Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Немецкого офицера отшвырнуло метров на десять, срывая фуражку и куски формы, и впечатало в траву.

Лёху зверски качнуло, выбило из седла и швырнуло на землю, больно приложив раненой рукой.

Рядом сухо клацнул пулемёт, доев ленту до последнего патрона.

В коляске, крепко зажмурившись, сидела Вирджиния – рыдая, трясясь и пребывая в той стадии истерики, где процесс уже запущен и идёт уверенно и с огоньком.

Лёха лежал на спине, уставившись в небо, где всё ещё медленно и лениво плыли клочья дыма, и пытался понять, что именно болит сильнее – рука или чувство, что жизнь опять свернула куда не туда.

– Ви… – хрипло позвал он, не открывая глаз. – Ты там жива?

Из коляски донёсся судорожный всхлип, затем ещё один, потом характерный звук втягиваемого соплями воздуха.

– Я… я не хотела… – выдавила Вирджиния и тут же разрыдалась снова, уже громче и с надрывом. – Оно само! Я зажмурилась, а оно… а оно стреляло! Не виноватая я-я-я!

– Слава богу гранатометов ещё не изобрели, – мрачно заметил Лёха. – А то бы вся Франция уже взлетела к ебе… в общем высоко в небо.

Он осторожно приподнялся, сел, поморщился и посмотрел на мост. Вернее, на то, что от него осталось. Половина настила горела, вторая дымилась, а речушка под ним весело несла вниз по течению какие-то обломки, явно не предусмотренные французским пейзажем.

– Ви, – сказал он уже спокойнее. – Посмотри на меня.

Вирджиния послушно подняла голову. Глаза красные, ресницы слиплись, каска съехала набок, из-под неё во все стороны торчали те самые тёмные кудри, окончательно разрушая образ грозного воина рейха.

– Ты молодец, – вздохнул Лёха. – Мы живы. Немцы – нет. Если что, то так и выглядит успех.

– Правда? – с сомнением спросила она, доставая фотоаппарат.

– Вот это правильный подход! Где еще ты найдёшь такие кадры? Ваш Голливуд нервно будет курить в углу!.. – он посмотрел на пылающие бензовозы. – Хотя конечно, я предпочитаю заявлять о своём присутствии чуть менее заметно.

За мостом что глухо бухнуло ещё раз – догорала замыкающая машина, и в воздухе пахло так, что сомнений в дальнейшем развитии событий не оставалось.

Вирджиния молча кивнула, всё ещё всхлипывая, но уже собранно щелкая фотоаппаратом.

Лёха осмотрел оставшийся в живых бензовоз и кровожадно усмехнулся.

Через пять минут их мотоцикл дёрнулся, развернулся и, оставив за собой дым, вонь и крайне неловкую страницу истории, скрылся между кустами – ровно туда, откуда они так неудачно и выкатились.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Они успели отъехать от моста минут на десять, когда сзади, из-за кустов и складок местности, глухо бахнуло ещё раз – уже без огня, но с таким звуком, что даже мотор на секунду сбился с ритма.

– Что это⁈ – испуганно спросила Ви, инстинктивно вжимаясь ему в спину.

– Сюрприз для наступающей немецкой армии, – довольно ответил Лёха. – Всего-то верёвочку к двери кабины привязал. А потому что не надо дёргать руками всё подряд! Подумаешь, к верёвочке вашу же немецкую «колотушку» привязал.

– Колотушку⁈ – и так большие глаза Ви заняли пол-лица.

– Граната немецкая, на длинной ручке, у водителя была.

Он хмыкнул, но тут же посерьёзнел.

– Это значит, у нас с тобой минут десять форы от преследователей. Не больше.

Первым делом они избавились от пулемёта. Патронов к нему всё равно не осталось после той самой точной очереди зажмурившегося пулемётчика, а таскать на себе лишний металл сейчас было роскошью. Лёха быстро ослабил крепления, и тяжёлая железяка ушла в кусты с глухим, почти обиженным звуком.

Коляску он тоже снял без особых церемоний – к мотоциклу она крепилась болтами, и открутить их, привыкшим к авиационной технике рукам, заняло считаные минуты.

