Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Вирджиния ловко спрыгнула с капота своего «Пежо» и, обдирая руки, стала протискиваться сквозь живую изгородь. Ветки цеплялись за рукава, колючки больно царапали кожу, но она упрямо лезла вперёд, стараясь выбраться на соседнее поле – туда, куда ветер сносил парашютиста.

Глава 6

Седьмая пуля эльфа из Зеленого леса

17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Вернер Мёльдерс сначала проводил взглядом до земли горящий «Кёртис» – аккуратно, почти педантично, как человек, привыкший завершать начатое. Этот гад сбил его ведомого. Его ведомого… Вернер зло скрипнул зубами. Хороший пилот, надёжный, понятный, без лишних вопросов. Француз сбил его быстро и чётко и, что особенно бесило, можно сказать красиво.

Мёльдерс, конечно, зажёг нахала, но ведомый…

Потом он посмотрел ниже – на распустившийся парашют.

Как лётчик француз был хорош. Даже слишком хорош. И если бы не численное преимущество, Вернер не стал бы ставить на быструю победу немцев. И именно поэтому его следовало сбить здесь и сейчас. Не из мести – нет, Вернер не любил этого слова. Просто такие противники не нужны в воздухе против немецких самолётов. Высоты хватало. На пару атак – так, с запасом.

Стрелять по тряпке из пушки он не собирался. Это было бы нерационально, да и снаряды тратить жалко. Хватит пулемётов. Он оглянулся. Вторая пара уходила выше, присоединяясь к затихающему бою.

Лёха, болтаясь под куполом, посмотрел на аккуратные эволюции «мессера», и это не принесло ему никакого удовольствия. Молодца видно – по соплям. «Мессер» разворачивался, чтобы его добить.

Чтобы не намотать стропы на винт, тот, похоже, собирался зайти сверху и дать очередь с дистанции. Шанс. Лёха подтянулся и повис на правых стропах, перекосив парашют и заставив его скользить чуть вбок, перпендикулярно полёту «мессера».

Раздался стрекот пулемётов, и купол дёрнулся от попаданий. Одна пуля больно ткнула в руку Лёхи, висевшего чуть в стороне.

– Пи***рас проклятый! Если бы висел по центру, точно бы в фарш переработал! – в сердцах высказался наш герой, видя, как «мессер» пошёл на новый заход.

До земли оставалось метров пятьсот.

Он полез за пистолетом. Вопреки всякой логике и здравому смыслу. Но здравый смысл, как известно, на войне долго не живёт.

Чтобы не намотать парашютиста на винт, в этот раз «мессер» зашёл с горизонта и начал стрелять с большой дистанции. Лёха, вспомнив своё короткое, но насыщенное десантное прошлое, повис на левой стропе и скользнул вниз и в сторону, стараясь уйти из прицела боша. Потом он отпустил стропы, поднял «Кольт» и выпустил всю обойму в сторону несущегося на него «мессера» – почти не целясь, на авось и из чистого упрямства.

Он стрелял не в самолёт – просто в пустоту перед носом «мессера», туда, где тот должен был оказаться через мгновение.

– Зелёные лентяи! Куда вы смотрите! Что за бардак в подшефном хозяйстве! – орал наш герой, выпуская всю обойму.

Очередь немца прошила его купол аккуратными дырками. Парашют качнуло, и он стал падать несколько бодрее. Затем купол, подумав, неожиданно обрёл относительное равновесие, словно решил, что его сегодня уже достаточно били.

По всем канонам Вернер должен был порвать этот парашют, как Тузик – грелку. Но на долю секунды он отвлёкся, потому что его удивлённый мозг зафиксировал странное, нелогичное поведение француза.

Мишень стреляла в ответ!

Все семь пуль сорок пятого калибра отправились в сторону «мессера» Мёльдерса, как письма без обратного адреса. Шесть из них растворились в воздухе Шампани, честно выполнив свой долг перед пустотой. А седьмая, по прихоти судьбы, скверного характера или помощи зелёных проходимцев, нашла именно то место, где самолёт уже был однажды обижен. Радиатор громко хлопнул и сдался, а за машиной потянулся белёсый след пара – как из закипающего чайника.

Вернер выровнял самолёт с той самой бережностью, с какой обращаются с раненым другом, и повёл его к аэродрому. Он дотянул. Хотя последние минут пять мотор скрежетал и выл, словно в предсмертной агонии.

На посадке двигатель окончательно поймал клин, самолёт отодрал огромного «козла» и подломил стойку, треснув Вернера мордой о панель – на память.

