошалить. Ну что же, осталось только по быстренькому вылечиться и отправиться творить великие дела!