– Что один человек построил, другой завсегда сломать сможет, – произнёс наш герой, помахивая гаечным ключом, толкая осиротевшую коляску в кусты. Машина сразу стала легче, злее и шустрее понеслась по просёлкам.

Но ненадолго.

Километров через десять впереди внезапно донёсся грохот, затем – стрельба и крики, сливающиеся в сплошной гул. Лёха заглушил мотор, закатил мотоцикл в ближайшие кусты и, пригнувшись, осторожно пролез сквозь зелёную изгородь и высунулся, разглядывая край поля. Рядом с ним тут же нарисовалась любопытная женская голова.

В конце поля поднялась пыль – тяжёлая, густая, и вдалеке, из-за складки местности, на поле медленно и тяжело выползли четыре уёбищного вида машины – Char B1 bis, массивные и неуклюжие танки с толстой бронёй и короткими башенками, больше похожие на подвижные доты, чем на технику для современной войны.

Они ползли упрямо, уверенно, искренне веря, что броня и вес – это аргумент.

И тут из кустов впереди раздались резкие немецкие крики – короткие, отрывистые, командные. Почти сразу после этого воздух разорвал сухой, хлёсткий бабах, совсем не танковый, а высокий, злой, будто кто-то ударил кувалдой по рельсу.

Метрах в ста пятидесяти – двухстах от них из кустов вдруг вспух длинный огненный факел – восьмидесяти-восьмимиллиметровая немецкая зенитка включилась в веселье.

Рядом с первым танком вспыхнул взрыв – земля фонтаном ушла вверх, гусеницы на секунду скрылись в дыму. Машина дёрнулась, но продолжила упрямо ползти вперёд.

Секунд через десять жахнул ещё один удар по ушам. А затем ещё один.

Один из танков вспыхнул вдалеке – сначала тихо, почти обиженно, а потом сразу по-настоящему, с огнём, дымом и чёрным столбом, который не спутаешь ни с чем.

Лёха медленно выдохнул.

Посмотрел на Вирджинию – перемазанную землёй, копотью и чем-то ещё, с круглыми глазами и выбившимися кудрями. Притянул её за уши и поцеловал.

– Сиди тихо. А лучше доставай свой фотоаппарат, если там плёнка ещё осталась.

Он проверил магазин, закинул за спину автомат фельдфебеля и, не оглядываясь, полез обратно в кусты – снова спасать ещё оставшихся в живых французов.

Глава 8

Диверсант поневоле

18 мая 1940 года. Полевой штаб Гудериана, западнее Седана, Шампань, Франция.

Шёл второй день сражения. Для Гудериана это был уже не марш и не прорыв, а вязкая, неприятная работа, в которой инициативу вдруг перестали раздавать бесплатно. По характеру он был жёсткий, нетерпеливый, из тех, кто привык давить ходом и скоростью, а не оглядываться. Сейчас же казалось, что он готов сгрызть собственные сапоги – не от страха, а от злости. Его поймали. Не остановили, не отбросили, а именно поймали за хвост, когда он уже считал, что всё решено.

Французы нанесли контрудар.

Он стоял над картой и невольно возвращался мыслями к вчерашнему разговору. Тогда его соединили с командиром разведчиков первой танковой дивизии. Связь была плохая, голос проходил с помехами, но доклад звучал ясно и оптимистично.

Бравый майор Экхард Михель докладывал спокойно и даже весело, но за этой спокойной интонацией чувствовалось напряжение. Его люди постоянно трепали французов. Не слухи, не пыль на горизонте, а реальные танковые колонны.

Их разведывательные броневики кружили, атаковали фланги, цеплялись за дороги, били по немногочисленной пехоте, но главное – они почти ничего не могли сделать против тяжёлых танков.

Михель не драматизировал. Он говорил именно то, что было опасно. Что его лёгкие бронемашины не могут остановить французов, они могут только выиграть время – и это время уже уходит.

И Хайнцу Гудериану приходилось срочно лепить оборону из того, что оказалось под рукой.