– Шайзе, – подумал Вернер с философской печалью, стирая кровь с разбитого лба, – уже третья машина. Так я без самолётов останусь из-за этих проклятых французов.

Парашютист тем временем болтался уже метрах в двухстах от земли.

– Ни хрена себе! Ну вы, зелёные балбесы, и жжёте! Чудеса случаются и без гарантий, – сказал Лёха, потрясённо глядя, как «мессер» исчезает вдали, будто унося с собой остатки войны. – Волшебный пистолет, не иначе!

Плюнув в сторону удаляющегося бандита, Лёха свёл вместе ноги и чуть согнул их в коленях, приготовившись к приземлению.

Снимок у Вирджинии получился фантастический – именно такой, какие любят судьба и редакторы. Размазанный в движении силуэт самолёта и малюсенькая фигурка пилота с вытянутой чёрточкой руки, направленной в сторону скользящей тени. Фото, в котором было больше догадки, чем резкости, и больше истории, чем пикселей.

Много позже, во время Битвы за Англию, именно этот снимок напечатали ведущие американские газеты, а за ними и остальные. А американская журналистка, проснувшись однажды утром, обнаружила себя знаменитостью.

17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Вирджиния бережно спрятала фотоаппарат, пролезла сквозь изгородь, продираясь через колючие кусты, царапая руки и ноги. Затем она бежала, спотыкалась и снова бежала – и выскочила на соседнее поле как раз в тот момент, когда парашютист коснулся земли.

Он упал, перекувырнулся, замер, а парашют с тяжёлым вздохом осел рядом. Прошло несколько мгновений, и только тогда человек зашевелился. Ви припустила изо всех сил. Лётчик уже освободился от строп и стаскивал с себя подвеску – пыльный, закопчённый, в крови, в шлемофоне, но, похоже, живой до возмутительной степени. Он поднял голову, секунду вглядывался в подбежавшую молодую женщину, словно проверял, не начались ли у него галлюцинации, а потом рассмеялся – коротко, хрипло – и вдруг притянул её к себе.

– О! Виноградные улитки! Какая встреча! – выдохнул парашютист. – Прямо подарок на день рождения! Правда, у меня он в марте… ну, слегка запоздал.

Поцелуй вышел таким, что только спустя мгновение она поняла, что это, в принципе, был поцелуй, а не временное отключение сознания. Это был тот самый австралиец, три дня назад запустивший виноградную улитку – эскарго – ей в декольте и потом так старательно вытаскивавший её своими сильными руками. Вирджиния не удержалась и попыталась познакомиться – попросту снять его, подвезя на своей маленькой синенькой машине прямо до своей гостиницы.

– Это ты, Алекс? – сумела наконец пролепетать очевидное ошарашенная Ви, отрываясь и отталкивая его в плечи, чтобы убедиться, что перед ней всё ещё человек, а не сумасшедший мираж войны.

– Нет, Джин, – охотно отозвался он с нервным смешком, – это эльф прилетел с подарками на Кристмас. Просто слегка ошибся со временем и расстоянием. Зови меня «предводитель Кокс, эльф из Зелёного леса!». К вашим услугам, моя фея с помпоном!

Это точно был он. Никто в мире, кроме него, не сокращал её красивое имя Вирджиния до популярного алкогольного напитка – да ещё и с удовольствием, будто делал хороший глоток прямо из горлышка. Никакой это был не мираж войны, а самый настоящий Кокс – живой, дерзкий и до неприличия узнаваемый.

* * *

Предводитель эльфов открыл капот её «Пежо», посмотрел внутрь и произнёс загадочно ещё одно незнакомое ей слово, наверное, что-то из австралийского диалекта:

– Ну и уе***ище! Или нет искры, или бензина. Или эти двое никак не могут встретиться.

Сказано это было с интонацией, с которой обычно объявляют приговор или, на худой конец, выносят диагноз.

Он снял блестящий провод со свечи, сунул его к двигателю и не совсем понятно велел ей:

– Пробуй заводить.

Ви влезла в салон и повернула ключ. Раздалось несколько резких щелчков, так что она вздрогнула, а в воздухе слегка запахло озоном.

– Искра есть! – удовлетворённо объявил он, словно только что нашёл потерянного родственника.

Потом он с серьёзным видом покачал маленький рычажок сбоку от двигателя. Бензонасос – откуда он вообще знает, что это так называется, Ви решила выяснить потом. Кокс радостно не упустил момента шлёпнуть её по попе, когда она сунулась посмотреть под капот. Он снял шланг и, не раздумывая, что есть сил, дунул в него. В баке раздалось несколько радостных буль-бульков.

