Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Не так он представлял своё первое бомбометание. Их учили летать красивым и ровным строем, с высоты, недосягаемой для зениток, и под прикрытием истребителей. Ровная линия горизонта, аккуратные отметки на карте, цель, неторопливо заползающая в прицел. И море времени.

А тут – триста метров, вся немецкая зенитная артиллерия под тобой, мелькающий пейзаж и безумный пилот, смеющийся позади.

– Мы зайдём медленно и печально, – спокойно ответил пилот, и «Бостон» послушно сбросил газ, выравниваясь и переходя на горизонтальный и прямолинейный полёт.

– Кокс! – штурман на секунду оторвался от прицела и прилип к остеклению. – Смотри, выше нас, впереди по правому борту, группа самолётов.

– Давно вижу. Восемьдесят седьмые. «Юнкерсы». Хана английским танкам, – с сожалением протянул пилот. – Эх, нет у нас пушек в носу, кроме твоей пукалки.

Штурман на мгновение аж потерял дар речи и недобро подумал: «Ну точный псих. Истребитель проклятый, и тут, на бомбардировщике, ему атаковать нужно. Пушки ему в носу подавай».

– Влево пять. Ещё чуть. Держи так. На курсе. – Эмиль мгновенно вернулся к своей основной профессии и прилип к прицелу.

Высотомер замер, дрожа на трёхстах метрах высоты. Скорость подошла к отметке – триста – и тоже впала в спячку. Цель в сетке прицела больше не прыгала, а неслась ровно навстречу, как по линейке.

Колонна росла в окуляре. Машины, бочки, грузовики, полоска дороги. Всё вырастало на глазах и было слишком близко, слишком живо, слишком реально.

Самолёт с рёвом двигателей заходил на цель.

– Три… два… один… сброс! – вслух считал Эмиль, впервые в жизни нажимая на электросбрасыватель этой боевой математики.

Самолёт чуть вздрогнул. Три бомбы дисциплинированно ушли вниз – он это почувствовал всем телом.

– Чёрт! Одна не сошла! Отказ!

Он дёрнулся, едва не ударившись лбом о прицел. В кабине стало тесно и жарко. Руки сами метнулись к аварийному механическому сбрасывателю.

Вот только сейчас, почему именно сейчас, она решила застрять.

– Да пошла ты…

Эмиль схватил рукоятку и со всей накопленной за учебные месяцы нежностью резко рванул её на себя.

Хрясь!

Самолёт ещё раз ощутимо дёрнулся. Что-то металлическое под брюхом дрогнуло, потом сорвалось.

– Пошла! – выдохнул он.

Четвёртая бомба нехотя оторвалась и отправилась в свободный полёт вслед за товарками, как запоздавший ученик, который всё-таки решил, что сегодня стоит посетить школу.

– Лейтенант! – раздался сзади взволнованный голос Анри.

Он почему-то всегда обращался к Коксу по званию, хотя по уставу докладывать следовало Эмилю. Но как-то само собой вышло, что старшим в экипаже оказался новенький австралийский пилот. Видимо, по степени отваги и безрассудства.

– Сзади слева, высоко! Вижу до десятка истребителей!

В кабине стало очень тихо.

– Немцы? – коротко спросил Эмиль, не отрывая взгляда от колонны прямо под ними.

– Да, похожи на них. Пока далеко и не видно.

– Прекрасно, – спокойно ответил пилот. – Значит, господа, сегодня у нас насыщенная культурная программа.

22 мая 1940 года. Пригороды города Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Роммель уже почти убедил себя, что кризис позади. Он стоял, глядя на умиротворяющий пейзаж тыловой суеты: колонны снабжения, его аккуратно расставленные и замаскированные штабные бронетранспортёры, кухню, дымящую по всем правилам, и выстроившийся на обед личный состав танкового батальона. Всё правильно работало, всё двигалось, всё было на своих местах.

Особенно успокоила его взор лениво проплывшая в паре километров эскадрилья пикировщиков. Юнкерсы шли красиво, ровно, как на параде. Всё-таки, надо признать, Люфтваффе образцово выполняло свои обязанности, добродушно решил Роммель. Мир снова обретал хорошо организованную немецкую структуру.

