Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Август 1940 года. Поместье Кольтманов, пригороды Сиднея, Австралия.

Вирджиния была очень ответственной и целеустремлённой девочкой. Отличницей в школе, первой в выпуске и человеком, который искренне старался не нарушать заповеди. Ну, по крайней мере, до встречи с Коксом. После встречи список заповедей правда изрядно поредел.

Его просьбу она выполнила честно, старательно и без лишних вопросов.

По этому, три месяца спустя папа Кольтман раскачивался в кресле, наслаждался сигарой и с глубоким удовлетворением наблюдал, как огонь в пепельнице пожирает письмо, пришедшее вместе с посылкой из далёкого Лондона.

Перед этим он тщательно проверил, закрыты ли жалюзи, а на всякий случай ещё и задёрнул шторы. Потом посмотрел на камин подозрительно, наклонился и убедился, что из него, слава богу, не торчат уши Лили.

– Повезло, – пробормотал он с чувством. – Просто сказочно повезло, что Лили вчера отловили на дальнем загоне и под охраной отвезли в частную школу для девочек в Сиднее.

Он до сих пор вздрагивал, вспоминая собственный визит туда. Его казарма во время Первой мировой с орущим сержантом и невиданной муштрой, показалась ему детским садом с розовыми пони по сравнению с этим привилегированным и очень дорогим, чего уж там, неоправданно дорогим, учебным заведением для девочек. Там даже воздух, казалось, требовал дисциплины и порядка.

Папаша Кольтман снова уставился на догорающее письмо и покачал головой.

– Нет! Никакого у Кокса чувства самосохранения! Попросить какую-то журналистку. Американку! Отправить мне эти железяки. Она же ещё и письмо приложила. Письмо! Хорошо, что секретарь был в городе и сам зашёл на почту.

Он нервно фыркнул.

– У этого Кокса, конечно, счастливая звезда. Потому что Лили уже пятнадцать, и если бы она увидела письмо, то отстрелила бы ему всё, что болтается, заставила бы съесть, а потом ещё долго каяться об этом на исповеди. А уж про несчастную журналистку мне вообще страшно подумать.

Его взгляд с тоской и обречённым любопытством скользнул к двум канистрам, пристроившимся у стола.

Розовым. С большими зелёными звёздами.

Вот их-то Лили как раз увидела.

И пришла в дикий восторг.

– Кокс любит меня! – восторженно вопила она, когда трое здоровенных ковбоев пытались оторвать от неё железный предмет обожания, – Мой любимый розовый цвет! Мои любимые зелёные звёзды!

То, что звёзды были нарисованы на каких-то подозрительных и вонючих железяках, её нисколько не смутило.

Папаша Кольтман присел, внимательно осмотрел канистры и хмыкнул. Он рассматривал канистры не первый раз.

– А ведь идея-то шикарная, – признал он. – Вроде бы ничего особенного… а гениально.

Покрутившись в среде авиапромышленников, он начал понимать толк в странных, но работающих идеях, к тому же приносящих изрядные деньги.

– Нет, всё-таки Кокс молодец, – вздохнул он. – Если у кого то и есть шанс, оседлать Лили, так это только у него.

21 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Ричарда Майера всегда спрашивали про фамилию.

Спрашивали ещё в училище, потом в части, потом – всякий раз, когда он представлялся кому-то из начальства. Фамилия у него и правда была странная для француза, и слишком англосаксонская для человека, родившегося в Курбевуа, пригороде Парижа, между Сеной и заводскими трубами.

– Немецкие корни? – обычно уточняли интересующиеся.

– Нет, – отвечал он. – Мой прадед родом откуда-то из Эльзаса.

На этом разговор, как правило, заканчивался. В военных бумагах фамилия Майер смотрелась даже удобно – коротко, чётко, без лишних акцентов. А звание… а вот звание было куда более обидным.

Майер был шеф-адъютантом, adjudant-chef – звание, которое для русского читателя может звучать обманчиво. Не адъютант командующего и не адъютант при штабе – ближе всего по смыслу был бы «старший прапорщик» времён СССР.

