Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Три минуты до сброса, – нервно скомандовала Жизель, и даже треск эфира показался напряжённым в ожидании вынужденного знакомства с немецкой зенитной артиллерией.

От клубящегося вдалеке боя отделилась четвёрка «мессеров» и уверенно пошла вниз на них.

– На боевом курсе, – прозвучала команда ведущего.

Они выровнялись, словно на параде, и по сигналу ведущего Болфана разом сбросили по четыре стокилограммовые бомбы. Самолёт тряхнуло, он ощутимо вздохнул, став легче.

Лёха глянул вниз и, щурясь от солнца, объявил по внутренней связи:

– Смотри-ка! Куда-то попали! Знатно поля перекопали французам, можно картошку сажать. Или морковку.

– Кокс, заткнись, – раздражённо отрезала Жизель.

В этот момент «мессеры» зашли в атаку коротко и жёстко.

Они вывалились из солнца двумя парами, выбирая цель, как волки выбирают самого толстого и неповоротливого в стаде. Стрелки в хвостах «Бостонов» открыли огонь почти одновременно, пулемёты взревели, длинные очереди разрезали воздух, трассы пересекались, прошивали пространство, и вокруг хвостов зазвенело так, будто кто-то рассыпал по небу мешок гвоздей.

Правый ведомый Луи Бейне шёл впереди чуть ниже. Кокс успел увидеть, как на его фюзеляже вспыхнули короткие искры попаданий, затем что-то ударило в район двигателя, и мотор внезапно вспыхнул изнутри – не взрывом, не эффектной вспышкой, а каким-то зловещим внутренним огнём, будто в крыле чиркнули спичкой и оставили её гореть.

Пламя вырвалось из-под капота двигателя, винт застыл, машина качнулась, и аккуратный ромб, ещё секунду назад державшийся в воздухе, начал расползаться.

– Правый горит! – прокричал пилот в эфире.

Бейне попытался удержать самолёт, но огонь уже лизал крыло, и «Бостон» пошёл вниз, сначала плавно, потом всё быстрее, теряя строй, высоту и надежду.

Лёхин самолёт тоже вздрогнул от попаданий почти сразу же после этого. Что-то резко хлопнуло в правой консоли, по обшивке прошла дробная дрожь, и в кабине запахло горячим металлом и порохом. Он инстинктивно подал машину чуть вниз и в сторону, стараясь не ломать курс.

В шлемофоне прозвучала короткая, злостная тирада словами, которые не слишком подходили для женского лексикона, и в переводе на приличный язык стрелок Жан-Мари процедила сквозь зубы, что ранена в ногу, но жива и может дальше стрелять.

И действительно, пулемёт продолжил стрелять, трассы ушли вверх, заставив один из «мессеров» нервно отвернуть.

Вдалеке к ним спешила растянутая цепочка «Харрикейнов». Они шли уже не идеально стройно, без прежней геометрической гордости, но неслись на выручку. Английских лётчиков можно было упрекнуть в чрезмерной любви к инструкциям и построениям, но не в отсутствии храбрости. Они развернулись и пошли на помощь к союзникам.

В этот момент самолёт Болфана резко лёг вправо. Манёвр был решительный, почти рубящий, как если бы он одним движением перерезал невидимую нить строя.

– Рассыпаемся, к земле, курс домой! – прозвучал в рации его голос, сухой и напряжённый.

– Не вопрос! Это мы завсегда, пожалуйста! – отозвался Кокс, крутя головой и стараясь понять, откуда им прилетит следующий немецкий подарочек.

Ещё пара трасс прошла над кабиной, один «мессер» попытался зайти сверху, но тут в небе уже появились английские силуэты, и немцам пришлось выбирать, чем заниматься.

Лёха поставил свой «Бостон» почти вертикально на крыло, выкрутил руль вправо, отжал штурвал от себя, и тяжёлая машина, воя двигателями, пошла с ускорением вниз.

Высота начала уходить стремительно, земля распахнулась навстречу, поля и дороги стали расти в размерах, а скорость избавленной от бомб машины полезла вверх.

«Бостон» рванул прочь от такого поганого места, прямо по направлению на Париж.

31 мая 1940 года. Небо в районе Ле Бурже, Франция.

