Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Позже их довезли до военной гостиницы. Портье долго и с подозрением изучал их лица.

– У нас было награждение, – отрезала Жизель и ткнула в крестик на груди Лёхи.

– Вам разные комнаты? – наконец портье выразил словами свою нерешительность.

Лёха заржал, Жизель покраснела и схватила со стойки ключ. Портье подумал несколько мгновений, проводил фигуру мадемуазель взглядом и выложил на стойку ещё один ключ.

– Может быть оно того и не стоит, – помимо всего портье оказался склонен к философии.

Вода в кране оказалась горячей – почти чудо для мая сорокового. Лёха стоял под душем, смывая гарь и сегодняшний день.

– Париж, – пел он, натираясь мочалкой. – Красивый, наверное, город. Жалко темно и Эйфеля не видно.

Наш герой рухнул на кровать и мгновенно уснул.

Ночью ему снилось, что кто-то шепчет на ухо:

– Нахал… самоуверенный варвар… скотовод проклятый… ходячее происшествие…

– Это сон, – пробормотал он.

– Конечно, сон, – ответил «сон» знакомым шёпотом и нахально проник под его одеяло.

01 июня 1940 года. Гостиница при военном министерстве, центр Парижа, Франция.

Утром в военной гостинице кормили так, словно повар заранее знал, что благодарности от вояк не последует.

Кофе был жидкий, но горячий – и этим гордился.

Зато багет – настоящим, свежим и хрустящим, без иллюзий и без попыток заместиться чем-нибудь попроще.

Крошечный кусочек масла лежал на блюдце с большим достоинством.

– Сразу видно, повара тоже люди и у них тоже есть дети, – посмеялся Лёха, пытаясь совместить багет и масло, которое видимо являлось частью государственного резерва и его выдавалось почти по описи.

Джем стоял в общей здоровенной банке, к которой Жизель подошла с выражением лёгкого недоверия. Лёха не стал привередничать и залез туда столовой ложкой, заставив её вознести глаза к потолку и осуждающе покачать головой.

Тонкий ломтик ветчины, прозрачный до философии, больше напоминал родственника туалетной бумаги, чем продукт животного происхождения.

Жизель ела спокойно, аккуратно, и даже красиво с выражением исключительно довольной кошки, которая даже не подозревает, куда подевалась сметана со стола.

Ночью, разумеется, по её версии, ничего не происходило.

Лёха посмотрел на неё поверх газеты и вспомнил, как «сон» осторожно пытался пробраться к нему под одеяло, будто искал тёплое убежище от мировых катастроф. Он решил не портить комедию. Пусть такой прекрасный спектакль продолжается, решил наш герой.

– Ну то? Посмотрим разочек вид на звёзды из моего номера или сразу рванем на аэродром? – сказал он улыбаясь, будто обсуждал стратегическую операцию.

Жизель аккуратно допила кофе, поставила чашку и подняла на него свои тёмные глаза.

– Разумеется на аэродром, – ответила она тщательно выговаривая слова. – Мы же приличные люди.

Лёхино предложение минут сорок-пятьдесят прогуляться пешком до Северного вокзала, она отвергла и теперь наш товарищ ориентировался на местности вместе с картой парижского метро.

Цветные линии пересекались, прерывались, всплывали, раздваивались и снова сходились. Названия станций звучали как заклинания. Он прищурился, наклонил голову, повернул карту, потом ещё раз прищурился.

– Значит, если мы здесь… – пробормотал он, водя пальцем по бумажке. – То вот эта синяя должна… нет, подожди. Это же фиолетовая. Или она тоже синяя?

Жизель стояла в стороне, заинтересованно разглядывая Лёху.

– Это очевидно, – сказала она наконец, смеясь. – Ты австралиец.

– Почему сразу австралиец?

– Потому что у вас в пампасах нет метро! Сейчас ты разглядываешь карту вверх ногами.

– У нас нет пампасов!

Поезд загудел где-то в тоннеле. Жизель тяжело вздохнула, шагнула к нему, взяла за руку и потянула его к нужной платформе.