Гудериан медленно провёл пальцем по карте, задержался на узле дорог и криво усмехнулся. Контрудар был неприятен, но не смертелен. У него не было сомнений, что он его остановит. Вопрос был только в том, какой ценой и как быстро.

Люфтваффе сделало многое, снова и снова обрушиваясь с воздуха на французские колонны, рвя их на куски, смешивая технику, людей и дороги в одну дымящуюся кашу, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы окончательно остановить французский удар.

И сейчас ему предстояло снова их просить. И от этого казалось, у генерала началась ярко выраженная зубная боль.

Он выпрямился. Злость сменилась привычной холодной сосредоточенностью. Его поймали – да. Но ещё не остановили.

– Вольфрам, спасибо… – сказал он сухо, без приветствий. – Ты знаешь, у меня под Монкорне французские танки. Тяжелые. И они не собираются исчезать от хороших пожеланий. Да, ваши летчики герои. Я очень ценю вашу помощь и неприменно отмечу это в докладе.

На том конце провода помолчали. Где-то далеко, у штабного стола Люфтваффе, Вольфрам фон Рихтгофен наверняка уже понял, к чему идёт разговор, и это ему не понравилось.

– Я звоню по другому поводу. Мне нужны ваши восемь-восемь. Сегодня, сейчас. – продолжил Гудериан.

В трубке снова повисла пауза. Потом прозвучало короткое, сухое согласие. Без энтузиазма, но и без споров.

Он провёл карандашом по карте, оставляя след, и добавил уже мягче:

– Сколько ты говоришь вы сможете выделить? Ну я бы не отказался от всех. Хорошо, передавайте номера подразделений и точки выдвижения. Офицеров связи пришлю немедленно.

Гудериан положил трубку, не дожидаясь конца доклада, и резко обернулся к адъютанту.

– Свяжитесь с дивизиями. Предупредите, что к ним временно придаются тяжёлые зенитные орудия. Пусть принимают на месте и используют по наземным целям. Обеспечить прикрытие пехотой и немедленное выдвижение.

Он на секунду посмотрел на карту, туда, где сходились стрелки и жирные линии, и зло усмехнулся.

– Пусть Люфтваффе не переживает. Сегодня эти зенитки поработают как следует.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Обер-лейтенант разведывательного взвода Хорст Описц 1-й танковой дивизии чувствовал себя человеком, которого аккуратно вынули из важного дела и поставили стеречь пустоту. Его машину – новенький броневик с 20-мм пушкой, Sd.Kfz. 222, – вместе с парой мотоциклов вчера выдёрнули из основного состава батальона из-под Монкорне, где решалась судьба танкового прорыва, и отправили в какие-то поля и каналы прикрывать просёлочную дорогу. Место было унылое, безымянное и подозрительно спокойное.

Чуть позже, уже сегодня утром, по этой же дороге проявилась целая процессия: тягач с зениткой на прицепе и следом грузовик со снарядами. Без пехотного прикрытия. Вообще. Люфтваффе, разумеется, не удержались и прошлись по танкистам – мол, теперь настоящая война начинается, а вы тут со своей пылью и гусеницами. Описц тогда только криво усмехнулся. Шутки шутками, а охранять всё это хозяйство в итоге пришлось именно ему.

Теперь его люди сидели по кустам, присматривая за замаскированной у дороги зениткой, и ждали французов. Ждали долго, внимательно и без особого вдохновения. Сам Описц устроился в башне замаскированной бронемашины, уставившись на пустую ленту просёлочной дороги, которая не обещала ни славы, ни движения, ни даже приличной стрельбы.

К вечеру ему пообещали целый пехотный батальон и противотанкистов. Описц выслушал это обещание без особого энтузиазма, хотя и с надеждой.

Совсем не так он представлял себе войну. В первые дни она была быстрой и почти приятной. Люксембург, лесные Ардены, гул мотора под кронами, ощущение силы и безнаказанности. Они одними из первых переправились через Маас, носились по тылам, стреляли на ходу, сеяли панику во французской пехоте, и всё казалось правильным и простым.