И именно в этот момент над линией тополей, стоящих метрах в двухстах, показался самолёт. Толстенький зелёный огурчик с крыльями, идущий низко и абсолютно уверенно.

Метров на трёхстах, прикинул Роммель, глядя на приближающийся самолёт.

Самолёт шёл ровно, словно просто пересекал чужое небо по своим делам. Несколько долгих секунд ничего не происходило. Огурчик просто летел, и в этой паузе даже возникла нелепая надежда, что он пролетит мимо.

Потом от него отделились три крошечные капли.

Стоящая метрах в трёхстах зенитка судорожно дёрнула своим тонким хоботом. Расчёт запрыгал вокруг, выкручивая маховики. Видимо, сначала орудие решило, что это свой. Потом – что не свой. Потом уже просто не успело ничего решить.

Немецкая кухня всё так же спокойно дымила, как будто происходящее её не касалось, и распространяла вокруг себя сводящий с ума аромат дисциплины и гороха.

Через несколько секунд от самолёта отделился ещё один предмет.

Роммель смотрел на падающие точки почти заворожённо. В этом медленном падении было что-то гипнотическое – они снижались спокойно, почти величественно, не торопясь, как будто у них было достаточно времени. Четыре секунды. Пять. Потом он всё-таки опомнился и резко упал в пыльную траву.

Четыре стокилограммовые бомбы – не стратегический аргумент.

Но когда они падают в тылу, в районе цистерн, бензовозов и аккуратно сложенных ящиков с боеприпасами, даже такая арифметика начинает звучать убедительно. Особенно на глазах приникшего к земле начальства.

Первый грузовик с боеприпасами вздрогнул, как человек, которому наступили на ногу, вспыхнул и с глухим ударом разошёлся огненным грибом. Второй поддержал инициативу буквально через доли секунды. Третий взорвался из солидарности.

Земля ощутимо толкнула Роммеля в грудь. Он переждал основной удар, приподнял голову – и увидел, как к нему летит нечто зелёное, густое и, по всей видимости, питательное.

Одна из четырёх бомб Лёхи не попала ни в бензовоз, ни в ящики с боеприпасами.

Она попала в полевую кухню.

Кухня стояла аккуратно, метрах в ста от штабных машин, дымила честно, по-немецки дисциплинированно и варила что-то густое и утешительное. Гороховую кашу, если быть точным. С добавлением всего того, что в мирной жизни – усилитель вкуса, в армии имеет разные названия.

Бомба легла ровно в центр этого кулинарного усилия.

Взрыв был не самый впечатляющий. Но содержательный.

Котёл разорвало. Каша, металлические обломки, осколки крышки, кипящий бульон, куски недоваренного мяса и прочие достижения военной гастрономии взмыли вверх единым дисциплинированным столбом и затем, как положено всякому столбу, подчинились закону всемирного тяготения и начали опускаться.

Роммель лежал чуть в стороне. Он как раз смотрел туда, где ещё минуту назад стояли машины со снарядами.

Первым на его лицо приземлилась тёплая, вязкая масса, залепив системы визуализации, громкой связи и опознавания. Потом что-то громко ударило по фуражке. Потом фрагменты кулинарного искусства в виде гороха, кусков морковки и обломков котла начали сыпаться с неба.

Как настоящий ариец, он даже не вздрогнул. Просто не сумел.

Он лежал, с головы до сапог облепленный гороховой кашей и прочими экскрементами кулинарии, и медленно приходил в себя.

– Повезло… Они знали, где наш штаб, и просто промазали, – пронеслась в голове командира дивизии трезвая, почти деловая мысль о том, что охота шла именно за ним.

24 мая 1940 года. Рейхсканцелярия, кабинет Гитлера, Берлин, Германия.

Роммель поднялся, аккуратно стряхнул с себя остатки стратегического гороха и огляделся так, будто всё происходящее входило в план операции. Каменное лицо держалось достойно, хотя сапоги предательски хлюпали.

Вчера британские танки пытались проломить фронт.

Сегодня неизвестный бомбардировщик с ювелирной точностью разнёс тыл, промахнувшись по штабу буквально на тарелку каши.

