Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

И с этим Фукс извлёк из внутреннего кармана аккуратно сложенную рождественскую открытку. Маленькую. С блёстками по краям. На ней улыбалась «La Joconde», слегка перекошенная массовой бюджетной печатью.

– Это… открытка из лавки на Пикадилли.

– Конечно, сэр. Дюжина за шиллинг.

Профессор снял очки и медленно их протёр.

– Я надеюсь, – тихо сказал он, – что вы сумеете разобраться.

– Не сомневайтесь, сэр. Вот например.

Фукс сделал несколько шагов и остановился перед картиной с гордым парусником, летящим по пенистому морю в луче света. Он склонил голову набок и некоторое время молча изучал небо, море и состояние корабля.

– Передайте художнику, – произнёс он наконец с холодной вежливостью, – что при таком северо-западном ветре в четыре балла судно не может идти в бакштаг с полными парусами.

Профессор медленно потерял речь, сглотнул и с трудом нашёл её снова.

– Простите?

– Ему при первом же порыве стаксель вырвет к чёртовой матери, грот ляжет, а команда окажется в воде, – продолжил Фукс спокойно. – Это не живопись, сэр. Это явное нарушение морской дисциплины.

Профессор задохнулся.

– Это Клод Лоррен!

– Прости сэр, не знаком.

– Клод Лоррен! Один из величайших французских мастеров XVII века! Он создал канон морского пейзажа!

Фукс ещё раз осмотрел картину.

– Тогда всё ясно. Француз! Это многое объясняет. Явно служил во флоте противника.

Конец мая 1940 года. Управление внешней политики НСДАП , центр Берлина.

Розенбергу представили его «швейцарских делегатов» в один из тех серых берлинских вечеров, когда воздух в кабинете был плотнее идеологии.

Первым вошёл доктор Герхард фон Шпангель. Узкое лицо, аккуратная бородка, пенсне. Диссертация о «германском духе в тосканской школе» лежала в основе его уверенности в себе. Он говорил о Леонардо так, будто тот просто не успел вовремя осознать собственную арийскую сущность.

Следом стоял обер-лейтенант Отто Кноблох – инженер, прошедший Голландию, с практическим взглядом на мир. Для него картины были предметами, которые либо стоят, либо их перевозят. Третьего состояния не существовало.

– Господа, – произнёс Розенберг, сложив пальцы домиком. – Французское культурное наследие требует внимания. Особого внимания.

Шпангель слегка поклонился.

– Мой рейхсляйтер, речь идёт не просто о повышенном внимании к сохранности объекта. Мы имеем дело с визуальным воплощением ренессансной метафизики северной духовной дисциплины, инкорпорированной в латинский пластический язык.

В кабинете стало тихо.

Кноблох моргнул.

Розенберг сглотнул.

– Разумеется, – сказал он осторожно. – Именно это я и имел в виду.

Шпангель продолжил:

– В «Джоконде» заложен принцип арийского психологического самообладания, замаскированный под латинскую мягкость. Это тонкий синтез косвенного влияния стандартизованной внешности на субъектность внутреннего мира сущности.

Розенберг кивнул, хотя его взгляд слегка остекленел.

– Синтез… вот-вот. Безусловно.

Он помолчал, затем внезапно спросил:

– Доктор фон Шпангель… а вы не еврей?

Шпангель вздрогнул.

– Что вы, нет, херр рейхсляйтер. Моя мать из Страсбурга. Отец – из Восточной Пруссии.

– А… – Розенберг прищурился. – И в роду не было?

– Нет, мой рейхсляйтер.

– Откуда же тогда вы это знаете?

Фон Шпангель на секунду растерялся.

– Я… изучал итальянский Ренессанс пятнадцать лет.

Розенберг облегчённо выдохнул.

– Ренессанс! Натюрлих! Действуйте. Я всегда так говорил.

Он повернулся к Кноблоху.

– А вы?

– Я обеспечу, если потребуется, – коротко ответил обер-лейтенант.

– Культурно?

– По обстоятельствам.

Розенберг кивнул.

– Европа должна быть спасена.

– Разумеется, – ответил Шпангель.

– Безусловно, – добавил Кноблох.