– Я почти разобрался.

– Конечно, – сказала она. – Ещё неделя, и ты бы, возможно, даже уехал в правильную сторону. Ты кстати не дальтоник? – повергла она его в шок.

И повела его дальше, не отпуская руку, чтобы не потерялся в цветах и направлениях столицы.

Пригородный поезд до Ле Бурже – не роскошный экспресс. Вагоны третьего класса. Деревянные сиденья. Скрип при каждом толчке. Копоть на окнах, которую бессмысленно было стирать – она возвращалась через пять минут.

Они устроились у окна. Жизель смотрела наружу с видом человека, который занят исключительно ландшафтом. Лёха смотрел на неё и думал, что эта война – странная штука. Одни отступают к морю, другие делают вид, что ничего не случилось.

По времени процесс занял около тридцати минут. Париж постепенно редел, дома становились ниже, между ними появлялись склады, мастерские, полосы пустырей.

Их самолёт стоял в дальнем углу, за ангарами технической службы, будто наказанный и поставленный в угол подумать о своём поведении.

Лёха обошёл машину, внимательно рассмотрел поврежденное крыло, забрался на крыло и полез внутрь. В дальнем уголу, за сиденьем вытащил аккуратно завернутый свёрток. Он развернул уголок, заглянул и удовлетворённо хмыкнул.

– Заначка на месте, – негромко сказал он.

– Что на месте? – отозвалась Жизель из своей кабины.

– Вера в человечество на месте.

Он аккуратно изъял большую часть наторгованного честным и непосильным трудом, убрал заначку обратно, закрыл панель и выбрался наружу, весь в пыли и счастье.

Механики подтянулись быстро. Французы в засаленных комбинезонах, с усталыми лицами людей, которые которые работают не за славу и не за медали.

– Не вижу пока ничего страшного, – сказал старший, щурясь на крыло. – Клепальных работ на несколько дней.

– А геометрия? – спросил Лёха.

Механик пожал плечами.

– Да не понятно, пошла она или нет. Так, на взгляд вроде как и нет. Лонжерон живой. Если бы пошла – мы бы увидели.

– А если не увидите?

– Тогда ты увидишь или ощутишь это в воздухе, – спокойно ответил француз и почесал затылок.

Лёха посмотрел на них внимательно.

– Обещаю личные премиальные за самоотверженную работу. За день успеете?

– Два и то, если не отрываться. Запчатей то нет, будем изображать художественную самодеятельность.

Пару дней машина стояла раскрытая, как пациент на операционном столе. В ангаре в это время стучали молотки и щёлкали заклёпки, и крыло медленно возвращалось к жизни.

А Лёха эти два дня счастья провел с Жизель в Париже.

Утром и днём Жизель держалась безупречно. На людях она была весёлой и лёгкой, совершенно не подходящей к нервному военному Парижу. Они, разумеется, были просто одним экипажом – по её официальной версии.

Она рассуждала о погоде, о топливных нормах, о состоянии аэродромов с таким видом, будто Лёха для неё всего лишь коллега по цеху и не более.

Лёха наблюдал за этим спектаклем с искренним интересом. Роль удавалась ей блестяще.

Париж за окном дышал осторожно, где-то далеко гудели машины, редкие сирены напоминали, что война никуда не делась.

И в какой-то момент под одеялом появлялось движение. Осторожное, будто это не женщина, а действительно очередной сон решил забраться поближе.

Лёха не открывал глаз и ждал в засаде.

Тёплая ладонь осторожно скользнула по его бедру, будто проверяя, спит он или нет. И нахальная нарушительница спокойствия полезла дальше.

– Попалась! – сильные руки лётчика поймали самые мягкие части тела девушки.

Жизель тихо, глупо хихикала, как школьница, пойманная на месте преступления.

– Я просто замёрзла. Кокс! Замолчи немедленно!

Она помолчала секунду, потом снова захихикала.

02 июня 1940 года. Военное министерство, центр Парижа, Франция.