Это уже переставало быть совпадением и начинало походить на воспитательную работу.

Роммель медленно поднялся, отряхнул мундир и огляделся. Каменное лицо держалось достойно, хотя сапоги откровенно хлюпали.

Он повернулся к кряхтящему, поднимающемуся с земли Зигфриду, начальнику штаба. Чуть более чистому, по сравнению со своим командиром.

– Как вам заходит такой истинно английский юмор? – спросил он почти светским тоном. – Всё-таки островитяне – забавные придумщики. Нам повезло, что мы не собирались облегчиться. А то даже страшно подумать, чем бы это закончилось и что доложили бы фюреру!

Зигфрид молча и зло выковыривал из-за воротника остатки рационов питания.

– Что вы теперь скажете про наши тылы? – продолжил Роммель. – Про ремонтные роты? Про снабжение? Про прикрытие с воздуха?

Он чуть прищурился и посмотрел на небо.

В этот момент высоко над ними просвистела четвёрка немецких истребителей – стройно и безупречно, как на параде.

Роммель проводил их взглядом.

– А вот, – сухо и едко заметил он. – И торжественный парад над нашими могилами.

Картина вдруг сложилась целиком и без иллюзий. Фланги открыты, как ворота амбара. Снабжение вытянулось в нитку, которую достаточно где-то просто перерезать. Танки ушли вперёд с таким энтузиазмом, будто война – это скачки, а не арифметика. И если такие налёты продолжатся, дивизия скоро будет воевать не с англичанами, а с отсутствием бензина и снарядов.

Через несколько часов в штаб ушёл пространный доклад. Официально – о повышенной воздушной активности противника и угрозе коммуникациям. Между строк – просьба слегка притормозить азарт и подтянуть в наступление пехоту, снабжение и здравый смысл.

Наверху сложили всё в одну стопку: танковые клинья ушли слишком далеко, тылы запыхались, авиация противника чувствует себя в глубине как дома. Картина получалась нервная.

24 мая 1940 года. Шарлевиль-Мезьер, провинция Арденны, Франция

Река Мёз текла себе спокойно, будто на ней не висела судьба половины Европы.

В здании бывшего лицея, который теперь служил штабом группы армий «А», по коридорам пахло бумагой, кожей сапог и тревогой. На столах – карты, циркули, флажки. На лицах – сдержанная немецкая сосредоточенность.

Утром на ближайший аэродром опустился Fw 200 «Кондор» из Берлина в сопровождении эскадры истребителей. Из него вышел человек, который любил резкие и волюнтаристские решения и ненавидел неприятные сюрпризы.

Гитлер лично прибыл к генерал-полковнику фон Рундштедту – командующему группой армий «А», старому пруссаку, аристократу, который смотрел на блицкриг так же, как опытный кавалерист смотрит на слишком ретивого жеребца: и красиво, и шею можно сломать.

В штабной комнате собралась верхушка германского военного разума: фон Рундштедт – холодный и безупречно выбритый, Кейтель – вытянутый и сухой, Йодль – с блокнотом и видом человека, который потом всё аккуратно оформит, Зоденштерн и Блюментритт – люди карт, стрелок и сухих формулировок.

Фон Рундштедт, не повышая голоса, произнёс то, что говорил уже сутки:

– Танки ушли слишком далеко. Фланги открыты. Пехота отстаёт. Если союзники ударят с юга – мы получим шикарный собственный котёл.

Гудериан в это время рвался к каналу Аа, в пятнадцати километрах от Дюнкерка, и мысленно уже ставил флажок на Ла-Манше. Но его здесь не было. Здесь собрались более осторожные люди.

Гитлер слушал. Он любил скорость. Но ещё больше он любил контроль.

В докладах мелькала строчка о налётах на тыловые колонны. О сожжённых и взорванных колоннах снабжения. О перебоях связи. О «значительной активности авиации противника».

Геринг, как водится, пообещал:

– Мои люфтваффе сами утопят англичан в море. Танки пусть отдохнут.

Фон Рундштедт кивнул едва заметно. Вот это ему нравилось. Танки в резерв. Пехота подтянется. Всё аккуратно, всё по плану.