По-французски это звучало громоздко и не слишком престижно. Выше сержанта, ниже офицера. Человек, которому доверяют самолёт, но не доверяют быть командиром. Рабочая лошадь авиации.

Экипаж оказался не менее примечательным.

Во французской бомбардировочной авиации главным в экипаже считался штурман. Он прокладывал маршрут, отвечал за выход к цели, сброс бомб и формально командовал машиной. Даже если пилот был старше по званию.

Так шеф-адъютант оказался под началом старшего сержанта Делорье. Эмиль был штурманом – а значит, по уставу, командиром экипажа. Но не по опыту и не по характеру.

Парадокс выглядел особенно странно изнутри. Майер вёл самолёт, чувствовал машину, вытаскивал её из сложных ситуаций, но каждый раз ждал решения человека с секундомером, картой и карандашом.

Стрелок же, Анри де Линьер, при своей дворянской фамилии тоже был сержантом. То же звание – и место задом наперёд в самолёте.

Зато Майеру повезло в другом.

С конца тридцать девятого его включили в группу лётчиков, переучивающихся на новые американские машины. Африка. Марокко, Алжир. Солнце, выгоревшие на солнце полосы и самолёты, которые буквально кричали скоростью и мощью.

Douglas DB-7 выглядел толстеньким чужаком. Ранний «Бостон» – самолёт, который позже в Советском Союзе будут знать как А-20 и ценить как надёжный фронтовой бомбардировщик.

Быстрый и массивный, без французской элегантности, зато с простой американской логикой. В кабине всё было рассчитано не на красоту – на скорость, надёжность и то, чтобы дойти до цели и вернуться.

Американец, что с него взять, говорили техники.

Прапорщик, да простит меня читатель за такое переименование, Ричард Майер оказался одним из первых, кто освоился с американской машиной, и это случилось подозрительно быстро. Самолёт не требовал уговоров, не обижался на резкие движения и не пытался воспитывать пилота. Он был прост в управлении, быстр, не чурался самых глубоких виражей и спокойно держался в воздухе даже на одном моторе. Майер это оценил – и, как человек практичный, влюбился без лишних сантиментов.

16 мая их наконец подняли по тревоге и отправили во Францию. Длинной цепочкой перегонов – лягушачьих прыжков – с посадками, дозаправками и коротким сном прямо у самолётов. Перелёт через Средиземное море, потом вверх, к Парижу, как будто война тянула их за шиворот.

Каждый перегон сопровождался одним и тем же чувством – они опаздывают. Не к конкретному бою, а к войне вообще.

И на первом же пробном боевом вылете война догнала их без предупреждения.

22 мая их отправили днём – четвёркой машин. Обычный для того времени компромисс между осторожностью и спешкой. В воздух поднялись все четыре из двенадцати боеготовые DB-7, что были сейчас у группы.

Истребители прикрытия должны были встретить их у линии фронта и дальше провести на немецкую сторону. Всё было рассчитано правильно, но в небе бардак был ничуть не хуже, чем на земле и четверка «Бостонов» пересекла фронт в одиночестве, спешно догоняемые истребительным прикрытием.

Ещё до встречи с ними сверху и сзади на них спикировали «сто десятые».

Майер увидел их почти одновременно с первыми трассами и ударами пуль по самолёту.

Немцы отработали чётко, жёстко и ушли вверх, как раз в тот момент, их наконец догнали свои истребители и небо начало наполняться новой, уже другой суетой.

Но для Майера, пилота DB-7 № 45, это уже не имело значения. Война всё равно его нашла – раньше, чем было запланировано. Очередь прошла наискосок через кабину, будто кто-то небрежно провёл по ней ножом.

Одна пуля ушла в обшивку за спиной, глухо ударив по металлу, другая прошла рядом с приборами, выбив дырку и осыпав кабину мелкими осколками. Третья нашла Майера.

Сначала стало просто больно и тепло в боку. Потом рука перестала слушаться. Потом мир начал расползаться.

Он помнил, как развернул машину и тянул её к земле. Помнил крик в наушниках – штурман орал коротко и резко, как человек, который боится не успеть договорить. И помнил странное ощущение, будто самолёт слушается не его одного.