Обер-лейтенант Вольфганг Шмугель стоял по стойке «почти смирно» и с немым удивлением, которое постепенно перерастало в возмущение, слушал своего командира группы.

Командир говорил спокойно, почти устало, но смысл сводился к простому: нужно нанести удар по французскому центру связи под Парижем.

Шмугель был командиром Heinkel He 111 и летал не первый месяц. На борту его машины, под кабиной, аккуратной колонкой красовались с десяток крохотных чёрных бомбочек – отметки о выполненных боевых вылетах, и главное – каждая означала возвращение домой.

Обычно они шли большой формацией, часто всей эскадрильей, плотным строем, с истребительным прикрытием над головой. Эти зазнавшиеся свиристелки на «сто девятых» могли бесить своей манерой держаться, будто всё небо принадлежит им, но работу свою знали и делали её хорошо. Потери случались, но чаще от зенитного огня, чем от истребителей. В строю его «Хенкель» чувствовал себя уверенно.

Но тут всё рисовалось совершенно иначе.

Ему предлагалось на своей «корове» – так в шутку прозвали его He 111 в эскадре – идти почти в одиночку на высоте двух километров и накрыть какой-то центр связи на северо-восточной окраине Парижа. Ну хорошо, пообещали пару 109-х в прикрытие, но пара – это не зонтик, это скорее намёк на него.

Такие цели требовали точности, а точность – неожиданности и отсутствия высоты.

Поэтому предполагалось идти низко.

– Я всё понимаю, – сказал командир, глядя на него. – Но приказ командования. Все наши машины сейчас заняты под Дюнкерком. Ты и сам всё знаешь. Зато и у англичан та же история, их самолёты там же. У французов всё вообще рассыпалось. Если не считать случайностей, то небо почти свободно. Сам Ле Бурже, по данным разведки, пуст. Пару истребителей тебе выделят, встретишь над Сен-Квентином.

Шмугель слушал и молчал.

Он знал, что такое «почти свободно». Это значит, что где-то обязательно окажется кто-то, кому нечего терять и кто именно в этот день решит стать героем.

Около аэродрома истребителей под Сен-Кантеном их догнала пара «сто девятых». Истребители подошли быстро, обозначившись двумя тёмными силуэтами, потом вынырнув сбоку, чуть выше, с той лёгкой хищной грацией, которой бомбардировщики завидуют молча.

В эфире щёлкнуло, и раздался весёлый голос:

– Толстые, приём! Вижу вас. Подтяните газ.

Ведущий пары явно пребывал в хорошем настроении. Он легко поравнялся с «Хенкелем», будто тяжёлый бомбардировщик стоял на месте, и, наклонив машину, показал несколько характерных жестов – с общим смыслом: шевелитесь, мол.

Шмугель лишь фыркнул.

– Видим вас. Идём по маршруту, – спокойно ответил он.

Штурман, не желая оставаться в стороне, высунулся чуть вбок и устроил встречный кукольный театр, изобразив пальцами и жестами тоже не слишком приличное пожелание.

Истребитель качнул крыльями, и его пилот, смеясь, показал большой палец в ответ.

Довольные друг другом, они разошлись.

На подходе к цели пара «сто девятых» парила над ним метрах в пятистах, изредка покачивая крыльями – мол, мы тут, работаем, не дрейфь.

Шмугель мельком посмотрел вверх и удовлетворённо кивнул сам себе. С прикрытием, даже таким лаконичным, дышалось легче.

– До цели тридцать километров, – выдал штурман, возясь с картой и что-то прикидывая, шевеля губами. – Если ничего не изменится, через десять минут будем на месте.

Шмугель хмыкнул и произнёс:

– Тогда держи за нас кулаки!

Штурман коротко усмехнулся и постучал костяшками по борту.

– Лучше постучать по дереву, господин обер-лейтенант, а пальцы мне нужны для расчётов.

– Постучи себе по башке, единственная деревянная деталь в нашем самолёте! – пошутил пилот.

Видимо, металлический борт оказался фиговой заменой деревяшке, и через три минуты раздался голос ведущего «мессеров»:

– Толстый, приём! – ожил эфир весёлым голосом ведущего пары. – У нас гости. Слева, ниже. Четвёрка. Похоже на «Мораны». Идут нам наперерез.