Гитлер подошёл к карте. Внимательно рассмотрел условные значки танковых дивизий и противостоящих им сил, даже провёл пальцем по клиньям, уже почти упёршимся в побережье.

– Слишком быстро, – сказал он негромко. – Слишком далеко.

В комнате стало тихо.

Около полудня он произнёс своё решение – спокойно, почти буднично:

– Танковые части остановить на достигнутых рубежах. Закрепиться. Уничтожение противника возложить на авиацию и пехоту.

«Haltebefehl».

Штаб Рундштедта оформил приказ. Связисты передали его в войска.

Гудериан получил распоряжение, когда его передовые части уже нюхали солёный воздух канала. Он рвал и метал. Ходили слухи, впрочем совсем не достоверные, что он сорвал с головы фуражку и долго и яростно топтал её ногами, говоря какие то нехорошие слова под нос. Но он подчинился.

Клинья замерли.

Через несколько дней триста тридцать восемь тысяч – 198 тысяч англичан и 140 тысяч французов – погрузятся на корабли в Дюнкерке, бросив всё тяжёлое вооружение.

Историки потом будут спорить, кто виноват: осторожность Рундштедта, амбиции Геринга, употребление «первитина» танкистами или колебания Гитлера.

Но где-то внизу этой пирамиды решений тихо лежала ещё одна причина.

Четыре бомбы.

Колонна с боеприпасами.

И гороховая каша на сапогах Роммеля.

Это всё будет через два дня. А пока над Францией один бомбардировщик «Бостон» улепётывал домой, коптя американскими моторами и дрожа от перегрева.

Глава 14

Математика скорости

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Пока в высоких штабах внимательно переклеивали флажки по карте и осторожно обсуждали стратегическую глубину мысли вождя, над Францией одинокий DB-7 «Бостон» на полном газу решал куда более прозаический вопрос.

Он улепётывал домой, коптя американскими моторами так, будто собирался оставить автограф на всём французском небе, и дрожал от перегрева двигателей.

А сзади, придавая происходящему особую остроту и пикантность, стремительно неслись аргументы немецкой авиационной школы, явно настроенные на исключительно плотное и личное знакомство.

Охота начиналась.

– Анри! Командуй, сколько там до «мессеров» и что они делают. Будку свою пока не открывай, попробуем оторваться на скорости.

«Бостон» ревел, как обиженный бык, ткнутый в задницу пикой тореадора. Лёха двинул рычаги вперёд до упора, загнав движки во взлётный режим. Обороты подползли к красной черте и дрожали там, как нервная студентка на экзамене.

– Ну, товарищи Пратт и Уитни! Покажите всю загнивающую мощь проклятого буржуинского моторостроения! – произнёс наш герой, почти колдуя над своим аэропланом.

Машина разгонялась – по меркам сорокового года очень даже бодро.

Он по миллиметру отрегулировал шаг винтов, дал смесь богаче, выжимая из наддува уже неразрешённое, будто подкармливал моторы перед дракой.

Но сверху, из прозрачной синевы, уже скользили серые силуэты. Они не спешили. Они просто падали – и от этого становилось не по себе. На их фоне «Бостон» казался почти неподвижным.

– Лейтенант! За нами отделились. Четверо! Или пятеро… Не понять. В цепочку выстроились. Четверо! Точно четверо! Идут цепочкой, дистанция километра три, выше нас на две тысячи.

Лёха чуть отдал баранку от себя, словно физически подталкивая самолёт вперёд. Высотомер дрогнул, стрелка медленно поползла вниз – триста… двести семьдесят… двести пятьдесят метров.

На бреющем его «Бостон» если и проигрывал «мессершмиттам» в скорости, то совсем не много. Был почти на равных.

А дальше уже всё упирается не в таблицы характеристик, а в детали: насколько устали моторы, какого качества бензин плещется в баках, и сколько твёрдости и упрямства осталось у пилота держать машину ровно над несущейся так близко землёй, когда небо начинает стрелять в ответ.

Тридцать секунд тянулись бесконечно. Только рёв моторов, тонкий посвист ветра и медленный отсчёт оборотов и высоты.