А теперь – тишина, кусты и пустая дорога, на которую не хотелось смотреть даже из упрямства. Над зелёной грядой кустов с другой стороны дороги медленно поплыл тонкий дымок – ленивый, уверенный, будто война идет где-то там своим чередом и сюда не собирается торопиться.

– Курт! – крикнул он своему заместителю. – Сходи к зенитчикам, глянь, как они там замаскировались и не надо ли чего. И по пути дай по ушам нашим курящим оболтусам!

Самому идти и выслушивать подколки от люфтваффе ему совершенно не улыбалось. Пусть этим занимается Курт – у него терпение и чувство юмора толще брони.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Лёха полз сквозь кусты, как человек, который уже сто раз пожалел о своём жизненном выборе.

– Вот был бы менеджером! С девяти до пяти! Хороший дом, хорошая жена… еб***т мозг… тьфу, ты! Никакого расстройства нервов в смысле! – шипел наш герой, пробираясь сквозь заросли колючек, – Говорила же мне бабушка, Лёша! Слушай, что тебе учительница говорит! Умным будешь! Бухгалтером! А ты кем стал? Бу-хером!

Ветки французского «бокажа», что на русский правильно переводящиеся как колючие, зелёные еб***ня, цеплялись за рукава, кололи шею, норовили выдрать клок волос или, напоследок, оставить автограф в виде царапин.

– Да чтоб вас… – шипел он вполголоса, – кто вас тут насажал, садоводы хреновы…

Кусты, разумеется, не извинялись. Они мстили молча и методично.

Лёха остановился, осмотрел свой МП-38 с тем выражением лица, с каким обычно смотрят на подозрительную еду в городской столовой.

– Блять… надо же такое придумать…

Он повертел его в руках увесистую желазяку, нащупал предохранитель, с трудом нашел кнопку и выдернул магазин, попытался представить, как из этого вообще стрелять.

– Как… как этим можно попасть? И главное – куда?

Автомат выглядел так, будто его проектировали люди, искренне ненавидящие стрелков. Короткий, тяжёлый, без нормального упора, с вертикальным магазином, словно созданный для того, чтобы в критический момент жить своей собственной жизнью.

– Бл***ть, – в сердцах высказался наш герой.

Левая рука никак не хотела находить место, за которое было бы удобно держать этот пистолет-пулемёт. В итоге она устроилась, обхватив какой-то округлый кожух позади магазина.

– Ну так себе, – подумал избалованный штурвалом и гашетками самолёта попаданец, пытаясь устроить раскладной приклад на плече. – Ни калаш. Ни разу!

Лёха осторожно выглянул из-за кустов.

Перед ним, метрах в тридцати-сорока, торчала задница здоровенной немецкой зенитки – уверенная, тяжёлая, занятая только собой.

– Рабочая обстановка. Почти уют! – зло сплюнул наш попаданец.

Махина жила своей размеренной, деловой жизнью, без суеты и лишних движений.

Расчёт немецкой восемь-восемь работал, как хорошо смазанный механизм, и Лёха смотрел на это с мрачным расстройством. Два наводчика, по разные стороны ствола, вцепились в маховики так, будто приклеились к ним намертво. Для них остальной мир исчез совсем и сузился до перекрестья прицела, за пределами которого ничего уже не имело значения.

Заряжающий работал быстро и без лишних движений, закидывая унитары в пасть пушки с видом автомата, давно забывшего, что он человек. Установщик дистанционной трубки стоял спиной к Лёхе, и что именно он делал, было не разобрать, видна была только уверенная, отработанная до рефлекса суета рук.

Чуть в стороне маячил командир с биноклем, зато орал он так, словно именно его голос, а не механика и расчёт, заставлял эту махину стрелять. А позади метались ещё пятеро, а то и шестеро подносчиков, челноками таская тяжёлые снаряды от аккуратного штабеля, сложенного метрах в двадцати.

– Да где же на вас патронов столько набрать! Жаль МГ пришлось бросить! – в сердцах высказался наш герой, отгоняя противную мысль в голове. В «Шмайсере», если его память не врала, было около тридцати патронов, и на этом веселье обещало закончиться. У него была ещё одна граната-колотушка и пара снаряжённых магазинов, но его грызло дикое сомнение в способности шустро их поменять…

А тут перед ним суетилось человек десять, а то и больше и наверняка где-то впереди сидело пехотное прикрытие, а то ещё и с пулемётом.