Шмугель кинул взгляд в остекление. Внизу и далеко слева действительно мелькали тёмные точки, целеустремлённо несущиеся с явным намерением испортить кому-то утро.

– Вижу, – ответил он. – Идём на цель.

– Принято. Сейчас пощекочем этих петухов.

Истребители нырнули вниз резко и красиво, как будто всю жизнь только этого и ждали. Они ввинтились в строй французов, разорвали его, и вдали почти сразу началась круговерть – точки закрутились, разошлись, снова сошлись. Французов было четверо, немцев – двое, но «сто девятые» были быстрее, злее и явно чувствовали себя хозяевами положения.

Шмугель наблюдал краем глаза, не отрываясь от курса.

– Одного сбили, – через пару минут донёсся из эфира весёлый голос ведущего пары. – И ещё один дымит.

В небе одна из французских машин действительно клюнула носом и потянула вниз тонкую серую струйку.

Голос оборвался. В эфире некоторое время был только треск помех. Потом голос снова прорезался:

– Французы развернулись и уходят на север. Мы идём домой по остатку топлива. Удачно отбомбиться, толстый.

Глава 22

Вы мне должны шляпу, мистер Кокс

31 мая 1940 года. Небо в района Ле Бурже, Франция.

Истребители резко сорвались вниз, врезались в строй французов и тут же закрутили его в короткой схватке. Четверо против двоих, но «сто девятые» были быстрее и действовали наглее.

Шмугель лишь косил взглядом, не сбиваясь с курса.

– Одного сняли. Второй дымит, – бодро доложили из эфира.

Одна французская машина действительно клюнула носом и потянула вниз серую нитку дыма.

Потом в наушниках зашипело, и снова прорезался голос:

– Французы уходят на север. Мы домой – топливо на исходе. Удачно отбомбиться, толстый.

Шмугель мысленно сплюнул и сжал штурвал крепче.

– Спасибо за сопровождение. Возвращайтесь.

– Вас понял. Удачи.

Большего от них требовать было сложно: Париж и так был на пределе действия «сто девятых», да и французов они размотали быстро и качественно.

Пара точек на горизонте пошла вверх, быстро уменьшаясь и исчезая вдали. И вдруг стало как-то слишком просторно и одиноко.

Шмугель смотрел вперёд, туда, где на горизонте уже угадывались очертания Парижа – лёгкая дымка, широкая лента реки, тёмные пятна пригородов.

До центра связи на северо-западе Парижа оставалось минут восемь.

Шмугель вышел на цель аккуратно, как на учениях, и с первого захода они высыпали всю загрузку. «Хенкель» за секунду стал легче, будто выдохнул и вспух вверх. Внизу распустились чёрные цветы разрывов, крыша одного из строений неловко завалилась внутрь, что-то взметнулось пылью.

– Накрыли! – заорал штурман с таким восторгом, словно лично подписал акт о капитуляции аэродрома.

Шмугель позволил себе короткую, сухую мысль о том, что сегодня, похоже, всё сложилось удачно.

И в этот самый момент проснувшаяся французская зенитка решила, что удачи им на сегодня достаточно.

Под хвостом прошла длинная очередь малокалиберных снарядов. Самолёт несколько раз вздрогнул, как человек, которому резко дали под дых. Что-то металлически хрустнуло, и за правым двигателем потянулся широкий белёсый след.

Шмугель дёрнул рычаг выпуска радиатора, пытаясь хоть как-то облегчить жизнь мотору, но механизм заупрямился и остался на месте.

– Заклинило, – со злостью подумал пилот.

Стрелка активно поползла в красную зону с упрямством, которое не оставляло пространства для оптимизма. Прошла минута-другая, и ему пришлось глушить двигатель.

Правый мотор затих, винт встал, и «Хенкель» сразу стал тяжелее.

Шмугель выкрутил штурвал влево почти до упора, дал максимальный газ левому мотору, добавил левую ногу. Самолёт буквально повис у него на руках.

– У нас несколько дыр в крыле, – мрачно сообщил штурман, будто речь шла о новом способе вентиляции.

– Я догадываюсь, – процедил Шмугель.

Он попробовал заложить разворот, но машина всё норовила свалиться на раненое крыло. Каждый градус крена давался с усилием, как если бы правое крыло поднимали вручную.