– Лейтенант! Они уже ближе! И сильно! Пикируют, – голос Анри звенел на высоких нотах.

Лёха кинул быстрый взгляд на приборы.

Триста восемьдесят, а может, и триста девяносто. Стрелка медленно ползла вправо.

– А совсем неплохо коптит американская керосинка, – довольно пробормотал наш попаданец, стараясь разглядеть в зеркала хоть намёк на приближающуюся опасность.

Он снова чуть подвинул шаг, давая моторам возможность «зацепиться» за воздух. Стрелки температуры двигателей всё дрожали у красных черт. Ещё немного – и будет совсем жарко.

Высотомер замер на отметке в сто метров, закрывая немцам привычный выход из пикирования, заставляя выходить раньше и осторожнее, теряя динамику.

Но по ощущениям было всего двадцать, или даже десять метров до проносящегося со свистом внизу пейзажа.

– Кокс! Может уйти повыше? – не выдержал катания на бешенной табуретке в дьявольском балагане Эмиль.

– Тогда мы у них как котлетка на блюдечке, подходи и стреляй в упор, – Лёха даже не повысил голоса. – Примерно дай направление, куда нестись?

– Хорошо по курсу, прямо на Париж валим, – нервно прохрипел в шлемофоне штурман.

«Мессеры» стали выходить из пикирования, растянулись длинной соплёй с завитком вверх, заходя в хвост бомбардировщика. Теперь это была не просто тень в небе – это была математика. Быстрая и пока, к сожалению, немецкая.

Разница в скорости чувствовалась почти физически.

Вы никогда не стояли у края платформы, когда вдалеке на сходящихся в перспективе рельсах появляется крошечное пятнышко? Секунды – и это уже не пятнышко, а бешеный экспресс, который с ревом пролетает мимо, дёргая потоком воздуха вас за рукава и намекая, что стоять здесь было смелым, но не самым разумным решением.

За минуту Лёха раскочегарил свой «Бостон» аж до четырёхсот тридцати километров в час, что на ста метрах высоты превращало жизнь трёх человек в одно неловкое или неуклюжее движение.

«Мессеры» в пикировании могли разгоняться и выше шестисот, но самоубийцами они точно не были и начали сбрасывать скорость сильно заранее, аккуратно подбирая разницу, чтобы не проскочить добычу.

Сначала в зеркале это были точки. Потом – крестики. Потом – уже кабины и блеск фонарей.

И пока этот экспресс накатывался на одинокий бомбер, воздух за хвостом начал звенеть так, будто сама скорость решила вмешаться в разговор.

– Анри, дистанция? – Лёха весь ушёл в пилотирование, слился с самолётом.

– Сокращают! Быстро сокращают! Метров пятьсот.

Лёха выругался про себя. На прямой от разогнанных в пикировании «сто девятых» убежать не удавалось. Хотя…

– Ладно… держитесь, гады. Анри, колпак даже не думай открывать, старайся бить короткими в сторону заходящего самолёта. Если что – кричи, я слегка подрулю!

И «Бостон» чуть приподнялся и лёг в лёгкую, еле заметную змейку, не вираж и даже не намёк на него. Пусть считают, пусть пересчитывают. Пусть работают, а не стреляют, как в тире.

Охота подошла к своей точке кульминации.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Адольф Галланд в то утро чувствовал себя человеком, у которого всё в жизни складывается прекрасно.

Ему всего двадцать восемь, а он уже гауптман и командир 3-й эскадрильи в JG 27. Он с удовольствием вспоминал своё общение и совместные полёты с Вернером Мёльдерсом, от которого перенял многое в тактике и управлении эскадрильей.

И теперь уже семь подтверждённых побед. Семь – это уже не случайность.

Утром ему сообщили по секрету, почти шёпотом, с тем особым удовольствием, которое бывает у адъютантов, когда они первыми приносят хорошую новость.

Приказ о награждении Железным крестом первого класса подписан. Вечером – торжественный ужин. Сам генерал Эрхард Мильх уже в пути, и банкет обещает быть шикарным.