Жизель провела несколько часов в департаменте авиации и вышла оттуда с ощущением, что фронт держится на энтузиазме, героизме и случайных криках из коридора. Бардак был организованный, неразбериха – полная, паника – с французским шармом.

До своей группы она дозванивалась так долго, будто пыталась связаться с Марсом. Причём случайно поймала их в совершенно другом месте, чем были уверены штабные деятели из министерства. В итоге выяснилось, что их уже третий раз за десять дней перебросили на новый аэродром – всё в пределах ста километров в долине Луары, но с таким энтузиазмом, словно это разные континенты. И, разумеется, обещали чуть ли не завтра перебросить снова.

Служба обеспечения, вооружения, горючего, запчастей и прочих мелочей, без которых самолёты обычно не летают, за этим кочующим цирком не поспевала. Бомбы ехали не туда, механики теряли ящики, бензин опаздывал, а штаб продолжал чертить стрелки на карте.

Жизель вежливо посоветовали починить самолёт и «догонять группу». Где и когда именно – уточнять никто не рискнул.

В оперативном зале повисла пауза, из тех, что пахнут большими приватизационными возможностями.

– В Ле Бурже стоит боеготовый DB-7. И он ничей?

Из-за стола поднялся вежливый офицер.

– Мадемуазель, прошу уделить нам несколько минут вашего драгоценного внимания. Оперативный отдел хотел бы уточнить… некоторые детали.

Дверь кабинета закрылась мягко, почти заботливо.

Оказалось, что второго июня оперативный отдел хотел совсем немного. Слетать в район Дюнкерка и посмотреть, как там происходит эвакуация. Где сосредотачиваются немецкие части, куда тянутся колонны, что делается на дорогах к югу от побережья. Уточнить обстановку. А если по пути подвернётся достойная цель – четыре сотни килограммов взрывчатки помогут поддержать обороняющиеся французские части.

Жизель сложила руки.

– У меня нет ни бомб, ни бензина. И мой стрелок в госпитале.

В комнате даже не вздрогнули.

– Это же Ле Бурже. Бензин и бомбы будут. А стрелок вам сегодня не потребуется.

Через час дверь снова открылась, и внутрь вошёл молодой лейтенант разведки – аккуратный, в очках, с портфелем и фотоаппаратом.

– Я назначен наблюдателем. Аэрофотосъёмка и фиксация целей.

Он произнёс это так, будто речь шла о научной экскурсии.

Жизель посмотрела на фотоаппарат, потом на карту на стене, где чуть к северу от реки Сомма жирным карандашом уже провёли линию фронта и спросила:

– А стрелять из пулемёта вы умеете? – её трясло от злости.

– Я не пробовал, но наверное умею, – видимо мама в детстве привила ему ремнём знание, что обманывать не хорошо.

03 июня 1940 года. Правительственный перрон аэропорта Ле Бурже, пригород Парижа, Франция.

Ранним утром 3 июня, заправленный под завязку, самолёт выкатился на бетон Ле Бурже и, коротко взрыкнув двигателями, начал разбег – туда, где одни товарищи отчаянно пытались не утонуть в Канале, другие товарищи столь же отчаянно их вытаскивали, а третьи, им совсем не товарищи, предпринимали все силы, чтобы утопить и первых, и вторых.

Весь остаток вчерашнего дня, после того как Жизель, кипящая как перегретый радиатор, возникла на Лёхином горизонте в сопровождении очкарика с портфелем, прошёл с редкой продуктивностью. Самолёт залатали, клёпку проверили, проводку подтянули. Лёха честно отгрузил механикам обещанные плюшки из стратегического запаса благодарности. Механики оживились, самолёт засиял, как будто и не знал, что его уже мысленно списали.

Затем настал черёд нового члена экипажа.

Курс молодого бойца начался без фанфар.

После теоретической части лейтенант, серьёзно поправив очки, заявил, что всё, в сущности, понятно и объяснять больше не надо.

Лёха посмотрел на него, на турель, на тонкий ствол пулемёта и только кивнул:

– Вот и прекрасно. Значит, у нас есть шанс.