Рядом со штабелем унитаров, стояли винтовки расчета, аккуратно составленные в пирамиду и ждали своего часа спокойно и терпеливо, как всё немецкое, уверенное, что стрелять им сегодня не придётся.

Лёха спрятался за тощеньким деревом, попытался поудобнее устроить автомат, глубоко вдохнул и выбрал цель – наводчиков. Самых сосредоточенных. И самых опасных.

– Ну, родные… ловите! – прошептал он и нажал на спуск.

МП-38 тут же ожил и попытался вырваться, как здоровенная и злая рыба на крючке.

Лёха стрался стрелять короткими очередями, отсекая по два–три патрона. Во всяком случае, ему очень хотелось верить в это. Мысль о почти полном отсутствии отдачи мелькнула где-то на краю сознания и даже успела порадовать, прежде чем её вытеснили более насущные соображения.

Первая очередь ушла мимо и разнесла прицел левого наводчика. Тот дёрнулся назад, и Лёха, не раздумывая, повторил. Теперь поперек серой спины вспухли аккуратные фонтанчики попаданий.

Правого он выцеливал чуть дольше. Тот склонился к прицелу, частично прикрытый стволом, и выглядел куда менее удобной мишенью. Но и он дёрнулся после двух коротких очередей, исчезая за пушкой. Расчёт, словно в замедленной съёмке, начал поворачиваться к источнику огня.

Лёха сдвинул ствол и стал бить короткими очередями в сторону командира, заряжающего и прочих немецких участников представления. Заряжающий застыл на секунду, потом стал медленно валиться вбок. Подносчики наконец поняли, что происходит, и стали разбегаться в стороны, часть из них дёрнулись к винтовкам.

Время стремительно утекало. Наш товарищ мысленно плюнул и зажал спуск, поливая длинной очередью толпу немецких зенитчиков. Автомат забился в его руках, разбрасывая пули не хуже зажмурившейся Ви, и Лёха, стиснув зубы, отчаянно пытался удержать его хотя бы в общем направлении зенитки, понимая, что теория закончилась, а практика, как всегда, оказалась злее и куда более беспощадной.

Жёстко клацнул затвор. Лёха склонился за деревом, выдёргивая пустой магазин и судорожно меняя его на полный.

Наступила звенящая тишина, в которой сразу слышно всё лишнее. Где-то за зениткой раздавались слабые стоны – неровные, злые, будто война ещё не решила, кого отпускать, а кого нет. Лёха наконец справился с магазином, взвёл затвор и осторожно выглянул из-за деревца, стараясь выглядеть частью пейзажа и не провоцировать судьбу.

Картина оптимизма не внушала.

Вокруг зенитки валялись тела, но их было как то мало на его взгляд, зато воздух стоял плотный, пропитанный запахом сгоревшего пороха и ещё чего-то такого, о чём лучше не думать.

Он решил, что на сегодня представление окончено, и собрался уже вылезти из-за дерева и глянуть на зенитку, как из-за штабеля ящиков хлопнула винтовка. Пуля чиркнула по коре над его головой – аккуратно, почти воспитанно, напоминая, что аплодисментов за его выступление не будет.

Лёха инстинктивно втянул голову в плечи и откатился в сторону, отметив про себя, что тишина, как и всё хорошее на этой войне, долго не живёт.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Сначала обер-лейтенант Хорст Описц увидел пыль, медленно расползающуюся над дорогой широкой, ленивой полосой. Потом из неё стали выползать силуэты, и обер-лейтенант автоматически начал считать.

Один. Два. Три. Четыре.

Он прищурился, подождал ещё пару секунд, но больше ничего не появилось. Пока, отметил он про себя с осторожным оптимизмом.

И тут, почти сразу, без всякого предупреждения, застучала зенитка. Глухо, тяжело, с тем особым звуком, который ни с чем не перепутаешь. Вокруг танков начали вспухать разрывы, аккуратные и злые, будто кто-то методично расставлял фонтанчики земли на дороге.