Галланд улыбнулся и кивнул сдержанно, но внутри приятно потеплело. Железный крест первого класса – это уже серьёзно. Это признание. Это вес.

Днём им назначили вылет на прикрытие Ju 87.

Галланд поднял свою восьмёрку в чистое, прозрачное майское небо. Внизу медленно ползли «штуки» – аккуратные, деловитые, с торчащими ногами, несуразные и при этом смертельно опасные. Сам Адольф мыслями уже примерял парадный мундир и ленточку Железного креста. День в целом складывался удачно.

– Хер гауптман, справа внизу! – голос ведомого, обер-лейтенанта Густава Рёделя, прозвучал сдержанно, но с тем напряжением, которое не спутаешь ни с чем. – Одиночный бомбардировщик. Низко. Француз.

Галланд чуть наклонил машину и увидел его. Зелёный. Одиночный и без прикрытия. Идёт низко.

Он даже усмехнулся.

– Вот уж действительно, – пробормотал он, – какой заботливый мир. Прямо подарок к награждению.

В эфире щёлкнул переключатель.

– Achtung, Achtung. Здесь первый. – Его голос стал сухим и деловым. – Первая и вторая пары за мной. Третья и четвёртая пары остаются с восемьдесят седьмыми.

– Принял, первый, – ответил ведущий второй четвёрки.

Он на секунду задержал взгляд на строе пикировщиков.

– Если кто-то из англичан появится – вызывайте немедленно. Мы рядом.

– Jawohl.

Галланд перевёл взгляд вниз. Бомбардировщик оставлял за собой дымный выхлоп.

– Второй, за мной.

Он чуть толкнул ручку вперёд. Нос «сто девятого» мягко опустился, мотор зазвенел, земля начала расти навстречу. Рёдель послушно лёг ему в хвост.

– Один проход, – спокойно произнёс Галланд. – Не задерживаемся.

– Принял, – коротко отозвался ведомый.

Внизу зелёный бомбардировщик вдруг неуловимо зашевелился, словно почувствовал их взгляд.

– Посмотрим, – тихо произнёс Галланд, – насколько хорош сегодня подарочек.

Четвёрка истребителей сорвалась вниз. Машины вошли в пикирование, скорость росла, двигатель ревел ровно и уверенно. В перекрестии прицела француз должен был появиться через несколько секунд.

Но француз оказался не тем, кто ложится на блюдечко и поворачивается удобным бочком для разделки.

Даже с пикирования сократить дистанцию оказалось не так просто. Француз шёл у самой земли неожиданно быстро, и первые секунды Галланду пришлось буквально выжимать из «сто девятого» всё, что тот мог дать в падении. Разница таяла, но не так стремительно, как хотелось бы в праздничный день.

Когда дистанция наконец стала рабочей, возникла другая проблема. Бомбардировщик прижался к земле так плотно, что стрелять с привычного угла означало вместе с ним уйти в пашню. Пришлось заранее убирать газ и аккуратно выводить машину из пикирования, гасить избыточную скорость и переходить в почти горизонтальный заход.

И вот тут всё стало сложнее. Цель показала зубы – в его сторону потянулись огненные трассы стрелка. Спрятаться за хвостом тоже не выходило: бомбардировщик ловко повиливал вправо и влево, каждый раз открывая его самолёт под огонь. Машина шла параллельно земле – живая, быстрая и совсем не желающая красиво умирать.

22 мая 1940 года. Платента Земля.

Нашим уважаемым читателям сегодня трудно представить, в каком именно дурдоме жила планета в мае 1940 года. Хотя… Сегодня мир не намного более разумен.

Тогда же мир трещал, скрипел, перекрашивался и делал вид, что так и должно быть. Попробуем сделать краткий обзор происходящего дурдома.

* * *

Великобритания окончательно снимает перчатки. Парламент принимает Emergency Powers Act – государство теперь может управлять всем, кроме, пожалуй, погоды. Заводы, рабочие, транспорт, цены – всё под контроль. Страна официально превращается в аккуратную, дисциплинированную казарму. Вводится трудовая повинность – сказать «я не хочу работать на войну» примерно так же уместно, как попросить паузу во время артобстрела.