Он позвал очкарика на крыло – мол, поднимайтесь, покажу ещё одну тонкость. Лейтенант, стараясь держаться достойно, выбрался наружу, осторожно ступая по металлу.

Лёха в лучших традициях старых мультфильмов внезапно ткнул рукой в сторону хвоста:

– О!

Лейтенант послушно развернулся.

И в ту же секунду получил знатного, методически выверенного пендаля, от которого рыбкой нырнул с крыла прямо на землю, подняв небольшое, но выразительное облако пыли.

Он сел, поправил очки, ошалело моргнул.

Сверху спокойно прозвучало:

– Пошёл в ж***пу! Пока не сдашь мне стрельбу, никуда не полетишь.

С земли раздался протестующий вопль, полный академического возмущения.

– Вы не имеете права! Это недопустимо! Я офицер разведки!

– Можешь начинать проваливать прямо сейчас, – невозмутимо ответил стоящий на крыле Кокс.

Слово, которое он при этом употребил, было значительно энергичнее, но мы не будем провоцировать читателя и оставим его за кадром.

Очкарик поднялся, отряхнулся с достоинством, которое слегка прихрамывалo, и снова полез на крыло.

Курс молодого бойца продолжился.

Очкарик старательно заряжал пулемёт, разряжал, снова заряжал, целился в воображаемые «мессершмитты», имитировал очереди, перебирался из нижней установки в верхнюю и обратно, цепляясь локтями и коленями за всё, что торчало. Лёха терпеливо объяснял.

И вот настало время проверить, что судьба приготовила на сегодня. DB-7, известный в будущем как «Бостон», легко оторвался от взлётной полосы и, набирая высоту, взял курс на север.

Глава 24

Франция в зеркале заднего вида

01 июня 1940 года. Германия – Англия.

Несколько раньше, пока французские механики латали крыло, Лёха с Жизель кувыркались в Париже и воспитывали очкарика, в немецком штабе происходило нечто куда более темпераментное.

К концу мая в люфтваффе созрела мысль, простая, как учебник арифметики: если французские ВВС всё ещё летают, значит, их уничтожали недостаточно тщательно. Следовательно, уничтожить нужно лучше. Разом. Красиво. С эффектом.

Замысел прошёл по инстанциям чинно и благородно. Из штаба 2-го воздушного флота Альберта Кессельринга он спустился в авиакорпуса, где его довели до практического блеска. Ульрих Грауэрт готовил удар, Вольфрам фон Рихтгофен распределял силы. Сверху всё это одобрил Герман Геринг – человек, который искренне верил, что его авиация может управлять не только небом, но и ходом истории.

Операцию красиво назвали «Паула».

План был амбициозный: ударить по аэродромам и заводам вокруг Парижа, уничтожить французские самолёты на земле и в воздухе и, как изящно формулировалось в документах, «оказать желаемое влияние на моральный дух столицы». Разведка бодро насчитала больше тысячи французских машин в районе Парижа. Французы бы сильно удивились, узнав о таком изобилии.

Операцию переносили – мешала погода и упорство англичан над Дюнкерком. Но главная проблема оказалась не в облаках.

Она оказалась в эфире.

30 мая британцы перехватили радиограмму из штаба Грауэрта о подготовке операции. А затем вмешался человеческий фактор.

Полковник Йоханн-Фолькмар Фиссер, командир KG 77, получил приказ лететь – но без чёткой формулировки цели. Он не был образцом тихой дисциплины. Он был человеком, которому нужно знать, куда именно лететь и что бомбить.

Фиссер прошёлся по штабу, посмотрел на карту Франции так, будто она лично его обманула, и взревел, словно тигр, которому охотники наступили на яйца.

– Мы бомбим ЧТО⁈

Ответа не последовало.

Тогда он выдернул радиста и, наплевав на все разговоры о строжайшей секретности, велел связаться со штабом VIII авиакорпуса. В эфир ушёл короткий запрос.

В штабе авиакорпуса сообщение приняли, сверились с планом операции и, не моргнув глазом, дали ответ столь же короткий, как выстрел.