И оба покинули кабинет, каждый уверенный, что именно он понимает происходящее лучше остальных.

Розенберг остался один, посмотрел на карту Франции и пробормотал:

– С кем приходится работать! Визуальное воплощение… дисциплины.

25 мая 1940 года. «Мулен-Руж», площадь Пигаль, Париж.

Дальше всё пошло по классической траектории падения цивилизаций – плавно, с достоинством и без тормозов. Они покатились по наклонной красиво и глупо.

Красная мельница крутилась так, будто никакие немецкие танки не имели к ней отношения. Площадь жила своей нервной, нарядной жизнью. Фонари горели ярче обычного, словно старались перекричать новости. Витрины сверкали, каблуки стучали по мостовой, таксисты ругались с достоинством.

Из Мулен-Руж на площадь Пигаль их вынесло в бар у бульвара Клиши, где официант смотрел на посетителей с выражением врача приёмного покоя. Оттуда – в подвальный джаз-клуб. Музыканты играли, будто лично защищали Париж. Рояль дрожал, саксофон стонал, штукатурка летела вниз, а музыка шла вперёд, не оглядываясь.

Потом было кабаре попроще. Там девушки не намекали. Они там напряжённо работали.

Анри пил за Францию – широко и искренне, будто именно от его бокала зависела оборона страны.

Кокс пил за любовь со страшной силой. За страшную силу пришлось выпить отдельно и несколько раз.

Потом они выпили за авиацию. За всех истребителей и бомбардировщиков по очереди и отдельно.

Потом – за то, чтобы у бошей крылья поотваливались.

Потом – …

Где-то между третьей и тридцать третьей стратегической рюмкой Кокс уже с заметным акцентом рассказывал кому-то за столом:

– Я надеялся увидеть её сегодня. Высокая. Светлая.

– Просто американка, – сказала танцовщица, не переставая подтягивать стащенные Коксом чулки.

Это прозвучало коротко, безжалостно и окончательно. Как штамп в паспорте.

После полуночи география распалась. Монмартр и центр поменялись местами, мосты размножились, а таксисты стали философами. Был спор о том, платят ли австралийцы больше, чем французы, и если да – то в какой валюте. Был мост через Сену. Была драка – короткая, нелепая и абсолютно обязательная – Анри с Коксом почти победили, но раздались свистки полиции, и они вынужденно отступили с поля боя.

Потом у Кокса наступил туман.

Утром Кокс открыл глаза.

Потолок был незнаком. Слишком высокий для отеля и слишком хороший для публичного дома. Голова гудела, как мотор, который всю ночь работал без охлаждения и совести.

Он приподнялся.

Анри лежал на полу и спал с выражением человека, выполнившего всё, что мог, и немного больше.

В углу стояла гипсовая фигура – без рук, но с выражением глубокого внимания к их человеческим слабостям.

Из кухни вышел мальчишка лет семи. Посмотрел на Кокса спокойно, без страха и без удивления.

– Ты Кокс?

Лёха удивился.

– Откуда ты меня знаешь?

– Вы вчера кричали во дворе, что вы Кокс, капитан и герой, и что наши всё равно победят.

Анри во сне что-то пробормотал. Возможно, соглашался.

Кокс провёл ладонью по лицу.

– Где мы, не знаешь, случаем?

– У нас в студии. Мой папа – скульптор. Он сказал, надо спасать лётчиков – они полезные люди.

Через окно виднелся кусок крыши. Если прищурить один глаз и подержаться за стену – угадывался Лувр.

Они оказались всего в нескольких кварталах от него. И в нескольких жизнях от вчерашнего вечера.

Кокс медленно сел. Голова трещала, Париж дышал, а день явно собирался быть длинным.

Глава 17

Как украсть парижский собор

Конец мая 1940 года. Управление разведки Люфтваффе, Берлин.

Геринг, в силу характера, веса и должности, встретиться с «посланниками по вопросам живописи» не сумел. Во-первых, у него были дела стратегического масштаба. Во-вторых, ему как раз привезли из Астрахани ящик чёрной икры, который нужно было немедленно оценить с точки зрения способности служить интересам рейха. В-третьих, он просто считал, что картинами должны заниматься люди попроще.