Через несколько выстрелов первый танк вдруг выпустил густой дым, крутанулся влево и встал, как вкопанный. Ещё через полминуты и несколько выстрелов второй сделал то же самое, только этот просто застыл на месте, и над ним появилось пламя, видимое даже с расстояния в километр.

Обер-лейтенант опустил бинокль, не удержался и улыбнулся. С чувством выполненной работы он потянулся к рации и, не скрывая удовлетворения, доложил в дивизию о контакте с противником и двух подбитых танках. Голос у него был ровный, почти будничный, но внутри всё приятно мурлыкало.

Третий танк замер, будто наткнулся на непреодолимое препятствие.

Именно в этот момент, метрах в трёхстах, со стороны позиции зенитки раздалась заполошная стрельба – короткая очередь. Потом ещё одна. И ещё. Слух обер-лейтенанта с удивлением распознал голос немецкого пистолет-пулемёта. Кто там мог стрелять, совершенно искренне удивился командир разведчиков.

А затем зенитка вдруг замолчала.

И следом, с интервалом в несколько секунд, раздался одиночный выстрел из «Маузера».

Курт, до первых выстрелов лениво крутивший наводку двадцатимиллиметровки и разглядывавший приближающиеся танки в прицел, как витрину с дорогими, но совершенно бесполезными товарами, коротко глянул на командира, дождался одобрительного кивка – и одним прыжком буквально вылетел из броневика.

– Курт! – рявкнул обер. – Возьми одного с мотоциклов!

Фельдфебель кивнул, на лету подхватив свой MP-38, будто тот сам прыгнул ему в руки, перемахнул дорогу и до обер-лейтенант донесся его рык:

– Вилли. За мной!

Через секунду их уже не было видно – только трава качнулась, да броневик, мотоциклы и приближающийся танк остались сиротливо ждать, чем всё это кончится.

Обер-лейтенант медленно убрал руку от микрофона и нехорошо подумал, что сегодняшний день, кажется, решил не ограничиваться только приятными сюрпризами.

18 мая 1940 года. Где-то в полях в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Лёха отползал задом вперед, стараясь удержать в поле зрения мелькающие сквозь зелень ящики, натыкаясь спиной на ветки, сучки и всё то, что французский «бокаж» заботливо выставлял ему навстречу. Кусты цеплялись за рукава, лезли в лицо, словно им платили за каждого задержанного диверсанта. В какой-то момент он чудом чуть не насадился задницей на острый сучок и мысленно пожелал местным садоводам и огородникам самых изощрённых и продолжительных извращений.

– Сука… – беззвучно выдохнул он. – Когда же я снова стану лётчиком, а? Нормальным, и хотя бы с одним километром воздуха между мной и всеми этими достижениями сельского хозяйства!

Решив, что тихо всё равно не получится, Лёха рванул в обход, надеясь зайти стрелявшему в тыл и не получить при этом не предусмотренных природой дырок в организме. Он продирался почти вслепую, на ощупь, пока вдруг не упёрся взглядом в зелёный борт машины, мелькающий за листвой.

Он осторожно раздвинул листву, выглядывая из листвы ровно настолько, чтобы не выглядеть глупо посмертно. И услышал, что с другой стороны машины, оказавшейся полугусеничным транспортёром, кто-то был. Чуть в стороне, из-за кузова, торчал ствол винтовки, нацеленный в сторону зенитки.

Лёха сжал автомат и мысленно отметил, что сегодняшний день продолжает радовать неожиданными встречами.

Он крадучись, стараясь ступать аккуратно, даже нежно обошёл транспортёр, скользя вдоль борта, будто надеялся слиться с облезлой зелёной краской. Кабина осталась позади, и он осторожно выглянул с другой стороны машины.

В шести-семи метрах – не дальше, чем длина самой машины, – у другого конца стояла фигура в сером. Солдат смотрел куда-то в сторону зенитки, вытянув шею, и судорожно сжимая винтовку.