Так и было.

Американцы зачем-то поставили аварийное управление не штурману, а стрелку, сидел лицом к хвосту и видел мир наоборот. Стрелок тянул штурвальчик, не видя полосы. Штурман в истерике кричал, сидя в стеклянном носу и видя всё и сразу. Майер держался из последних сил и не отпускал машину.

Как они сели, он запомнил плохо. Помнил только, что самолёт остался цел. Это почему-то показалось важным.

Потом была скорая, носилки, больница. Белый потолок. И спокойная мысль – он всё-таки успел.

А на аэродроме под Реймсом остался Douglas DB-7 – «Бостон». Новенький. Почти готовый к вылету. И без пилота.

Штурман и стрелок лежали рядом с машиной, всё ещё не до конца понимая, что делать дальше, когда заметили подозрительное движение со стороны начальства.

От штаба к ним быстрым шагом шёл комендант аэродрома. И не один. Рядом держался незнакомец – молодой, с едва заметной сединой у висков, как у человека, которому уже довелось повидать больше положенного. Комбинезон цвета хаки был простым и без знаков отличия, но на груди отчётливо выделялась нашивка – кричащая голова индейца, выцветшая и упрямая. На плече у него уютно болтался немецкий автомат, так буднично, словно это была не редкая трофейная железка, а самая обычная часть его снаряжения.

Штурман машинально переглянулся со стрелком.

– Ты его знаешь? – спросил стрелок Анри.

– Впервые вижу, – ответил штурман. – Но что-то мне мне уже не нравится, как он смотрит на наш самолёт

Незнакомец смотрел внимательно и оценивающе – так смотрят люди, привыкшие улетать на том, что им приглянулось. Судя по выражению его лица, он уже всё для себя решил.

Глава 12

Терминатор Хренов

22 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Аэродром ничем не смог порадовать нашего попаданца.

Ещё вчера по нему знатно прошлась немецкая авиация – тщательно и без сантиментов. Развороченные ангары, обугленные пятна на траве, искорёженное железо, которое ещё недавно считалось самолётами. Запах гари стоял такой, будто война здесь решила задержаться надолго.

Дозвониться до своей эскадрильи удалось не сразу. Связь хрипела, трещала и временами напоминала попытку разговора с загробным миром. Но когда сквозь шипение наконец прорезались знакомые голоса, радости было столько, что Лёха даже рассмеялся. Он услышал восторженные вопли Поля – живые и шумные. Радость, правда, длилась недолго.

Между двумя помехами и тремя непечатными словами ему сообщили, что он, оказывается, больше не истребитель. Его перевели в разведывательную авиацию при сухопутных войсках. Временно и, как всегда, срочно. По обстановке. Местная война вообще любила такие формулировки.

Лёха даже не стал спорить – в мае сорокового году во Франции это всё равно было бесполезно. Куда перевели, туда и лети. Если есть на чём.

Вот только где искать эту самую разведывательную авиацию и на чём ему теперь предлагалось летать, он не имел ни малейшего представления.

Наш герой даже пожалел, что не умчался в Париж вместе с Вирджинией. Мозг тут же нарисовал ему самые восхитительные и захватывающие внимание перспективы.

К развалившемуся на солнышке Лёхе подошёл комендант аэродрома – маленький, толстенький и обильно потеющий. Подошёл как человек, которому очень не хочется задавать следующий вопрос, но служба, к сожалению, сильнее воспитания. Он помялся, посмотрел куда-то мимо, порассуждал о погоде и немцах, потом всё же решился и, тщательно подбирая слова, поинтересовался, не приходилось ли Лёхе летать… ну, скажем так, не только на истребителях.

– На бомбардировщиках, – уточнил он, видя, что Лёха ждёт конкретики.

Лёха удивлённо приподнял бровь, но промолчал.

Перед глазами сами собой всплыли местные французские у***ща – летающие сараи типа «Потеза» и «Амьота», на которых ему довелось летать ещё в Испании.

– Ужас. Почти четыре года прошло, а ощущение такое, будто было вчера. – промелькнула мысль.