Начальник разведки Люфтваффе – оберст Йозеф Шмидт – разумеется, тоже лично не поехал. Начальники разведки Люфтваффе вообще редко выезжали в места, где возможны сквозняки и вопросы.

Поэтому делегацию инспектировал его заместитель по Франции – оберст-лейтенант Вальтер Кребс. Сухой, аккуратный, с лицом бухгалтера, которому поручили украсть парижский собор.

Лучших из группы парашютистов выдернули почти с фронта. Из Бельгии.

Фельдфебель Мюллер – широкий, основательный, с руками, способными вскрыть дверь, сейф и человеческую уверенность одним и тем же движением. Он выглядел так, будто родился в шинели.

Ефрейтор Рот был молод, зол и аккуратен до фанатизма. Он очень хотел стать настоящим героем – с правильно подвешенным Рыцарским крестом, в тонкостях награждения которым он разбирался едва ли не лучше всех в рейхе.

Лейтенант Фридрих Крюгер – высокий, костлявый, с лицом человека, который не смеётся просто потому, что не видит для этого оснований. Говорил он коротко и редко. Думал, вероятно, много и разветвлённо, но всё это оставалось скрыто где-то внутри черепной коробки и не выходило наружу без приказа.

Они были из числа тех восьмидесяти пяти парашютистов 7-го авиаполка, что участвовали в захвате форта Эбен-Эмаэль в Бельгии – бетонного монстра, который считался неприступным, пока туда не приземлились парашютисты и не объяснили ему, что он ошибался. Люди, которых потом ставили в пример как учебное пособие по дерзости и наглости. Награды им вручал лично фюрер – событие, о котором Рот рассказывал при каждом удобном случае, а Крюгер не рассказывал никогда, а Мюллер перед этим объелся бельгийских слив и был вынужден его пропустить.

По высочайшему распоряжению их пустили на центральные склады Люфтваффе. Двери открылись, словно ворота в рай для людей с избыточным чувством вооружённости.

Через один час и двадцать минут оттуда вышли трое, увешанные оружием и снаряжением так, будто собирались брать Париж в одиночку раза три или даже четыре подряд. Автоматы, пистолеты с глушителями, гранаты, сапёрные лопатки, ножи, бинокли, сигнальные ракеты, шнур, динамит, ломик и даже здоровенные опытные инфракрасные очки с ещё более здоровенным прожектором, вешающимся на грудь.

Они выглядели как два немаленьких верблюда и один журавль-переросток, решившие пересечь пустыню Гоби в одиночку и без остановки, но слегка перепутавшие направление.

Перед начальником разведки Люфтваффе стояли трое засланцев.

Вальтер Кребс долго смотрел на них.

– Это что?

– На случай непредвиденного сопротивления, – серьёзно ответил Мюллер.

С большим трудом у них удалось отнять некоторую часть вынесенного. Иначе самолеты теряли способность взлетать. Когда забирали ломик, Мюллер расставался с ним с выражением ребёнка, которог лишили детства.

Их переодели.

Во французские рабочие комбинезоны – такие носили механики и шофёры. Тёмно-синие, плотные, с карманами. На головы водрузили береты. Береты выглядели более «по-парижски».

Результат получился поучительным.

Смотря на них, можно было точно сказать: это осёдланные немецкие коровы, случайно забредшие на французский виноградник. Квадратиш. Практиш. Гут.

Мюллер в берете выглядел так, будто собирался менять руками траки на гусенице. Рот – как школьник, играющий в шпионов. Крюгер – как человек, который собирается арестовать живопись за фривольное поведение.

– Господа, – устало сказал Вальтер Кребс, – вы во Франции не для того, чтобы устраивать диверсии. Вы во Франции для того, чтобы улыбаться и нравиться француженкам. И заодно отследить интересы рейха.

Мюллер попробовал понравиться француженкам.

Вряд ли такие француженки ещё существовали во Франции со времён Великой инквизиции. Получилось так, будто он собирался кого-то задушить.

Рот улыбнулся так широко и открыто, что зама начальника разведки пробила нервная дрожь.

Крюгер не смог. Он старался, но не смог.

– Лейтенант, – произнёс Кребс, – вам придётся иногда делать вид, что вы человек.