– Ziel: Paris. Цель – Париж.

Слово прозвучало буднично.

Но его услышали не только в немецком штабе.

Британская служба радиоперехвата – Y-Service – ловила эфир методично и терпеливо. По всей стране стояли станции, фиксировавшие сигналы, записывавшие позывные и обрывки переговоров. Они были ушами англичан, растянутыми вдоль побережья.

Перехват ушёл дальше – в Блетчли-Парк, где уже не слушали, а складывали картину из обрывков. «Париж» – слово, прозвучавшее в правильном контексте, среди повышенного трафика и нервных запросов – легло на стол как недостающая деталь.

Французов предупредили.

В Париже зазвонили телефоны. Истребители начали подтягивать к аэродромам вокруг столицы. В оперативных залах стало теснее.

И именно в этот момент Жизель попала в парижский оперативный отдел, всего лишь пытаясь выяснить, где теперь её часть.

Офицер, отвечающий за небо севера Франции и пытающийся перебросить дополнительные пять эскадрилий истребителей на защиту Парижа, услышал краем уха слово «DB-7» и оживился.

– Основные силы люфтваффе уходят на юг, – подумал он, глядя на карту. – Нужно знать, что происходит на побережье после эвакуации, под Дюнкерком. Там остались ещё наши части.

Он внимательно посмотрел на Жизель:

– Значит, в Ле Бурже стоит боеготовый «DB-7»'?

Так слово «Париж», произнесённое в немецком штабе без особых эмоций, через эфир и несколько столов штабной работы превратилось в полёт для Лёхи и Жизель.

03 июня 1940 года. Немецкий полевой аэродром южнее Кале, Франция.

Адольф Галланд развалился в кабине своего «Мессершмитта» так, словно это было не передовое поле под Кале, а привычная взлётная полоса аэроклуба в ясное воскресное утро. Он умел устраиваться в тесном пространстве и чувствовать его своим.

Чисто выбритый, но в мятом комбинезоне, зато с тщательно уложенными волосами, он выглядел скорее представителем элитной гвардии, чем человеком, который провёл неделю в воздушной мясорубке. Массивный и выразительный нос, шикарные усы, вечная сигара и глаза человека, которому откровенно интересно, чем всё это закончится.

Сигара, казалось, не покидала его даже тогда, когда ей в кабине самолёта делать было совершенно нечего. Она была не бравадой, а частью его силуэта – как прицел, как ремни, как ручка газа.

Неделя над побережьем выдалась бешеной. Небо кишело самолётами, море – кораблями, а рации – руганью. Теперь напряжение слегка спадало. Англичане, похоже, вывезли почти всех, кого могли вытащить, действуя в лучших колониальных традициях – быстро, организованно и без лишних сантиментов к французам, оставшимся на берегу сдерживать каток немецкой военной машины. Внизу стало явно меньше дымящихся посудин и больше пустой воды.

Вчера вечером он говорил с приятелями из соседних групп. Почти всех сегодня отправили южнее – под Париж. Дюнкерк заканчивался, и начиналась следующая большая операция со множеством вовлечённых машин и большими целями.

А над Дюнкерком оставались, по сути, они одни. Несколько звеньев. Рабочая смена.

– Пока господа герои бомбят столицу, – усмехнулся Галланд, – нам достаётся скучная прибрежная работа.

Сегодня рано утром его штаффель шёл в первый вылет. Почти символически – проверить, не шевелится ли что-нибудь ещё над водой.

– Если уж кто и будет сегодня получать по хвосту, – пошутил его механик, – то пусть это будут бриты.

Галланд сидел в кабине и с видом человека, который сейчас сделает что-то исключительно важное, потянулся к приборной панели.

«Мессершмитт», как и любой истребитель, не предполагал особых удобств. Конструкторы считали, что пилоту достаточно скорости, газа и пары пушек. Но Галланд придерживался иной философии: цивилизация и удобства должны побеждать хаос.

С помощью техников он соорудил из бортовой сети маленькое устройство, которое официально называлось «проверкой вспомогательного контакта». Неофициально же оно работало прикуривателем.