Становиться бомбером на птеродактилях в разваливающейся Франции ему, мягко говоря, не очень улыбалось.

Комендант тем временем выдохнул и продолжил уже быстрее, словно опасался, что сейчас собеседник перебьёт или просто развернётся и уйдёт. Оказалось, что сегодня на аэродром сел залётный бомбардировщик. Сел удачно, почти без повреждений. Пилот ранен и уже в госпитале. А приказ об эвакуации есть. Самолёт бросать нельзя. Совсем нельзя.

Комендант снова несколько заискивающе посмотрел на Лёху и добавил тише, как последний аргумент:

– Машина, говорят, хорошая. Американская. Совсем новая.

22 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Комендант остановился, гордо выпрямился во весь свой невысокий рост и, словно подводя итог затянувшемуся ожиданию, и произнес:

– Я нашёл вам пилота! Прошу знакомиться!

– Лейтенант Кокс. Эскадрилья «Ла Файет». Тут временно. – Лёха кинул ладонь к чудом раздобытой, хотя и изрядно помятой пилотке.

Штурман машинально перевёл взгляд с незнакомца на самолёт и обратно. Стрелок удивлённо уставился на внезапно заинтересовавшихся ими представителей начальства.

Пауза получилась короткой, но очень показательной.

Затем штурман нехотя отделился от травы, подтянул штанишки, и встал почти прямо.

– Сержант Делорье, – представился он несколько развязано. – Командир экипажа.

Французы и тут отличились.

Жест у них был быстрый и лаконичный: кисть к виску, ладонь обращена вперёд – и сразу вниз.

Самое смешное, что и без головного убора у французов всё выглядело точно так же. Сержант Делорье вальяжно махнул ладонью около своей стриженной черепушки.

Потом посмотрел на Лёху ещё раз, с головы до ботинок, задержался взглядом на индейце и чуть прищурился.

– О! Вопящий от ужаса индеец… Это, если мне память не изменяет, это же истребители⁈ Ну и… чем мы можем помочь безлошадному истребителю?

Лёха улыбнулся. Той самой улыбкой, после которой обычно в этой книге начинаются самые странные события.

– Я ваш новый пилот.

Пауза получилась длинная. Слегка неловкая. И совершенно шокирующая.

Штурман медленно зажмурил глаза, потряс головой, словно отгоняя иллюзии, и снова демонстративно уставился на Кокса.

– Хм… Наш? Пилот? – выдавил он наконец начало фразы, полной сарказма, – Вы серьёзно⁈ Ребята полгода учились летать за этих птичках! Ты на двухмоторных хоть летал когда-нибудь?

– Мне нужна твои очки, твои ботинки и твой мотоцикл. – не удержался от пародии на Терминатора Лёха, ловко перекинув автомат на грудь и взяв его удобным хватом, чем ввёл всех окружающих в самый жестокий ступор.

– Зачем вам его ботинки? – отмер и в ужасе пролепетал комендант.

– У меня пока нет мотоцикла… – запинаясь произнес штурман,

– У меня есть запасные очки! – принял участие в разговоре стрелок.

– Вот! Деловой разговор! Зато все поняли, что вопрос – отдавать или нет – так даже не стоит! – улыбнулся окружающим Кокс самой обворожительной из своих улыбок. Не снимая рук с автомата.

– А на двухмоторниках, да, приходилось, – весело ответил Лёха, не уточняя подробностей.

Вокруг повисла тишина – густая, вязкая, как авиационное масло на холоде. Комендант замер с приоткрытым ртом. Штурман смотрел на Лёху так, словно только что стал свидетелем редкого природного явления, а стрелок переводил взгляд с автомата на улыбку Кокса и обратно, явно пытаясь понять, шутка это или уже нет.

Первым очнулся штурман.

Он коротко хмыкнул, потёр подбородок и вдруг рассмеялся – негромко, с явным облегчением, будто кто-то только что снял давящий груз.

– Ладно… – протянул он, наконец. – Хуже уже всё равно не будет.

Он шагнул ближе, протянул руку и пожал Лёхе ладонь – крепко и без церемоний.

– Приветствуем вас на борту, месье лейтенант. Формально командир экипажа тут я…

Он на секунду замялся, потом махнул рукой.