Крюгер подумал.

– При крайней необходимости, херр оберст-лейтенант.

Кребс развернул карту Франции.

– Лучшие воины Германии! Вам предстоит задача особой важности и деликатности.

– Диверсия? Мы должны взорвать Нотр-Дам? – с восторгом предвосхитил события Рот.

– Нет.

– Эйфель? Взорвать Эйфелевую башню! – восторг Рота перешел на следующий уровень.

Оберст-лейтенант посмотрел на него поверх очков.

– Нет. Не сейчас во всяком случае.

Он сделал паузу.

– Картина. В Лувре.

В кабинете стало тихо.

Мюллер удивленно смотрел на высокое начальство. Крюгер не отреагировал.

– Взорвать картину! Вместе с Лувром! Мы готовы, херр оберст-лейтенант! – восторг Рота можно было характеризовать словом эйфория.

Оберст-лейтенант Вальтер Кребс медленно вздохнул и достал фотографии.

– Нет. Пока Лувр специально взрывать не надо. Вот. Смотрите. Нам нужна «Мона Лиза».

Мюллер почесал затылок.

Зам начальника разведки Люфтваффе закрыл папку.

– Запомните. Никакой стрельбы. Никаких взрывов. Никаких «Хайль». Вы – техническая комиссия. Проверяете залы, подвалы и чердаки. И попутно защищаете культурное наследие Европы.

Рот просиял.

– То есть, если вдруг Лувр взорвётся сам по себе, то мы спасём искусство?

Кребс посмотрел на него долго и пронзительно.

– Да, вы сначала спасёте искусство.

Через восемь часов три самолетика «Шторьх», принадлежащих Люфтваффе оторвались от аэродрома вблизи Шарлевиль-Мезьер в захваченной части Франции и взяли курс на пригороды Парижа.

Трое диверсантов люфтваффе и пара уже знакомых нам чиновников от партийного контроля отправились изымать культурное наследие человечества.

Очень вооружённо. И даже без оружия.

Конец мая 1940 года. Лувр, Париж.

Ведомство же Гейдриха – СД – подслушав обе конкурирующие структуры – и партийцев Розенберга, и лётчиков Геринга, – поступило проще. Оно отправило одну короткую и дешёвую телеграмму в Швейцарию. Без поэзии, без фанфар. Всего несколько строк.

Разведчики вообще люди прижимистые. Не только от жадности – от наличия опыта. Потому что потом замучаешься отписываться, куда в процессе «установления факта наличия остутствия объекта» внезапно испарились материальные ценности на пару миллионов франков. Попробуй-ка напиши в отчёте, что после осмотра шпиля собора картины исчезли сами по себе.

И теперь швейцарско-подданный доктор искусствоведения Карл-Хайнц Факен, сорок один год, по совместительству целый оберштурмфюрер СС, шёл по набережной Сены в глубокой задумчивости, аккуратно обходя лужи, как человек, которому поручили измерить температуру истории.

В Париже в конце мая 1940 года было удивительно тихо по вечерам. Тихо не в смысле спокойно, а в том смысле, когда люди стараются говорить тише, чем думают. В кафе шептались. Газеты складывали аккуратно, передовицами вниз. Полицейские смотрели вслед чуть дольше обычного.

Формулировка телеграммы была сухой и скучной: подтвердить достоверность сведений, установить фактическое местонахождение, немедленно изъять.

Никаких восклицательных знаков и никаких драм. Просто и со вкусом разведки.

Мона Лиза, согласно официальной французской версии, давно уехала в провинцию. Очень торжественно уехала и очень секретно. С ящиками, печатями, свидетелями, почти с оркестром. Но слишком торжественно и слишком секретно.

Факен не любил чрезмерную театральность. Он преподавал студентам, что подлинное искусство, как и деньги, не кричит, оно любит тишину.

Он жил в Париже, и весь бомонд знал швейцарского представителя по вопросам страхования частных коллекций искусства. У него были визитки, аккуратный серый костюм и безупречный французский с лёгким оттенком.