В итоге они ползли почти прямиком на центр Парижа, закладывая очень пологий левый разворот и одновременно теряя высоту.

Разворот получался тяжёлым, радиусом километра четыре, если не больше. «Хенкель» нехотя переваливался с крыла на крыло, теряя высоту – метр в секунду, полтора. Шмугель смотрел на приборы, потом на горизонт, потом снова на приборы и понял, что разворот выводит его прямо на центр города.

Слева вдали, в разрывах облаков, вырастала Эйфелева башня – тонкая, ажурная, похожая на гигантскую иглу, воткнутую в сердце Парижа. До неё было километров пятнадцать, но в прозрачном майском воздухе она казалась куда ближе.

– Курс! – крикнул штурман. – Мы выходим прямо на чёртову железяку!

– Да вижу я, куда мы прёмся, – оборвал его Шмугель. – Куда можем, туда и летим.

31 мая 1940 года. Небо в района Ле Бурже, Франция.

Лёха вывел свой «Бостон» из пикирования на высоте километра и, послушавшись такого симпатичного штурмана, взял направление на Париж.

Город сначала был серой дымкой вдалеке, потом проступили дома, потом – тонкая игла, вырастающая над всем остальным. Эйфелева башня появилась из марева, как мачта гигантского корабля, застрявшего в каменном море.

– Стрелок, как ты там? – поинтересовался Лёха, крутя головой по сторонам, оглядывая горизонт. – В Ле Бурже сядем? Или будем до дома тянуть? Там ещё сотня километров.

– Жан-Мари, что с ногой? – влез озабоченный голос Жизель. – Это лишних пятнадцать минут.

Сзади донёсся короткий ответ сквозь шум моторов:

– Нога на месте. Кровит немного, но вроде основное я остановила. Вот только дёргает её уж больно сильно.

– Оптимистично, ничего не скажешь, – кивнул Лёха.

– Кокс! Возьми влево десять градусов, пройдём над Ле Бурже.

Лёха отработал штурвалом и взял курс почти на торчащую где-то далеко впереди иглу Эйфелевой башни.

Минут через десять нарушение в структуре горизонта привлекло его внимание, и он чуть положил «Бостон» на крыло, прищурился и попытался разглядеть тёмный силуэт прямо по курсу. Перепутать мягко очерченные эллиптические крылья «Хенкеля» с чем-то другим было невозможно.

– Жизель! – бодро сообщил он. – А похоже, у нас попутчики. Вон, смотри, бюргеры чешут прямо на Елисейские поля. Туристы! Видать, сезон открывают.

Одинокий «Хенкель», тяжёлый, как хорошо откормленная корова с крыльями, шёл на небольшой высоте, плавно подворачивая влево. И что больше всего развеселило нашего героя – воображаемая линия его курса упиралась ровно в Эйфелеву башню!

Их «Бостон» был несколько выше и заметно быстрее и шустро догонял немецких террористов.

– У тебя фотоаппарат есть? – невозмутимо поинтересовался Кокс. – Сейчас будут исторические кадры. Таран Эйфеля и хана Парижу!

– Кокс, заткнись, – прошипела Жизель так, что даже моторы на секунду стали грохотать тише.

Но шутка быстро потеряла право называться шуткой. «Хенкель» действительно шёл прямо на башню, чуть снижаясь, словно либо не замечал её, либо уже не имел возможности замечать что бы то ни было. Тонкая ажурная конструкция росла в лобовом стекле, а немецкий бомбардировщик, упрямый и тяжёлый, продолжал своё медленное сближение, как будто собирался доказать всему Парижу, что гравитация – это вопрос дискуссионный.

– Эх! Пулемётов у нас спереди не предусмотрено! Стрелок! Я сейчас обгоню этот огурчик, и если они нас не собьют – стреляй из нижнего.

Стрелок Жан-Мари на этот раз хранила молчание. Не ответила она и на второй, и на третий запрос.

Под ними замелькали пригороды Парижа.

– Кокс! Коксик! Ну сделай же что-нибудь! – Жизель буквально орала в шлемофоне.

– Тише! У меня сейчас оторвутся уши! Что сделать⁈ Подкрасться и таранить?