– А по жизни… если вы правда умеете поднимать эту корову в воздух – рулите. Мы поможем.

Стрелок облегчённо выдохнул.

– Ну слава богу, – пробормотал он. – А то я уж думал здрасьте, девочки, приехали… диверсанты немецкие самолеты отнимают…

Комендант осторожно выдохнул, соглашаясь с происходящим.

Лёха просто кивнул, словно именно так всё и должно было закончиться.

– Вы сумеете перегнать её на аэродром? – продолжил штурман уже деловито, поглядывая на автомат и всё ещё не до конца веря в собственное везение. – Вы главное взлетите. Я подскажу по курсу. А стрелок, если что… поможет посадить. Ему, правда, ни черта не видно из его собачей будки.

Стрелок, услышав обращение, снова энергично закивал, подтверждая сказанное.

– Предлагается для начала пообедать! – Лёха ловко повернулся к коменданту, и жизнерадостно улыбаясь и поигрывая автоматом, спросил, – Вы же накормите бедненьких несчастненьких лётчиков⁈

22 мая 1940 года. Аэродром Курси около города Реймс, столица Шампани, Франция.

Они вошли в здание штаба ещё не успев толком отряхнуть с себя запах столовой – жидкий кофе, приличный хлеб, что-то подгоревшее и ощущение, будто ешь не потому, что голоден, а потому что следом может не быть времени.

Скандал был слышен уже из коридора.

– … вы что, не понимаете⁈ – визгливо, с надрывом, почти плача, кричал знакомый нам маленький толстенький человек в форме коменданта, заламывая руки так, будто прямо сейчас у него на глазах рушились все его документы, склады и сама Франция. – У меня прямой приказ! Срочно эвакуировать всё! Всё! Машины, людей, бумаги! Вы что, не видите, что происходит⁈

– Я прекрасно вижу, что происходит! – орал ему в ответ высокий сухой майор с красной полоской на фуражке. Голос у него был злой, срывающийся, но уверенный. – И именно поэтому я требую немедленно выделить самолёты! Я – офицер связи штаба армии! Делегат! У меня приказ самого главнокомандующего работать по северному направлению!

– Да хоть самого Всевышнего! Какие самолёты⁈ – взвыл комендант. – У меня тут через час немцы будут! Вы хотите, чтобы мы остались тут и встречали их с песнями и оркестром⁈

Лёха и компания, изрядно наладившие общение за обедом, появились в дверях ровно в тот момент, когда майор переходил к мерам физического воздействия, видимо планируя задушить коменданта.

Их заметили.

– Вот! У меня единственный самолет и то не местный, случайный! – сорвался комендант.

Майор резко обернулся, его взгляд упал на нашивки – и вдруг стал цепким и внимательным.

– Вы… – он ткнул пальцем. – Вы лётчики?

– Временно. По стечению обстоятельств. Вообще-то я подумываю о духовной карьере, – спокойно ответил Лёха.

– Духовной? Вы же лейтенант! – майор почти выкрикнул следующую фразу. – Тогда слушайте приказ…

– Прошу простить, господин майор, у нас свой приказ, нас сбили два часа назад и мы вот только нашли пилота для перегона самолета на базу, – вежливо перебил его Эмиль. – Мне надо связаться с эскадрильей.

Он потянулся к телефону, стоявшему на тумбе.

Он крутил ручку, прижимал трубку, слушал. Потом снова крутил. Потом ещё раз. Линия шипела, трещала и умирала.

– Чёрт… – пробормотал он. – Не берут. Связи нет.

– Какое у вас было задание! – взорвался майор.

– Танковые колонны в районе Монкорне, – кивнул Эмиль, не отрываясь от аппарата.

Майор уставился на него так, будто тот только что сказал, что собирается бомбить Париж.

– Монкорне⁈ – заорал он. – Это было четыре дня назад! Семнадцатого! Где вы были семнадцатого⁈

Эмиль наконец оторвался от телефона, посмотрел на него спокойно и даже немного устало.

– В Алжире.

На секунду в комнате стало тихо.