Лёха медленно поднял «Шмайсер». Мозг нашёл мгновение и автоматически отметил, что это вовсе не «Шмайсер». Он отогнал несвоевременную мысль, поймал фигуру в прицел и уже собирался нажать на спуск, когда сзади и чуть сбоку раздался сухой, металлический звук.

Звук, после которого у набожных людей пробегают мурашки по спине, а у практичных – мозг немедленно составляет короткое, но ёмкое завещание.

Звук передёргиваемого затвора…

Глава 9

Между выстрелом и глупостью

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Звук был сухой и отчётливый – характерный щелчок взводимого затвора, такой, который не путают ни с чем и который мозг распознаёт быстрее, чем успевает испугаться. Лёха рухнул на землю почти одновременно с этим звуком и, не поднимая головы, не целясь, просто повёл стволом и дал очередь туда, где, по всем законам подлости, должен был стоять водитель.

Грохнул винтовочный выстрел. Пуля с визгом вошла в бочину полугусеничного транспортёра, и в этом визге было что-то особенно мерзкое, будто рвали железо живьём. Из появившейся дыры тут же плеснуло вонючей жидкостью – мозг Лёхи мельком, без эмоций, отметил, что это бензин.

Он, всё ещё лёжа, крутанулся на боку и увидел солдата с винтовкой. Тот как раз передёргивал затвор. Лёха не стал давать ему времени и снова нажал на спуск. Короткая очередь прошила воздух, затем ещё одна – солдат дёрнулся и рухнул, как мешок, сразу и без красивых движений.

Лёха выдохнул и с трудом поднялся, кряхтя, ругаясь вполголоса и искренне удивляясь тому, что тело ещё вообще его слушается. Он подошёл к поверженному водителю, присел рядом, осторожно заглянул в лицо и начал машинально осматривать – жив, не жив, откуда течёт, что ещё может стрельнуть.

И именно в этот момент сзади раздался негромкий, предательский шорох.

Лёха даже не успел обернуться.

Последнее, что он увидел, – это летящий ему прямо в лоб приклад винтовки, слишком близко и слишком быстро, чтобы что-то успеть сделать.

Бац.

И мир аккуратно, без лишнего шума, погас.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Очнулся наш герой совсем не по-геройски – от зверских шлепков по морде, таких, что голова норовила открутиться от шеи и отправиться в самостоятельную, явно более спокойную жизнь. Мир возникал рывками, будто кто-то тряс плохо закреплённую декорацию, и каждое возвращение сознания сопровождалось новым ударом.

С трудом разлепив глаза, Лёха увидел наставленный прямо в лицо ствол и над ним – зверское лицо в немецкой каске с усами. Лицо орало, плевалось словами и явно не интересовалось его самочувствием.

– Зубы надо чистить утром и вечером, – пробормотал Лёха, сам не понимая, зачем, – меня так мама учила в детстве.

Сказал он это почему-то по-английски. Мир вокруг слегка плыл, покачивался и не выказывал ни малейшего желания становиться устойчивым.

Немецкий воин ответил коротко и доходчиво – снова ткнул его стволом, требуя подняться. Без педагогики.

В который раз Лёха попытался собрать мысли в кучку. Кучка получалась рыхлая и расползалась, но он всё же начал медленно вставать с пыльной земли, кряхтя, придерживаясь за воздух и аккуратно подталкиваемый всё тем же стволом, который явно считал себя главным аргументом в разговоре.

Чуть в стороне, метрах в пяти, стоял второй воин с винтовкой. Тот не орал и не суетился – просто озирался по сторонам, контролируя окружение, и делал это с таким видом, будто происходящее было для него обычной, почти скучной частью службы.

Лёха отметил это краем сознания и подумал, что скука у людей на войне – штука особенно опасная.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Ви сделала пару снимков горящих танков.

Она готовилась к ним долго, почти торжественно, и в итоге нажала на спуск всего два раза. Плёнки оставалось всего на несколько кадров, а фотографическая жадность – вещь серьёзная, почти нравственная. Она ещё секунду смотрела на огонь, прикидывая, не жалко ли терять такой вид, и решила, что нет. Кадр получился именно таким, ради каких вообще таскают на себе фотоаппарат.