– Тарань!!! – заорала Жизель так, что перекрыла даже рёв моторов.

«Бостон» был быстрее. Лёха дал максимальный газ, перевёл машину в лёгкое пикирование и стал заходить к немцу снизу-сзади. Времени на расчёты не было. Пулемётов у него не было – только металл и скорость.

– Держись, – проорал он неизвестно кому.

Он вывел машину чуть ниже хвоста «Хенкеля» и в последний момент приподнял правое крыло.

Удар вышел глухим, коротким, как если бы кто-то приложил кованым молотом по железу. Консоль «Бостона» въехала в хвостовое оперение немца. «Хенкель» дёрнулся, хвост повело, машина резко накренилась и начала валиться набок.

Несколько секунд он ещё пытался удержаться в воздухе, потом окончательно потерял управление и пошёл вниз, тяжело, неуклюже, и приземлился в Сену ровно между мостами, подняв фонтан воды и пара.

– Вот это по-нашему, по-бразильски! – если бы Лёхину кровь сдали бы сейчас на анализ, можно было бы смело писать, что в вашем адреналине крови не обнаружено.

– Записывай в отчёт, – клоун киевского цирка нервно курил бы в углу, услышав Лёху. – Водная экскурсия по Парижу с элементами акробатики.

Теперь главное было самому не закончить в той же реке.

Правое крыло вибрировало, управление стало тугим, самолёт здорово тянуло вправо. Он на зубах скрутил пологий левый вираж и дотянул до Ле Бурже, вывел машину на посадку слишком быстро и слишком низко, перелетел начало бетонной полосы и коснулся уже сильно дальше, чем хотелось бы.

Тормоза, рули, лёгкая дрожь по фюзеляжу – и вдруг перед носом выросли здания гражданского терминала.

Да, в Ле Бурже был пассажирский павильон с колоннами и стеклом, и сейчас к нему на полной скорости катился изрешечённый «Бостон» с вращающимися винтами.

На перроне стояли какие-то генералы, чиновники в костюмах, офицеры в фуражках. Они сначала смотрели, не веря, потом синхронно бросились в разные стороны, матерясь на всех языках Антанты.

– Тормози, тормози… – истошно орала Жизель.

31 мая 1940 года. Правительственный перрон аэропорта Ле Бурже, пригород Парижа, Франция.

Он прилетел сорок минут назад, правительственный де Хэвилленд DH.95 «Фламинго» замер на стоянке у другого конца терминала, и теперь, ожидая машину из Военного министерства, он неторопливо попыхивал сигарой, наблюдая за происходящим с тем спокойствием, которое приходит либо от уверенности, либо от усталости.

Французские офицеры сновали туда-сюда, британская свита шепталась, адъютанты докладывали, кто-то переспрашивал, и вся эта суета, напоминавшая встревоженный муравейник, начинала его слегка утомлять.

Он как раз собирался отпустить едкое замечание в адрес французов, когда краем глаза уловил движение.

Слева, с торца полосы, на бешеной скорости зашёл на посадку двухмоторный самолёт. Изрешечённый, с дымящимся крылом, со сверкающими дисками винтов. Самолёт плюхнулся на бетон, пропрыгал по полосе и покатился прямо на пассажирский терминал. Прямо на них.

– Бог ты мой… – выдохнул кто-то из свиты.

Свита рванула в стороны, как стая воробьёв, застигнутая врасплох кошкой. Генералы, адъютанты, чиновники бросились врассыпную, забыв про субординацию и приличия.

А Уинстон Черчилль стоял. Просто стоял.

Потому что не мог сдвинуться с места. Ноги будто приросли к бетону. Он изо всех сил плотно сжал ягодицы, чтобы избежать позора. Дымящаяся сигара застыла в зубах, пепел с неё длинной седой змеёй тёк на лацкан дорогого костюма. Он этого не замечал.

В голове промелькнула мысль:

«Даже убежать не могу. И худеть уже поздно! Сейчас на колбасу разделают».

Сверкающие винты «Бостона» приближались с пугающей скоростью. Ветер от них сорвал с головы Черчилля шляпу и унёс куда-то в сторону ангаров. Котелок, верный спутник стольких лет, исчез в неизвестном направлении, и премьер-министр даже не заметил этого и не обернулся ему вслед.