В первый же день он позавтракал с одним уважаемым господином, затем пообедал с другим, не менее уважаемым месье и, наконец, поужинал с третьим, в высшей степени достойным джентльменом. В результате уже на следующий день его можно было заметить прогуливающимся по Лувру с выражением человека, который размышляет о светотенях на пустых местах, оставшихся от исчезнувших шедевров. Он не спрашивал о Моне Лизе. Он вообще не говорил про искусство. Он интересовался системой отопления. Спрашивал о влажности. О том, как в галереях и подвалах поддерживается температура.

– В подвалах? – удивился директор музея.

– Страховщики очень щепетильны, – улыбнулся Факен.

Конец мая 1940 года. Лувр, Париж.

Стрелка разбудить не удалось. Он спал с убеждённостью человека, который твёрдо выполнил свой долг перед отечеством и бутылкой. Поэтому мастерскую Поля Бельмондо покинула примечательная процессия, несущая плоские деревянные ящики.

С утра Поль и смотритель Анри уже успели смотаться в Лувр, отнеся первую партию, и теперь им предстояло дотащить оставшиеся три ящика – почти метр длиной, сантиметров восемьдесят шириной, толщиной с хорошую ладонь и весом под двадцать килограммов каждый. Ящики были не столько тяжёлыми, сколько неудобными и упрямыми, каждые десять шагов напоминая о своем существовании поклаженосцу.

Впереди вышагивал сам скульптор – широкоплечий, решительный, изящно таща на плече ящик, размером с приличную дверь от буфета, только тоньше. Весил он ровно столько, чтобы чувствовать себя героем, но ещё не звать соседа.

Следом шагал смотритель Анри Дюваль. Из уважения к возрасту ему позволили не геройствовать – он шёл налегке.

Замыкал процессию молодой австралиец, нагруженный как ишак, – два ящика сразу, по одному под каждую руку. Он шёл серьёзно, сосредоточенно, слегка покачиваясь и стараясь не упасть.

А вокруг них носился семилетний Жан-Поль – сын скульптора, ходячая катастрофа, мальчишка с неистощимой энергией. Он хватал обрезки досок, примерялся к ящикам как к щитам, объявлял себя гладиатором и периодически требовал выдать ему что-нибудь «настоящего размера».

Процессия двигалась по улице с достоинством похоронной команды и сосредоточенностью заговорщиков. Никто из прохожих не догадывался, что внутри этих аккуратных ящиков покоится улыбка, размноженная по всем правилам искусства и готовая в любой момент стать причиной международного недоразумения.

Конец мая 1940 года. Лувр, Париж.

Обещанного грузовичка им, разумеется, не досталось. Ну а где вы видели, чтобы в военной авиации всё было вовремя, по расписанию и без приколов. Пилоты «Шторьхов» свою часть работы выполнили безупречно – лёгкие самолётики аккуратно выгрузили ночью команду «экспертов» на поле в пригородах Парижа и честно улетели обратно, оставив их наедине с судьбой и французской организацией.

Французские контрагенты, впрочем, не то чтобы облажались – они просто проявили национальный характер. Вместо двух обещанных грузовичков на двух партийцев и трёх парашютистов прибыл один. Маленький. Канализационный. Не бочка ассенизаторов с фекалиями, а скромная техничка ремонтной бригады из подземелья. На борту красовалась надпись: Service Municipal – Les Héros des Égouts, а рядом – бодро улыбающийся мужик в кепке, засунувший одну руку по локоть в унитаз и показывающий большой палец вверх другой, не сомневаясь, что именно так и выглядит счастье.

Мюллеру повезло больше всех – он сразу залез за руль. Крюгер устроился рядом, с видом человека, которому поручили инспектировать парад. Остальным повезло меньше – им досталось кузовное пространство с инструментами и лёгким ароматом городской цивилизации.

Через сорок минут бледных, слегка пованивающих и нервных «экспертов по живописи» от Розенберга высадили у центрального подъезда Лувра. Выяснилось, что всю дорогу Рот жизнерадостно рассказывал о методах ведения допроса пленных в полевых условиях – с демонстрацией на собственных пальцах, что особенно впечатляло в условиях ограниченной вентиляции.

Грузовичок весело перднул ужасающим выхлопом, бодро потрясся и, сияя улыбкой своего нарисованного героя, покатил к чёрному входу, оставляя за собой аромат служебного оптимизма.