Потом она услышала стрельбу.

Очереди коротко и сухо рвали воздух где-то сбоку, за зелёными кустами, так, будто кто-то торопливо рвал плотную ткань. Ви замерла, даже не сразу поняв, что перестала дышать. Затем всё резко стихло. Наступила тишина – тяжёлая, ненормальная, когда уши вдруг начинают слышать биение собственного сердца.

Минут через пять воздух снова содрогнулся – сначала от очереди, потом от одного, более громкого выстрела. И снова всё затихло.

Вирджиния сидела и думала, что же ей теперь делать.

Просто сидеть и ждать Кокса, как он велел. Уехать отсюда к чёртовой матери. А если Коксик – тут она нервно хихикнула – попал в беду, и тогда его, вообще-то, надо выручать.

– И вообще, кто тогда будет воспитывать наших детей, – с усмешкой подумала она.

Мысль была идиотская, но почему-то именно она показалась самой убедительной.

Ви дошла до мотоцикла.

Она вытащила запасной автомат и некоторое время просто рассматривала его, вертя туда-сюда тяжёлую железку, словно надеялась, что та сама всё объяснит. Кокс рассказывал, как из него стрелять. Подробно и с примерами.

– Почему я такая дура⁈ Так плохо всё запомнила⁈ – ответ на этот риторический вопрос остался загадкой.

Она накинула плащ, повесила на грудь табличку, натянула на голову проклятую железную каску и, пыхтя и ругаясь самыми нехорошими словами в адрес этого мудацкого Кокса вполголоса, вытолкала тяжёлый мотоцикл на дорогу. Потом задумалась, как же именно Кокс его заводил. Он ведь ей объяснял. Так же, как и про автомат.

С первой попытки ничего не вышло. Со второй – тоже.

С третьей попытки мотоцикл пернул, выплюнул сноп дыма и нехотя затарахтел.

Ви повесила автомат на грудь, прикинула – и сразу поняла, что ремень будет натирать грудь самым подлым образом. Она перекинула его за спину, удовлетворённо кивнула сама себе, прочитала коротенькую молитву, адресата которой предпочла не уточнять, выжала сцепление и со второй попытки всё-таки воткнула передачу.

Она крутанула ручку газа.

Мотоцикл дёрнулся, затрясся, и Ви, в полном ужасе, поскакала на этом адском коне в сторону выстрелов, подпрыгивая на кочках и проклиная все решения, принятые за последние полчаса.

– Идиотка. Зачем я это делаю, – билась в голове мысль, отражаясь от стенок черепа и каждый раз возвращаясь в самый центр принятия решений, где, судя по всему, давно поселился вакуум.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Тащили Лёху без особого уважения, почти волоком, пиная и подталкивая стволами за всё, что попадалось под руку, и в какой-то момент ему показалось, что он всё-таки умер, а это просто такой странный, плохо организованный загробный мир. Потом его просто бросили – без церемоний, под ближайшие деревья, лицом в траву. Земля пахла пылью, дымом и чем-то кислым, будто война тут уже успела прокиснуть.

Немец с автоматом вдруг наклонился к нему и заорал так прямо в лицо, что Лёхе показалось – сейчас у того лопнут усы и нечищеные зубы повыскакивают от напряжения.

– Ты кто такой⁈ Где остальная ваша группа⁈ Какого чёрта вы тут делаете⁈

Он ткнул стволом почти в глаз – для убедительности, будто до этого убедительно не было.

Лёха медленно поднял глаза, мутно подумал пару секунд – исключительно из вредности – и вяло ответил почему-то по-английски, с тем самым акцентом, который гарантированно бесит всех и сразу.

– British.

Немец отпрянул, словно его укусили.

– Бритиш⁈ – взревел он. – Проклятые островитяне! Чего вам не сидится у себя на этом вашем камне посреди моря⁈

Он размахнулся винтовкой, но вовремя вспомнил, что пленный пока нужен, и ограничился тем, что треснул прикладом ему в живот. Усатый навис над Лёхой всей массой праведного негодования.