Он вставил «вспомогательный контакт» в разъём, подождал секунду, вынул его и прикоснулся к сигаре.

Пыхнул несколько раз, с удовольствием раскуривая её.

– Вот теперь можно воевать, – пробормотал он.

Механик внизу только закатил глаза.

Вид Галланда с сигарой в зубах стал почти эмблемой эскадры. Кто-то считал это бравадой, кто-то – дурной привычкой, кто-то счастливым талисманом. Со своим ведомым они застыли на старте первыми, ожидая, пока вторая пара подтянется и выстроится на взлёт.

Он пыхнул дымом, выпустил его над фонарём кабины и посмотрел на небо.

– Ну что, господа англичане, – радостно сказал он. – Посмотрим, что у вас там в меню на сегодня.

Он передал сигару механику, и его «Мессер» покатился по полосе – лёгкий, быстрый и немного хулиганский, как и сам его пилот.

03 июня 1 940 года. Небо над Дюнкерком, Франция.

Их вылет внезапно задержали. Лёха уже начал подозревать, что это очередная французская тактическая пауза, когда на бетон Ле Бурже один за другим стали заходить истребители. Растянутой цепочкой, не очень аккуратно, как нежданные гости, они садились, рулили к ангарам и выстраивались на стоянке.

– «Мораны»… – удивлённо подумал Лёха. – Целую эскадрилью перебросили. Двенадцать штук. Может какая-то шишка прилетает.

Самолёты ещё не успели толком заглушить моторы, как из диспетчерской замахали флажком.

– Взлёт!

Над Амьеном было неожиданно спокойно. Река Сомма блеснула внизу ленивой стальной лентой, редкие дороги тянулись к северу, иногда по ним ползли какие-то точки – грузовики или обозы. Небо стояло прозрачное, летнее, без привычной рванины разрывов и без хищных следов истребителей.

– Небо чистое, – доложил свои выводы лейтенант-наблюдатель по внутренней связи. – Никого не видно.

Лёха не ответил. Вооще-то ему хотелось треснуть наблюдателя по башке чем-нибудь тяжёлым.

– Интересно, что именно сумеет разглядеть такой ценный член экипажа в своих очёчках? – подумал наш герой.

Чистое небо на третий день июня сорокового года вызывало у него куда больше подозрений, чем разрывы зениток или инверсионные следы «мессершмиттов».

Минут через пять в правом верхнем секторе что-то блеснуло. Далеко, будто кто-то аккуратно провёл тонкой иглой по голубому стеклу неба. Тонкая серебристая черта шла встречным курсом, временами растворяясь в дымке.

Черта не исчезла. Она начала множиться. Сначала из неё выросла вторая, потом третья; где-то они расползались, где-то обрывались, но общее направление оставалось одинаковым – на оставшийся позади Париж. Серебряная нитка медленно превращалась в гребёнку, потом – в плотную, мерно двигающуюся массу. Солнечные блики вспыхивали уже не по одному, а десятками. Воздух будто стал металлическим.

Лёха прищурился, подняв взгляд и разглядывая горизонт против солнца.

Это был не одинокий разведчик. Это была стройная, дисциплинированная немецкая очередь в сторону Парижа.

– Справа сорок пять градусов, на встречном. Выше на пять. Вижу группу бомбардировщиков. Километрах на восьми идут, не меньше, – спокойно сообщил Лёха. – Думаю, Парижу сегодня скучно не будет. Массовый налёт.

– А я ничего не вижу! И откуда ты знаешь, что должен быть массовый налёт? – удивлённо отозвался новоявленный стрелок-наблюдатель.

Шлемофон возмущённо фыркнул голосом штурмана, выражая своё отношение к происходящему.

– А вот ниже и истребители болтаются, тысячах на шести, – Жизель внесла свой вклад в диспозицию.

Лёха ещё раз прищурился, проверяя положение солнца, плотность строя бомбардировщиков и их направление. Ошибки быть не могло. Это шли не одиночки. Это шёл поток.