Конец мая 1940 года. Лувр, Париж.

Через полчаса процессия из двух французов, одного австралийца, мучающегося с похмелья, и мальчишки величаво протиснулась мимо старичка-вахтёра у чёрного входа и, с достоинством носильщиков мирового наследия, дотащилась до приёмной уже давно отсутствующего директора Лувра.

– Это со мной, по распоряжению директора, – сказал Анри, поздоровавшись с престарелым охранником.

Вахтёр посмотрел на ящики, на Кокса, на мальчишку и философски кивнул.

– Сейчас все по делу, а потом галоши пропадают, – ответил он.

В приёмной Поль внезапно вспомнил о совершенно неотложных делах.

– Дорогие мои, – произнёс он с теплотой человека, которому срочно надо уйти, – искусство не ждёт.

Он с чувством пожал Анри руку, величаво кивнул Коксу и строго посмотрел на сына.

– Жан-Поль, домой к обеду. И не пропусти свой бокс.

– А если будет война? – деловито уточнил мальчишка.

– Война подождёт. Мама будет очень сердита, если её луковый суп остынет. Я бы не стал испытывать её терпение, – отрезал Поль и испарился с той лёгкостью, с какой скульпторы обычно уходят от физического труда.

Кокс в этот момент затаскивал свои два ящика и размышлял о природе тяжести, когда в него на полном ходу врезался Жан-Поль, изображавший то ли гладиатора, то ли десантника, штурмующего крепость.

– Ура-а-а!

Австралийский Кокс с грохотом повалился на пол.

– Мать честная… – пробормотал Лёха, пытаясь вспомнить, в какой стране находится.

Ящики отозвались тревожным деревянным стоном и подозрительным хрустом. Мальчишка радостно взвизгнул и исчез среди бесконечных коридоров и пустых залов, как маленький дух грядущего кинематографа.

– Жан-Поль! – возмущённо крикнул ему в след Анри Дюваль.

Из глубин Лувра донеслось:

– Я не заблужусь, дядя Анри! Я тут все ходы знаю!

Анри медленно перевёл взгляд на Кокса и неодобрительно осмотрел своего не слишком трезвого помощника.

– Вы живы?

– Скорее жив, чем мёртв, – мрачно ответил тот. – А вот искусство – под вопросом.

Смотритель опустился на колени и с тревогой осмотрел крышки.

Он долго охал и ахал над слегка отошедшими крышками двух ящиков Кокса, проверяя, не распалась ли мировая культура от неосторожного падения.

– Если что-то случится, – шептал он себе под нос, пытаясь пристроить отошедшие крышки ящиков на место, – меня же расстреляют.

– Да, у нас такое тоже случается, – кивнул Кокс, соглашаясь с приговором. – Например, стоит просто назвать генерала лесником. Ну а зачем они вышивают на фуражках листья, как будто главные в этом заповеднике? Или вот если вытереть зад знаменем полка.

В конце концов Анри поднялся с колен.

– Так. Идите сюда. Директор уже неделю где-то в замках Луары… Ой.

В результате он пристроил мучающегося Кокса в приёмной.

В Лувре стало тихо. Почти официально тихо.

– Я постараюсь не влиять на цивилизацию, – серьёзно сказал Кокс.

– Буду через полчаса, не волнуйтесь.

– Это французские полчаса? – осторожно уточнил Кокс.

Анри посмотрел на него строго.

– Молодо-о-ой человек!

Смысл фразы остался скрыт от Лёхи.

Смотритель ушёл, забрав свой ящик, оставив в приёмной слегка помятого австралийца, два подозрительно молчаливых ящика и тишину, в которой, казалось, сама живопись решила не вмешиваться.

Лёха немного пошлялся по кабинету, с тоской отметив полное отсутствие во французском служебном интерьере нормального дивана, и даже попытался устроиться на полу, завернувшись в халат с вышивкой «Directeur du Musée» на груди, словно в орденскую ленту. Пол оказался холодным, твёрдым и принципиально враждебным к международному культурному обмену.

Он полежал минуту, подумал о судьбе, о живописи и о том, что в Австралии всё-таки теплее, после чего плюнул на философию, открыл дверь директорского кабинета и решительно направился к столу.