Комендант перестал заламывать руки. Анри перестал дышать. Даже часы на стене, казалось, замерли.

– Теперь, – продолжил майор уже другим тоном, медленно, почти отчеканивая слова, – немецкие танки под Аррасом. Там основное сражение! И если мы не ударим сейчас – завтра будет поздно.

Он посмотрел прямо на Лёху.

– Именем командующего, приказываю вам немедленно вылететь и атаковать немецкие танковые колонны в районе Арраса.

Лёха несколько секунд молчал. Потом кивнул, будто услышал не крик, а давно ожидаемое подтверждение.

– Bien, mon commandant! Как только научусь летать на этом самолёте! – улыбнувшись, уточнил диспозицию наш герой.

Штурман в шоке уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел.

– Ради вас я даже отложу духовную карьеру ненадолго. Мы летим бомбить бошей. – наш герой, улыбаясь, повернулся к своему новому экипажу.

Он сказал это легко, почти весело.

Ступор присутствующих был полным, мгновенным и категорическим.

Индейская голова на рукаве Кокса смотрела вперёд. Очень довольная собой.

22 мая 1940 года. Небо между Реймсом и Аррасом, Франция.

Эмиль наблюдал молча. Он, в принципе, был спокойным, даже несколько медлительным, уравновешенным, за что его и направили в штурманы.

Новый пилот спокойно залез в кабину, без малейшей спешки, будто никуда не торопился. Просто сидел, смотрел, трогал – аккуратно, вдумчиво, как человек, который сначала знакомится, а уже потом решает, что с этим делать. Прошёлся взглядом по приборам, подержался за рукоятки управления, проверил ход педалей. Чуть дольше обычного подержал руки на штурвале и даже крикнул:

– Отличный руль от грузовика.

Эмиль отметил это про себя: такие вещи редко радуют новичков.

Самолёт был загружен стандартно – четыре стокилограммовые бомбы о внутреннем бомбоотсеке. Как раненый Майер сумел посадить их на этом разбитом поле, оставалось загадкой.

Взлёт прошёл ровно. Без рывков, без резких движений. Самолёт спокойно оторвался от полосы и начал набирать высоту, разве что шасси он убрал несколько позже, чем обычно. Затем последовал плавный, даже ленивый набор высоты, с небольшими виражами, покачиваниями и эволюциями. На трёх тысячах метров пилот коротко предупредил:

– Сейчас будут виражи.

Сначала пошли пологие, мягкие. Самолёт ложился на крыло охотно, без сопротивления. Эмиль с удивлением отметил про себя, что машина держится вполне уверенно. Потом виражи стали жёстче. Круче. Перегрузка выросла, ремни врезались в плечи, а горизонт окончательно перестал быть горизонтальным.

И тут в наушниках раздалось короткое:

– Держись.

Самолёт почти встал на ребро. Моторы взвыли, натужно и зло, и в этот самый момент Эмиль с ужасом услышал характерный сбой – один из моторов захлебнулся и резко сбросил газ.

У Эмиля внутри всё холодно оборвалось.

– Вот и всё. Проклятый австралиец!

Но самолёт лишь ввинтился сильнее внутрь и без того крутого виража, будто упрямо отказываясь падать, а потом их также резко мотануло в противоположную сторону. Перекладка была жёсткой, почти грубой, и Эмиль машинально вцепился в обшивку, стараясь не улететь.

– Эх, жалко мы с икрой, аккуратно приходится, а то бы покатались, – раздался внаушниках радостный голос пилота.

Так продолжалось несколько минут. Вираж за виражом. Перекладка за перекладкой. Когда эта летающая карусель наконец закончилась, Эмиль с неожиданным для себя удивлением понял, что они всё ещё в воздухе.

И тут нос самолёта пошёл вниз.

– Проверим бреющий и пикирование, – спокойно сообщил пилот.

Эмиль мысленно отметил, что голос у него по-прежнему ровный.

Следующие минуты прошли на высоте, где времени на размышления не остаётся.