Самолёт с визгом тормозов замер в двадцати метрах.

Винты ещё лениво прокрутились несколько раз, словно сомневались, стоит ли останавливаться окончательно, и затихли.

И наступила тишина, густая, как сигарный дым.

Фонарь кабины откинулся. На крыло выбрался молодой парень в перемазанном лётном комбинезоне, с парашютом за спиной и с такой улыбкой, будто только что припарковал велосипед у крыльца, а не чудом избежал знакомства со зданием.

Он спрыгнул на бетон, оправил куртку и почти строевым шагом промаршировал к Черчиллю. Остановился в двух шагах, козырнул и выдал:

– Приветствуем товарища Черчилля на земле Франции! Разрешите доложить. Экипаж бомбардировщика вернулся из-под Дюнкерка. Задание выполнено. Получили повреждения при таране. И радист ещё ранен. Нужна помощь.

Плотный господин медленно переложил остаток сигары из одного угла рта в другой.

– Вы меня знаете? – удивлённо спросил он. – Вы сами-то кто?

– Кто же не знает старика Крупского… то есть мистера Черчилля, – сверкнул белыми зубами пилот на перемазанном лице. – Я Алекс Кокс. Из Коннунурры, Австралия. Лётчиком тут. Временно, конечно.

Черчилль посмотрел на него долгим взглядом.

Кокс наклонился чуть ближе и тихо добавил:

– И у вас сигара… всё. Вы её, кажется, того… съели.

Премьер опустил взгляд на жалкий огрызок в своих пальцах, потом снова поднял его на пилота, покачал головой и едко усмехнулся.

– Значит, Алекс Кокс. Из Коннунурры, – медленно произнёс он. – Вы мне должны шляпу, мистер Кокс.

31 мая 1940 года. Район Эйфелевой башни, ц ентр Парижа,Франция.

Вольфганг Шмугель только что сделал то, что в мирное время записывают в отчёты испытательных центров как «подвиг» с припиской «категорически не повторять». Он, в общем-то, и был хорошим пилотом, но сейчас даже самые титулованные асы с эмблемами на фюзеляжах не изобрели бы манёвра точнее.

«Хенкель» дико затрясся, по фюзеляжу прошёл визг металла, и машина, потеряв остатки уверенности, повалилась вправо, как шкаф, которому внезапно выбили ножку.

Шмугель действовал какими-то смутными инстинктами: он подправлял падение, перетянул через мост на каких-то метрах высоты, заставив парижан падать на мостовую, заглушил последний живой двигатель и, уже почти не веря в происходящее, приподнял нос, заставляя тяжёлую тушу глиссировать вдоль реки.

Потеряв скорость, «Хенкель» резко, с глухим унизительным хлопком, воткнулся в воду. Их так швырнуло на ремнях, что у Шмугеля перед глазами вспыхнули звёзды, позвоночник возмущённо хрустнул. Он с уважением подумал о немецких конструкторах.

И – что было совсем уж наглостью – самолёт остался на плаву.

В кабине повисла ошеломлённая тишина. Потом штурман выдохнул длинное и забористое ругательство.

Они выбрались наверх, на мокрое крыло, озираясь так, будто ожидали, что сейчас им скажут, что это была репетиция. «Хенкель» медленно, тяжело и упрямо дрейфовал по Сене – прямо к следующему мосту. Слева и немного сзади от них проплывала Эйфелева башня, в которую они не сумели влепиться.

На мосту и на набережных вокруг началась нездоровая суета. Бегали люди, появились военные с винтовками, стала слышна сирена. Маленький катерок с попрыгавшими в него вояками отчалил от пристани и, пыхтя дымом, взял курс к ним навстречу.

– Кажется, нас сейчас будут бить, – выдохнул Вольфганг Шмугель и поднял руки вверх.

31 мая 1940 года. Военное министерство Франции, 7-й округ Парижа, Франция.

По пути к Военному министерству шофёр, человек явно не лишённый театрального чутья, сделал небольшой крюк вдоль набережной. Автомобиль замедлил ход, и Черчилль, откинувшись на сиденье, с интересом разглядел картину, достойную отдельной главы в мемуарах.