– Ты что делаешь⁈ – с интересом спросила Ви.

– Надуваю ослика через задницу. Не знаешь, что ли? Старый, проверенный цыганский способ перед продажей! – совершенно серьёзно ответил тот, копаясь со шлангами.

Она глупо хихикнула, и Ви ощутила, что её жизнь явно прибавила в надёжности.

Всё-таки мужчины – очень ценные приобретения в жизни, решила Вирджиния, глядя, как её приятель совершает совершенно шаманские танцы вокруг машины.

– Тебе не хватает бубна, чтобы завести этот аппарат, – поддела его Ви.

Через пятнадцать минут в ответ на искусственное дыхание машина затряслась, закашлялась, выплюнула облако вонючего дыма, явно вспоминая все свои прошлые обиды, и «затроила». Ви решила, что её лётчик снова сказал какое-то странное, скорее всего нецензурное слово.

А потом «Пежо» вдруг заработал. Ровно. Уверенно. Почти гордо.

– Джин! Поехали, – буднично сказал он так, будто только что оживил прошлогоднего пациента городского морга.

– Надо быстрее! Кокс! – почему-то она начала волноваться, – Сюда могут приехать, тебя будут искать.

– Тогда побежали! – радостно улыбнулся ей эльф 40-го уровня.

И они поехали – как им казалось, в сторону Франции.

17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Минут через тридцать неспешной езды – а быстрой эта разбитая, окаймлённая колючими кустами, французская дорога вообще не предполагала – они внезапно упёрлись в немецкий заслон.

В стороне от дороги, чуть наискосок, стоял мотоцикл с коляской – аккуратный, с особым чувством уверенности, когда люди уже считают себя здесь хозяевами.

Из коляски торчал ствол пулемёта – правда, глядевший в другую сторону, с холодным, сугубо служебным любопытством, словно заранее зная, что успеет повернуться куда надо.

Рядом важно присутствовали трое воинов в сером и со здоровенными бляхами на груди, размером с приличное блюдце, блестящими на солнце – фельджандармерия.

Первый из них развалился у пулемёта, прикрыв глаза, откинувшись назад и подставив лицо солнцу, словно выбрал удачное место для пикника.

Второй, судя по всему старший, с методичным усердием тыкал автоматом французского фермера то в спину, то в задницу, подгоняя его прочь от телеги. Фермер двигался плохо, с воплями и причитаниями, но был вынужден изрядно стараться.

Третий тем временем занимался исключительно важным делом – старательно обшаривал остановленную повозку, экспроприируя всё съестное. Около повозки виднелся арсенал бутылок, несколько кругов сыра и какие-то корзинки и ящички.

Голодный Лёха сглотнул и физически почувствовал, как колбаса неправильно исчезает в ненасытной утробе фрица, преследуемая хлебом и сыром. Было видно, что совесть немецкого контролёра сошла с дороги ещё раньше.

– Сострой из себя тупую французскую дуру и морочь им мозги сколько сможешь! – быстро шепнул ей Кокс и, не дожидаясь вопросов, перемахнул через борт. Исчез он в кустах с такой ловкостью, будто всегда там жил.

Немецкий фельдфебель обернулся на звук мотора, ловко отвесил фермеру знатного пинка, отправив того в короткий, но выразительный полёт к обочине, и сделал несколько шагов в сторону маленького синенького кабриолета.

Ви даже не успела толком вылезти – её буквально выдернули из кабины, как репку из грядки. Вытащенные ею бумаги он пролистал мельком, так, словно его это не интересовало. Перегнувшись, он быстро заглянул в салон машины и потом, бросив резкий, вороватый взгляд по сторонам, перешёл к личному досмотру женской особи, проявив к ней живейший и, надо сказать, очень активный интерес.

– Тише ты, – бормотал фельдфебель, дав волю рукам к её выдающимся частям. – Тише! Тут всё равно никто тебя не услышит.

Ви взвизгивала, дёргалась, лепетала какую-то отчаянную чушь по-французски – с паникой, жалобами на судьбу, дорогу, машину и вообще на весь этот ужасный день.

– Курт! Ущипни её ещё раз за задницу, – отозвался, смеясь, водитель, бросив досмотр повозки. – Ты ей не нравишься! Давай теперь я её обыщу, чтобы она получила удовольствие!

Она отталкивала руки досмотрщика, путалась в собственных словах и выглядела ровно так, как и требовалось: глупо, шумно и совершенно неопасно.