Он объявил радисту уже деловым тоном:

– Передавай. Ле Бурже, приём. В квадрате северо-восточнее Амьена наблюдаю крупную группу бомбардировщиков. Курс двести десять – двести двадцать. Высота около восьми тысяч. Численность – не менее нескольких десятков. Идут эшелонами. Наблюдаем сопровождение истребителей на шести тысячах. Предположительно – массовый налёт на Париж.

Через несколько минут на аэродромах вокруг Парижа завыли сирены. Пилоты бросали кружки с недопитым кофе, на бегу натягивали шлемофоны и мчались к своим «Моранам», «Девуатинам» и «Кертисам». Сто двадцать французских истребителей – вместо адских шести сотен, которые немцы уверенно «насчитали» в отчётах, – запускали моторы, чихали дымом и рулили на взлёт. Обычно Париж защищали в лучшем случае шестьдесят машин, сегодня их нагнали в два раза больше – всех, кого смогли собрать.

Где-то к северу одинокий «Бостон», шустро уходящий от столицы, спокойно набирал высоту. Он ещё ничего не сделал и не совершил подвигов, но одним своим докладом он уже оправдал этот вылет.

Встречные самолёты не стал сближаться, они просто шли своей дорогой, словно проверили и решили, что эта мелкая одиночная цель не стоит возни. Через некоторое время небо вокруг «Бостона» снова стало высоким и пустым.

Настоящая работа его началась ближе к побережью.

Под крылом начали появляться длинные колонны, тянущиеся к югу, разбитая техника на обочинах и перекрёстках, редкие вспышки выстрелов вдали. Дюнкерк ещё дымился.

Лейтенант-наблюдатель оживлённо щёлкал затвором, прижимая фотоаппарат к стеклу, будто надеялся поймать в объектив сам ход истории.

Лёха чуть толкнул ручку вперёд, прибавил скорость и, не ломая траекторию, начал мягко выводить машину к морю.

– Впереди побережье, – голос Жизель в шлемофоне стал деловым и собранным. – Пляж… порт… дым у восточного мола. В море несколько небольших судов. Четыре… Пять… Похоже, тральщики или большие катера.

Пауза.

– Вижу разрывы на южной окраине. Немцы уже почти у порта. Линия фронта в двух километрах от воды.

Она замолчала на несколько секунд, сверяя карту с тем, что лежало под крылом.

– Левее пять… ещё левее два. Так держи.

DB-7 послушно лёг на курс вдоль дороги, по которой тянулась колонна. С трёх тысяч метров всё выглядело почти игрушечным – пыль, мелкие прямоугольники машин, пыльный хвост, редкие вспышки.

– Есть цель. Колонна у поворота, перед складскими ангарами. Готовность… – Жизель вдохнула. – Ещё влево пять. Так держи…

– Сброс!

Четыре сто килограммовые тушки споро усвистали вниз, исчезнув под крылом. Самолёт облегчённо вздрогнул, будто скинул тяжёлую мысль.

Несколько секунд тянулись длиннее обычного.

– Наблюдаю разрывы… Первый – у головной машины… второй в середине… дорогу перекрыли… есть, горит!

Внизу пыль и дым поднялись столбами, колонна расползлась в стороны.

Лёха коротко посмотрел через плечо на серую кромку моря слева, потом снова вперёд.

– Ну, хоть чем поможем пехоте, – решил он и добавил газ, аккуратно положив машину в пологий левый разворот.

Пейзаж плавно поплыл вправо. Под крылом медленно прошли пляж, белая кромка прибоя, разбросанная техника и тёмные остовы сгоревших машин. Прямо по курсу, сквозь лёгкую дымку над морем, проступала бледная полоска Англии.

И именно тогда они одновременно с Жизель заметили слева над побережьем черные, быстро увеличивающияся точки, спешашие к ним от Кале, прямо на пути их возвращения.

– Трое. Нет, четверо, – выдохнула Жизель.

С юго-запада, со стороны Франции, с ними сходилось звено Bf 109 – плотным, уверенным строем, без лишних манёвров и показной суеты. Они приближались спокойно и точно, как люди, которые давно знают своё ремесло и не сомневаются в исходе знакомства.