Черчилль летит в Париж, уговаривая французов не падать духом раньше времени.

В парижском военном министерстве стояла тяжёлая, почти больничная тишина. Карты ещё висели на стенах, стрелки на них уже выглядели не планом, а диагнозом.

Черчилль, только что ставший премьером, наклонился над столом и спросил жёстко, без пафоса:

– Где ваш стратегический резерв?

Пауза затянулась сильно дольше, чем нужно для приличия. Французские генералы переглянулись. Ответ главнокомандующего французской армией Мориса Гамелена потряс англичанина:

– Его нет.

Вот так. Без оговорок. Без «временно». Без «перегруппировываем».

Черчилль выпрямился. Он понял главное: Франция уже не готовится к контрудару – она пытается сдаться на приличных условиях. И когда он вернулся в Лондон, то привёз с собой осознание того, что союзник может рухнуть быстрее, чем кто-либо успеет к этому привыкнуть.

* * *

США пока делают вид, что стоят в стороне, но уже нервно шевелятся. Рузвельт говорит по радио, что Америка должна стать «арсеналом демократии». Пока это слова, но слова с намёком на заводские гудки.

Армейский авиационный корпус просит деньги на 50 000 самолётов – Конгресс крупно поперхнулся. В Нью-Йорке открывается Всемирная выставка, сияют павильоны будущего, но павильоны Польши и Чехословакии аккуратно закрыты ленточками. Under constuction. Люди проходят мимо и стараются не смотреть слишком внимательно.

* * *

Муссолини жалуется зятю Чиано: если немцы возьмут Париж без него, он будет выглядеть глупо. Чиано честно записывает в дневник: дуче боится опоздать к разделу добычи.

* * *

Черчилль пишет Рузвельту почти без дипломатии: дайте нам эсминцы. Если мы утонем – вам потом придётся плыть в одиночку.

* * *

22 мая нарком иностранных дел Молотов заявляет, что Литва, Латвия и Эстония «не выполняют договоры о взаимопомощи». Литва капитулировала без боя, Латвия и Эстония – вопрос времени. В Москве уже составляют списки «народных правительств». «Правда» радостно уверяет советских читателей – на основе взаимного доверия между братскими народами.

* * *

Так выглядел мир в тот день: одни готовились воевать, другие – делить, третьи – не замечать. И всё это – одновременно.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

– Анри, дистанция?

– Четыреста… триста пятьдесят… п-подходят!

Первый «мессер» не стал рисковать и тянуть до упора. Он выровнялся, будучи ещё далеко, метров в четырёхстах, и вдруг из его крыла вспыхнули короткие огни.

Трассы пришли неожиданно быстро. Они не били – они свистнули, прошили воздух впереди яркими пунктирными нитями, казалось, перечеркнули небо прямо перед фонарём.

Главное было – не дёрнуться.

Не рвануть штурвал на себя, не уйти в инстинктивный крен, не подарить немцу нужное движение.

– Спокойно… спокойно… – выдохнул Лёха сквозь зубы, удерживая машину ровно.

Трассы прошли выше.

Сзади раздался характерный треск MAC 1934.

– Стреляют издали! – крикнул Анри. – С четырёхсот! Кокс, левее!

Лёха филигранно отрулил влево, открывая стрелку прятавшийся за хвостом истребитель.

Снова раздался треск пулемёта.

«Мессер» дал очередь с той же дистанции. Пули легли чуть ниже, одна полоснула по воздуху у самой кабины, и от этого внутри всё неприятно сжалось.

– Кокс! А в горизонте они нас и не особо то догоняют! – восторг стрелка передался экипажу.

Лёха едва заметно сдвинул педалью руль направления. Самолёт чуть скользнул в сторону, не ломая курса. Никакой паники. Никаких резких движений.

Ещё веер трасс – теперь ближе. Одна искра мелькнула у левого крыла.

– Чуть вправо! Он берёт упреждение! – заорал Анри.

Лёха филигранно парировал педалью и лёгким движением штурвала. Не вираж – поправка. Немцу снова пришлось пересчитать.

Анри дал ответную очередь – длинную и злую. Его трассы ушли назад и вверх, к серому силуэту.