Эмиль проживёт долгую и весьма насыщенную жизнь. Уже в старости, покачиваясь у камина с бокалом любимого бордо в руке, он будет рассказывать друзьям, что ни прыжок с парашютом из горящего самолёта в Сирии, ни разрывы немецких зениток над Гамбургом и Бременом, ни прочие приключения, которые выпали на его долю, не произвели на него такого впечатления, как тот самый полёт на бреющем – с безумным австралийским лётчиком за штурвалом.

Они неслись метрах в двадцати–тридцати над полями, вышли на узкую речушку и пошли, петляя вдоль её русла, так низко, что Эмилю показалось – винты вот-вот заденут воду. Самолёт лавировал, повторяя изгибы реки, пейзаж под стеклянным носом нёсся с безумной скоростью, сливаясь в сплошной поток зелени и бликов.

И вдруг Эмиль поймал себя на странной мысли: это напоминало ярмарочные горки из детства – тот самый момент, когда страшно до визга и одновременно захватывающе.

Потом пилот поднял нос, и «Бостон» охотно полез вверх, будто только этого и ждал.

Эмиль выдохнул, унял сердцебиение и наконец как мог спокойно оглядел проплывающие внизу поля и перелески, пытаясь сориентироваться.

– Через десять минут выходим в район Арраса. Что ищем? – он вышел на связь.

Пауза была короткой.

– Лучше всего заправщики. Колонны снабжения тоже прекрасно.

– Ты с бреющего бомбил? – добавил пилот.

Эмиль на секунду в ужасе задержал взгляд на бомбовом прицеле, прежде чем ответить отрицательно.

Внизу Франция выглядела так, будто кто-то уронил карту прямо в костёр.

Дым поднимался пятнами, а между полями виднелись разбитые деревни, словно их торопливо стирали ластиком. Дороги выглядели пустыми, но время от времени взгляд цеплялся за лишнее: одиночный грузовик, свернувший с шоссе; свежие колеи на поле; тонкую нитку дыма где-то у горизонта.

– Эй, Сусанин! Где мы? – спросил пилот.

– Сам ты Сюзан-ин! – фыркнул Эмиль. – В небе мы, над Францией.

Его удивляло, что австралиец, смеясь, называл его странным, почти женским именем, да ещё в самый неподходящий момент.

– Я же не знаю ни ветрового сноса, ни поправок, а про твои манёвры вообще молчу. С твоим пилотированием мы можем оказаться где угодно – от паперти до монастыря.

Он наклонился к стеклу, прищурился, сверяя карту с тем, что видел.

– Но, если мне не изменяет зрение… вон впереди Аррас. Видишь реку? Скарп. Она огибает город характерной дугой. Такое не перепутаешь.

Река Скарп текла сквозь дым. Всё впереди пылало и двигалось. Отдельные деревни полыхали, как костры в сумерках. А по дороге вдали, медленно и неотвратимо, ползла к Аррасу серая стальная колонна.

И тут Эмиль вдруг подался к стеклу и заорал, забыв про всё:

– Кокс! Вон! Правее! У канала, за линией тополей! Видишь – колонна стоит! Пыль ещё не села! И ещё… левее, под деревьями, у фермы – пара… нет, четыре броневика! Замаскированы!

Пауза была короткой, ровно на вдох.

– Принял, – спокойно ответил пилот.

«Бостон» мягко накренился и завалился в пологое правое пике, начиная скользить к земле, будто именно этого момента он только и ждал.

Глава 13

Четыре бомбы для Дюнкерка

22 мая 1940 года. Пригороды города Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Эрвин Роммель, в настоящее время командир 7-й танковой дивизии, вышел на улицу и остановился, глядя в никуда.

Бывший командир батальона охраны «Фюрербеграйтунг», отвечавшего за личную безопасность Гитлера, он получил эту должность по прямой и личной протекции. Факт, который вызывал недоумение, кривые усмешки и тщательно скрываемое раздражение у кадровых танкистов старой школы. У тех, кто был танкистом ещё до того, как это стало модным, и у кого список предков с приставкой фон был длиннее, чем сводка потерь за прошлую кампанию.