Из мутной воды Сены торчал хвост немецкого самолёта. Чёрный крест на киле выглядел так, будто его кто-то аккуратно воткнул туда для иллюстрации текущего положения дел.

Черчилль прищурился, пыхнул сигарой и буркнул что-то одобрительное. Париж, несмотря ни на что, умел держать стиль.

На переговорах он, внутренне содрогаясь от страха, со смехом рассказывал, как несколькими часами ранее его самого едва не превратил в фарш французский самолёт, который катился прямо на делегацию. История вышла столь живописной, что французская сторона на секунду забыла о фронте.

Поль Рейно, премьер-министр Франции, вежливо рассмеялся и, чуть наклонив голову, сообщил:

– По нашим сведениям, ваш… то есть наш… – он замялся, подбирая формулировку, – лётчик спас символ Парижа. Немцы пытались уничтожить Эйфелеву башню. Он таранил их самолёт и отвёл его буквально на какие-то метры. Именно его хвост вы и видели в Сене.

Черчилль задумчиво кивнул, снова представив торчащий из воды стабилизатор.

– Удивительное знакомство, – заметил он. – Обычно я представляюсь людям иначе.

Позже Рейно вызвал к себе помощника – директора своего военного кабинета, человека в звании подполковника, аккуратного, сухого и совершенно лишённого чувства юмора.

– Мы должны правильно отреагировать, – сказал премьер. – Тем более сам Черчилль оказался вовлечён. Что у нас там по наградам? Младшая ступень – кавалер ордена Почётного легиона? Как считаете?

– Господин председатель Совета министров… у экипажа есть особенность.

– Какая ещё особенность?

– У него штурман и стрелок – женщины.

Рейно потрясённо замолчал.

– У нас есть женщины в авиации? Бедная Франция, до чего она дошла!

– Формально штурман, мадемуазель Жизель Жюнепи, и является командиром экипажа.

Премьер медленно снял очки, старательно протёр их и снова водрузил на нос, уставившись на главу кабинета.

– В нашей стране командир экипажа – штурман? И ещё и женщина?

Он на секунду посмотрел в окно, словно пытаясь увидеть тот хвост «Хенкеля».

– Хотя чему удивляться, – воскликнул он. – Вы видели этих наших муд***ков-генералов! Видели, в какой ж***пе находится наша армия! Мы вынуждены привлекать парижских таксистов, чтобы возить войска на фронт, так почему бы и не попросить помощи у женщин? Кому же, как не им, таранить самолёты, чтобы спасать Париж.

Он снова снял очки.

– Нужно наградить их всех. И этих девушек – обязательно.

Глава 23

Летающее недоразумение

01 июня 1940 года. Военное министерство, центр Парижа, Франция.

Жан-Мари, бледную и бесчувственную, увезли в госпиталь под вой сирены и отчаянные жесты санитаров.

– Она будет жить? – Жизель не отходила от подруги.

– С божьей помощью, – философски ответил санитар.

Лёха попытался пойти следом, но его аккуратно, почти галантно, перехватили под локоть деятели в форме военной полиции.

– Мсье, вы у нас тоже герой. Пройдёмте.

Его и Жизель препроводили в местную salle de discipline. Звучало это прилично, но на деле оказалось гауптвахтой – комнатой размером с приличный шкаф и одной лавкой, явно рассчитанной на одного патриота средней комплекции.

– Добро пожаловать в Париж, моя фея летающего домика! – вздохнул Лёха. – Романтика.

– Молчи, гад, – произнесла Жизель и уселась на лавку.

За что она дулась на Кокса, тот отказывался понимать категорически, аккуратно подвинув её худосочный зад и пристроив рядом свой, тоже не изрядных размеров. Через пять минут он уже клевал носом, приваливаясь к Жизель. Через десять – спал. Проснулся он от грохота двери и обнаружил, что лежит на лавке, а Жизель устроилась у него под рукой, удобно и хозяйственно развалившись на мягком лётчике, будто так и было задумано.

– Подъём? – прошептал он.

– Не крутись, – сонно ответила она. – Ты мягкий.

Дверь распахнулась.

– Встать! Быстро!

– Уже бежим. Немедленно и тут же, – пробормотал Лёха.