Лёха максимально толкнул ручку газа вперёд, набирая скорость, потом плавно переложил штурвал вправо, остановив левый вираж, и начал разворот к морю, в сторону Англии. Нестись навстречу «мессерам» он посчитал плохой идеей.

– Красиво идут, сволочи, – он постарался придать своему голосу уверенности и отжал штурвал немного вниз. – Держись, фея. Будем пробовать уйти на бреющий и в море. Если «мессеры» не пойдут в море – может и пронесёт нас. Коллективно и со свистом.

«Бостон» нырнул вниз и заскользил к воде, туда, где в разрывах облаков уже угадывалась серая гладь Ла-Манша.

Воздух стал плотнее, скорость поползла вверх. 420… 450… стрелка приближалась к пятистам.

Немцы пошли следом, но теперь им приходилось выбирать – сохранять высоту или догонять.

Лёха глянул сквозь зеркало кабины на несущиеся вдогон истребители. «Мессеры» уже перестраивались для атаки – уверенно, хищно, без лишней суеты.

03 июня 1 940 года. Небо над Дюнкерком, Франция.

Они шли четвёркой – как и положено людям, которые уважают порядок в небе. Без лишней суеты, без ненужной плотности строя. Две пары, аккуратно разнесённые по высоте и дистанции, с тем самым немецким чувством геометрии, которое не терпит хаоса. Четыре тысячи метров давали им преимущество: отсюда видно всё – и пляж, и порт, и серую воду пролива – и при этом сам остаёшься лишь тёмной точкой в синеве.

Под ними дымился Дюнкерк. Пляжи были испещрены движением, море – ещё не пустым. Англия угадывалась на горизонте бледной полоской, почти насмешливо близкой.

Галланд с ведомым держался чуть выше первой пары. Он не суетился и не делал лишних движений – лишь время от времени подравлял курс своего самолета и скользил взглядом по небу, проверяя, не появится ли где-нибудь тёмная искра, обещающая работу.

Патруль – это прежде всего ожидание. Минуты тянутся длинно, мотор гудит ровно, ведомый послушно держит место. Но каждый в строю знал: если что-то появится, разворот будет быстрым, а разговоры – короткими.

Пока же они шли спокойно. Высоко. Уверенно. И небо над Дюнкерком принадлежало им.

Галланд видел, как тёмный силуэт бомбардировщика резко нырнул к воде, и усмехнулся.

– Вторая пара – вперёд. Разомнитесь, – спокойно бросил он в эфир.

Вторая пара рванула вперёд, словно гончие, идущие по следу. Жёлтые коки «мессеров» нацелились вниз, винты бешено взбивали воздух, моторы выли на высокой тональности, строй вытянулся в стрелу.

Дистанция таяла.

И небо над Ла-Маншем стало очень тесным.

Конец второй части.

* * *

На этом, уважаемый читатель, французская глава жизни Лёхи Хренова остаётся позади вместе с тающим в дымке берегом. Ровно в тот момент, когда его бомбардировщик шустро удирает к меловым скалам Англии, а сзади, аккуратным строем, уже заходят в хвост «мессеры», холодно и без суеты сокращая дистанцию.

Как и положено приличной истории, она закрывается не точкой, а запятой. На самом интересном месте. С прозрачным намёком: дальше будет жёстче, быстрее и, возможно, веселее – если слово «весело» вообще уместно в небе сорокового года.

Впереди – новые берега, новые голоса в наушниках, случайные попутчики и старые противники, которые снова окажутся на хвосте. Будут погони и паузы, чужие аэродромы и свои сомнения, дороги, которые ведут к морю, к облакам или в такие места, о существовании которых лучше не догадываться заранее.

И, конечно, полёты. Потому что без них Лёха уже не существует. И, если честно, существовать иначе не собирается.

Так что имеет смысл открыть следующую книгу.

Судьба уже перевела рычаг газа вперёд. И явно не собирается сбрасывать обороты.