Пулемёт бодро затарахтел… и вдруг захлебнулся, словно подавился собственным героизмом.

– Мёрде. – раздалось в самолете.

Некоторое время в шлемофонах не было слышно ничего, кроме «мерде», набора слов из словаря портовых грузчиков – и такого многоэтажного описания половых органов животных, совокупляющихся в самых нетрадиционных варициях, что даже радиосвязь, казалось, слегка смущённо потрескивала.

– Анри? – поинтересовался Лёха, продолжая вести машину.

– Сейчас, сейчас… – стрелок возился в своей «будке».

– Всё! Готово! – с облегчением выдохнул Анри. – Передайте господам, что технический перерыв окончен!

И дал длинную и очень злую очередь.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Галланд наконец поймал зелёный силуэт в прицел, дал первую очередь.

Трассы прошли перед самым носом двухмоторного самолёта, аккуратно, почти вежливо, как предупреждение.

Бомбардировщик чуть качнулся в сторону – едва заметно, без паники, без резкого манёвра – и прицел снова оказался пустым. Будто кто-то внизу специально на полсекунды убирал цель из перекрестия.

Вторая очередь получилась плотнее, длиннее и злее.

И снова мимо.

Он почувствовал, как в груди поднимается неприятное раздражение. Всё должно было быть иначе.

Короткий красивый эпизод: заход, короткая очередь, чёрный дым, красивый огненный факел – и плюс один к счёту. А вечером за ужином можно было бы скромно сказать: «Да, сегодня ещё один».

Вместо этого француз вёл себя недопустимо живо. Он нёсся у самой земли, быстро, уверенно и явно не собирался выполнять роль статиста в чужом торжественном сценарии.

Галланд дал ещё одну очередь – уже почти из упрямства. Трассы снова прошили воздух, снова легли чуть не туда. Бомбардировщик едва заметно скользнул, как рыба под самой поверхностью воды, и опять вышел из перекрестия.

И тут взгляд машинально скользнул на указатель топлива.

Стрелка уже стояла не в том месте, где можно продолжать охоту ради красоты момента.

В наушниках щёлкнул эфир, и сквозь помехи прозвучал спокойный голос ведущего, оставшегося со «штуками»:

– Первый, наблюдаю самолёты противника с севера. Высота три километра. Иду на перехват.

Галланд коротко вдохнул. Мир напомнил, что сегодня не только его праздник.

– Принял. Группа, один заход – и возвращаемся.

Он мягко потянул ручку, перевёл свой «сто девятый» в набор и аккуратный разворот. Земля отъехала вниз, бомбардировщик остался там, где и был – у самой кромки полей, живой, быстрый и раздражающе целый.

Восьмой, праздничной победы в этот день не случилось.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Первый «мессер» не стал больше сближаться. На двухстах метрах высоты он дал последнюю очередь и ушёл вверх, в разворот, не желая рисковать близким знакомством с пашней.

– Отвалил! – в восторге проорал Анри, так что у Лёхи наушники чуть не отлетели от головы. – Следующий заходит.

– Спокойно, – ответил Лёха, не отрывая взгляда от горизонта.

Где-то по крылу «Бостона» сухо простучала россыпь попаданий. Вроде как и не смертельно – пока, во всяком случае, – но исключительно неприятно.

Трассы снова вспыхнули впереди – яркие, нервные, злые.

Второй истребитель оказался настырнее – попытался сократить дистанцию и вышел почти на триста пятьдесят, дал плотную длинную очередь и проскочил чуть вправо, вынужденный резко тянуть ручку, чтобы не вмазаться в землю. Анри проводил его злой россыпью трасс, и тот последовал за ведущим, разворачиваясь обратно.

Третий и четвёртый действовали проще и быстрее. Они дали по длинной, но размазанной очереди с большой дистанции в сторону бомбардировщика – больше в надежде на удачу, чем ради результата, – и боевым разворотом ушли обратно в сторону Арраса, к своим пикировщикам и более благодарной работе.

– Кокс! Эмиль! Они отвалили! Они сдриснули! Колбасники проклятые! – восторг стрелка можно было разливать по банкам и продавать как средство от уныния.