Стол был массивный, солидный, с видом мебели, который пережил не одного директора и ещё переживёт несколько режимов.

– Ну и ладно, – пробормотал Лёха.

Он уселся в кресло, аккуратно подложил руки под голову, как это, наверное, делали здесь поколения музейных начальников, и уже через мгновение нырнул в царство Морфея, оставив мировое искусство временно без присмотра, но в надёжных, хотя и слегка похмельных руках.

Глава 18

Бухгалтерия мировой культуры

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Лёха проснулся от того, что в кабинете кто-то дышал слишком аккуратно. Не как посетитель, не как экскурсовод, а как человек, который считает вдохи.

Голова всё ещё слегка гудела, будто в ней ночью проводили реставрационные работы. Глаза открывались медленно и неохотно. На груди он обнаружил чужой халат с аккуратной вышивкой «Directeur». Лёха посмотрел на надпись, потом на потолок и философски подумал:

«Главное – не уточнять, как я тут оказался. История не любит подробностей».

Перед ним стоял сухой, аккуратный господин в сером костюме. Лицо интеллигентное, взгляд холодный, как альпийский лёд.

– Господин директор, – мягко произнёс он, – позвольте представиться. Карл-Хайнц Факен. Представитель швейцарских страховщиков частных и государственных коллекций искусства.

Лёха закрыл один глаз. Открыл другой. Проверил, не снится ли.

– Страховщиков… – повторил он, стараясь, чтобы голос звучал начальственно, а не страдальчески. – Прекрасно. Ну застрахуйте меня. Или застрахерьте. Как вам больше нравится.

– Меня интересует судьба «La Gioconda», – удивлённо, но всё ещё вежливо продолжил Факен. – Согласно ряду источников, её текущее местонахождение требует немедленного подтверждения.

«А вот это уже любопытно», – подумал Лёха и принял почти вертикальное положение, отчего в голове прозвучал артиллерийский залп.

– Судьба? – переспросил он. – Судьба у неё нормальная. Французская.

Факен не улыбнулся. Он вообще, кажется, не знал, как это делается.

– Я прошу лишь краткого осмотра.

Лёха подумал, что если сейчас лечь обратно и накрыться халатом, возможно, всё исчезнет. Но швейцарец стоял как памятник точности.

– Ну смотрите! – наш герой наконец махнул рукой. – Товарищ страхователь. Вон она стоит. В полной целостности и сохранности.

В углу кабинета действительно стоял аккуратный ящик с накладными запорами.

Факен подошёл, наклонился и очень осторожно приподнял крышку на пару сантиметров.

Лёха мгновенно оказался рядом и резко опустил её обратно.

– Вы что, простудить её хотите? – прошипел он. – Температура, влажность! Вы с ума сошли! Ещё эксперт называется!

– Я должен был убедиться, что…

– Убедились. Видели! Жива, здорова, улыбается. А теперь проваливайте отсюда.

Факен побледнел. В глазах мелькнуло что-то совсем не страховое.

– Господин директор… – тихо произнёс он. – Мы обязаны немедленно изъять её и вывести в Швейцарию. Там условия хранения гарантированно стабильны.

– Щас, – спокойно ответил Лёха. – Уже бегу, волосы назад. Оставляйте тогда страховой депозит.

– Простите?

– Миллион. Франков. Можно и фунтами стерлингов.

Факен моргнул и удивлённо уставился на нашего нахала.

– Вы же не думаете, что я ношу при себе такую сумму.

– Ну тогда идите лесом. – Лёха потянулся и стал подумывать, как бы ещё вздремнуть.

Пауза повисла плотная, как швейцарский туман.

Внутри Факена явно происходил сложный расчёт. Возможно, даже с участием пистолета. Он смотрел на Лёху так, будто оценивал, не пора ли сократить предстоящие издержки вместе с директором.

– Я не могу оставить картину в таком состоянии, – процедил наконец он.

– Состояние у неё лучше, чем у меня, – буркнул Лёха. – И жалуется она явно меньше.

Факен, видимо, всё-таки решился и медленно поставил свой саквояж на стол. Щёлкнули замки. Внутри аккуратными пачками лежали новенькие франки.