Их выдернули, как были – в пыльных, мятых комбинезонах – и затолкали с сопровождающим мрачным офицером в крошечный французский автомобильчик, который, по ощущениям, был рассчитан на двух студентов, а не на героев дня. Машина больше часа трясла их по не впечатляющим дорогам.

Высадили их у Военного министерства и чуть ли не пинками погнали внутрь.

Дальше театр абсурда продолжил своё представление.

– Боже мой! Куда в таком виде? – заламывал руки упитанный толстячок в форме майора. – Где его фуражка? Где щётка? Кто-нибудь, поправьте это! Мадемуазель! Вы же не на Пляс Пигаль! Немедленно! Приведите всё в порядок!

Лёхе вытирали лицо так энергично, будто пытались стереть не копоть, а его биографию. Жизель попытались пригладить волосы.

– Не трогайте, – процедила она. – Они сами знают, как лежать.

Затем появился офицер явно от протокола – сухой, вытянутый лейтенант с голосом человека, который родился читать приказы, – и их потащили в центральный зал приёмов.

Их поставили в центре парадного зала, украшенного колоннами, флагами, как положено спасителям символа Франции, и сказали ждать. Сами премьер-министры Франции и Британии вручат награды!

Минут через пятнадцать в зал вбежал адъютант и ужасающим шёпотом прокричал:

– Что вы здесь стоите? Военный министр ждёт в своём кабинете!

Сопровождающий их лейтенант побледнел. Лёха с Жизель переглянулись. Далее троица припустила рысью в другой конец немалого военного здания.

Их быстро, почти бегом, попытались завести через боковую дверь в кабинет, но… тут уже адъютант военного министра встал грудью на защиту босса и, сделав страшные глаза, произнёс:

– Куда! Там совещание! Ждите!

Награждаемые упали на стулья, поставленные несколько криво, и попытались отдышаться.

Минут через десять дверь снова распахнулась.

– Господин министр срочно отбыл. Просили… без него. Ну… они же лётчики, награды при вас, – адъютант кивнул на коробочки, – передайте их в департамент авиации!

Их провели ещё дальше – по коридору, мимо портретов, мимо каких-то занятых офицеров и в итоге остановили у широкой лестницы, где было прохладно и пахло воском для паркета.

– Ждите тут! – обречённо сказал их лейтенант и исчез за дверью.

Минут через десять из-за двери появился капитан от авиации и сопровождающий их лейтенант.

– Все заняты! – капитан достал из коробочки крестик с красной лентой и, стараясь сохранить остатки торжественности, произнёс:

– За проявленное мужество… за предотвращение…

– Не спи! – прошипела Жизель, пнув зевающего Лёху ботинком.

В этот момент из-за двери служебного коридора выползла уборщица с ведром и шваброй. Она остановилась, окинула взглядом пыльных лётчиков с красными ленточками и громыхнула ведром.

Капитан приколол крестик к комбинезону Жизель.

– Поздравляю, мадемуазель! Вы Кавалер ордена Почётного легиона.

– Ноги вытирать надо перед входом! – управитель ведра и тряпки совершенно не разделяла торжественности момента.

Уборщица протиснулась между офицерами, махнула ведром и пригрозила почему-то мокрой тряпкой Коксу.

– Простите, мадам, ничего личного, – автоматически ответил Лёха.

Капитан, спеша, приколол маленький крестик на красной ленте и Лёхе.

– А чего такой маленький? – удивился Лёха, чем ввёл в полный ступор и капитана, и лейтенанта. – Я думал, дадут побольше.

И они, кавалеры Почётного легиона, остались стоять у лестницы, где только что прошла уборка, с ощущением, что Франция в мае сорокового вручает ордена примерно так же, как держит фронт – на бегу, с грохотом и слегка наискосок.

Потом был фуршет. Точнее – фуршетик. А ещё точнее, их отвели в буфет, и лейтенант жестом показал на разложенные микроскопические бутербродики: мол, угощайтесь!

Голодные Лёха с Жизель ударили по канапе слаженно и сосредоточенно. Пара генералов тревожно наблюдала, как с подносов исчезает стратегический запас бутербродов.

– Это на всех! – лейтенант озабоченно попытался остановить разграбление буфета.

– Мы и есть эти «все», – спокойно отбил атаку Лёха, запихивая в рот ещё одно французское недоразумение.