Роммель не курил. Во всяком случае, не сейчас. Он просто стоял и смотрел. На штабные бронетранспортёры, уставшие не меньше людей. На развёрнутую метрах в ста кухню танкового батальона, откуда тянуло дымом, жиром и чем-то удивительно вкусным. На колонну снабжения, ползущую где-то вдалеке и везущую то, без чего даже самый гениальный блицкриг превращается в пешую прогулку, – боеприпасы и горючее.

За всё надо платить. И за высочайшее доверие – особенно. Не словами и не правильной биографией, а результатом. Победами. Желательно быстрыми.

Его стиль был прост и опасен. Он всегда был впереди. Там, где шумно, плохо видно и ещё хуже думается. Он руководил танками почти напрямую, голосом и присутствием, и этим сводил с ума как противника, так и собственные штабы. Для пропаганды он подходил идеально. Молодой. Храбрый. Генерал из народа. Живой символ блицкрига.

Вожди купаются в победах. Вот уже десять дней – одиннадцать, Роммель машинально поправил сам себя, – он гнал дивизию вперёд и вперёд, потому что останавливаться означало дать врагу время подумать, сгруппироваться и ударить в ответ.

Они выстояли. Он всё ещё не до конца верил в это.

Вчера его дивизия нарвалась на встречный удар британских танков. И в какой-то момент у него внутри что-то неприятно провалилось. Он тут же разозлился на себя за это ощущение. И именно это разозлило сильнее всего.

Его тридцатисемимиллиметровые пушки не смогли сделать почти ничего. Они сбивали прицелы, рвали обвес, царапали броню, но остановить не могли. Медлительные, неуклюжие, но упрямо ползущие вперёд «Матильды».

В критический момент Роммель, не раздумывая, приказал приданным зенитчикам Люфтваффе развернуть свои восьмидесятивосьмимиллиметровые орудия на прямую наводку против танков. Задача была для них непривычной, но приказ боевого генерала – тем более такого, как Роммель, – был выполнен без обсуждения.

Потом ему позвонил сам Рихтгофен, командир корпуса Люфтваффе, и, смеясь, двусмысленно пошутил, что им с Гудерианом пора формировать свои полки противотанковых зениток.

После боя он насчитал больше сорока подбитых немецких танков, оказавшихся бесполезными против бронированных англичан.

Наверх он доложил: «Противник контратакует при поддержке нескольких сотен танков с юга и юго-запада», – вызвав панику у высшего командования.

– Хер генерал! С юга замечена попытка атаки французских танков. Разрозненная и, откровенно говоря, несмелая, – сзади подошёл Зигфрид Вестфаль, начальник штаба 7-й танковой дивизии. – Наши пехотные подразделения держатся уверенно. По сравнению со вчерашним бегством дивизии СС «Мёртвая голова»…

– Зигфрид, оставьте, – перебил его Роммель, не повышая голоса. – Мы всё это видели. И понимаем ваше раздражение. И даже разделяем его. Подготовьте наш рапорт. С аккуратной, повторяю, аккуратной критикой их действий. Нам незачем открыто ссориться с СС.

Он чуть повернул голову, не отрывая взгляда от дороги, по которой тянулась колонна снабжения.

– Но у них была своя война, а у нас – своя. Они отступили, потому что не знали, что делать дальше. Мы идём вперёд, потому что не собираемся останавливаться. И это единственная разница, которая сейчас имеет значение.

Вестфаль кивнул, но не сразу.

– Противник действует осторожнее, чем вчера.

За всё приходится платить. Особенно за доверие фюрера.

Сейчас Роммель позволил себе минуту паузы и просто стоял, глядя на деловой пейзаж войны – полевые кухни, колонны снабжения, размеренное движение тыла, без которого не бывает ни скорости, ни побед.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

«Бостон» плавно, почти лениво наклонил нос к земле, заходя на тыловую колонну, раскорячившуюся на дороге, как растянутая гусеница, не решившая, в какую сторону ползти.

– Кокс! Давай триста метров! Это минимум высоты, что есть на прицеле! – взорвался в шлемофоне возбуждённый голос штурмана. – И триста километров скорости! Иначе хрен знает куда попадём!

– Если мы вообще куда-то попадём, – добавил он уже тише, бурча себе под нос.