– Здесь четыреста тысяч, – ровно произнёс он. – Гарантийный депозит на временную эвакуацию объекта в нейтральную зону хранения. Остальная сумма будет оформлена через наше представительство завтра утром.

Лёха покосился на пачки, приподнял бровь и впёр мутноватый взор в безупречно одетого херра швейцарца. Или швейцарского херра.

– Маловато для вечной ценности, херр страховой агент, – протянул он.

– Это не покупка, – несколько нервно уточнил Факен. – Это обеспечение сохранности. С обязательством возврата. После окончания военных действий объект подлежит возврату законному владельцу.

Факен начал доставать изрядное количество бумаг.

«Ага», – подумал Лёха. – «После окончания. Очень удобно сформулировано».

Чернила легли сухо и аккуратно. Подписи Факена получились строгими и красивыми, Лёхины – кривоватыми.

Лёха взвесил саквояж в руке.

– Ладно. Считайте, что Джоконда временно… эээ… передана на ответственное хранение нейтральному и дружественному нам государству.

Факен подошёл к ящику. На этот раз Лёха не мешал. Швейцарец осторожно закрыл крышку, прижал её к груди так, будто это был младенец мировой культуры, и направился к двери.

Перед выходом он обернулся.

– Господин директор… история запомнит это ваше мудрое решение.

– Не сомневаюсь! Главное, чтобы вы сумели вывезти её из Парижа. А то темно и хулиганы! – пробормотал Лёха и рухнул обратно в кресло.

Дверь закрылась тихо, и в кабинете снова воцарилось спокойствие.

На столе остался сиротливо стоять кожаный саквояж, где лежали четыреста тысяч франков.

Лёха посмотрел на саквояж и вздохнул:

– Вот так всегда. И откуда это вылезает! Вроде боевой лётчик, уважаемый месью. А вот не могу без торговли. Сколько там уже у Анри этих Мадонн, тьфу, Мона Лиз осталось?

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

В тёмном и пустом коридоре, где лампы горели одна через пять и вполсилы, шаги отдавались слишком громко, и оберштурмфюрер Факен не выдержал. Он остановился, воровато оглянулся по сторонам и осторожно, почти благоговейно приоткрыл крышку ящика.

Из полумрака на него взглянули вечные, слегка туманные глаза с той самой загадочной улыбкой, из-за которой пол-Европы сходило с ума уже несколько столетий.

Факен замер. Закрыл крышку плотнее.

– Срочно… – прошептал он самому себе. – Лететь. В Швейцарию. Пока французы не хватились.

Он аккуратно закрыл крышку и сильнее прижал ящик к груди.

– Повезло. Зверски повезло. Нет, эта Франция обречена! Алкаш-директор, – холодно подумал он. – Он просто не понимает, сколько это стоит. Четыреста тысяч франков! Ха!

Мысль о саквояже с деньгами, оставшемся в кабинете, даже не вызывала воспоминаний.

«Хорошо, что взял с собой наличность», – отметил он мысленно. – «В отчёте укажу, что израсходован один миллион… хотя нет, пусть полтора, а то не поверят: франков из оперативной кассы на обеспечение изъятия объекта. Разница – это неизбежные издержки транспортировки».

«Наверняка буду представлен самому фюреру. На следующей неделе в Берлине выставка изящного искусства. Надо непременно успеть!»

Факен ускорил шаг.

«Дельту нужно будет срочно обменять на фунты. Пока эти французские фантики ещё чего-то стоят».

Он почти улыбнулся. Через час, когда в центр ушла шифровка, Факен уже гнал машину в сторону швейцарской границы.

Война войной, искусство искусством, а карьера и бухгалтерия – святое.

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Три парашютиста в костюмах ассенизаторов вошли в Лувр через служебный вход с видом людей, которые убеждены, что великие цивилизации погибают не под фанфары, а тихо – через заднюю дверь и исключительно по ведомости хозяйственного отдела.

Резиновые сапоги глухо стучали по камню. Брезентовые куртки висели на плечах чуть мешковато, ремни были затянуты слишком плотно для людей, якобы занятых прочисткой труб. Под брезентом угадывалось оборудование, к сантехнике имеющее весьма и весьма отдалённое отношение.