Двое других – водитель и пулемётчик – бросили свои занятия, обернулись и ржали, уверенные, что служба сегодня решила порадовать их внеплановым развлечением.

– Проверить её ещё раз! – с ленивой усмешкой крикнул пулемётчик, вылезая из коляски. – У неё пулемёт под юбкой! Не иначе!

– Давай! Не мнись! Засунь ей туда руку! Там радиостанция, – поддержал его смех водитель. – Маленькая такая. Французская. Не ошибёшься!

И тут слева, из узкого прохода между кустов позади пулемётчика, показалась голова в лётном шлеме, будто примериваясь, стоит ли вообще выходить. Следом за ней появилась рука с пистолетом, уверенная и спокойная. Дальше всё произошло быстро и как-то буднично, будто кусты просто выплюнули человека в зелёном комбинезоне, и несколькими мгновениями позже он материализовался ровно позади пулемётчика.

Пулемётчик ещё улыбался, что-то говоря водителю, когда рука с пистолетом слегка качнулась, выбирая угол. В этом движении не было ни спешки, ни злости – только точный расчёт и твёрдое решение.

Ба-бах. Два коротких выстрела легли почти в один звук – громко, сухо и деловито. Пулемётчик взмахнул руками и завалился вперёд, обняв свой пулемёт в последнем приветствии. Следующая двойка разорвала воздух. Водитель пораскинул мозгами прямо на дорогу – в прямом и незамысловатом значении этого слова – и начал оседать, как человек, внезапно вспомнивший, что ему срочно нужно прилечь. Думать о жизни ему было уже нечем и не за чем.

Фельдфебель среагировал – он схватил Ви за руку, дёрнул к себе, пытаясь сделать её единственно подходящим щитом.

Её каблук нашёл его сапог сам – точно, с чувством и без раскаяния. Фельдфебель взвыл, на мгновение потерял равновесие и сделал шаг туда, куда совсем не собирался.

Пятый, шестой и седьмой выстрелы прозвучали в темпе автоматной очереди, аккуратно ставя окончательные точки в досмотре достоинств американской корреспондентки. Немец согнулся и мягко отправился в траву, словно решил, что лежать там куда приятнее, чем на дороге.

Кокс вывалился из-за мотоцикла, вытаскивая колючки из различных частей тела, словно Винни-Пух после знакомства с пчёлами и колючими кустами.

– Ну ты красавица! Как ты их! А патронов-то больше и нет, последняя обойма была, – бодро произнёс Кокс, выходя из кустов и показывая ей пистолет на затворной задержке. – Предлагается сначала пожрать.

– Ы-ы-ы… Кокси-и-ик! – завыла американская корреспондентка, рванула к нему и запрыгнула на Кокса с ногами. Прижавшись, словно боясь отпустить, и всхлипывая, она пробормотала: – Ты где был столько времени… Меня всю обла… Ы-ы-ы… Вся ж***а в синяках от его рук.

– Ну-ка покажи! Надо продезинфицирова… – новоявленный доктор, не сомневаясь, начал задирать край юбки и попытался произвести осмотр пострадавшего сидалища молодой женщины.

– Ах ты! – зашлась Ви, треснув ему по рукам и снова превращаясь в адекватного представителя женского рода.

Кокс ухмыльнулся, спокойно подошёл к сваленным на траве продовольственным запасам, отломил приличный кусок колбасы, устроил его на таком же огромном куске хлеба и протянул Ви.

– Трескай, пока есть возможность!

Кокс, конечно, не отличается хорошими манерами, но он, в общем-то, ничего так… И дети красивые и ловкие будут, отметила про себя Ви. Она вдруг поняла, что не ела с раннего утра, и впилась зубами в восхитительно пахнущий бутерброд. Воды не было, и запивать пришлось белым вином прямо из горла.

– Ну что, товарищ иностранный корреспондент! – к моменту, когда Ви закончила свой бутерброд, Кокс оперативно освободил немцев от поклажи и свалил её в коляску мотоцикла. – Фото для истории. На фоне полного торжества англо-саксонской журналистики над гуннами.

– Не-не-не! – начала сопротивляться Ви, отчаянно качая головой. – Пресса же вне политики.

– Ну-ка иди сюда! – лётчик даже не собирался слушать её аргументы. – Держи. Для правдоподобия.

Он нацепил ей на голову свой лётный шлем, вложил в руки тяжёлый пулемёт, повесил на шею какую-то здоровенную блестящую железяку на цепи и, не слушая возражений, придал разорванной блузке художественный беспорядок, оголив до самых границ приличия её шикарный третий номер, достойный передовицы «Таймс», «Пари Матч» или «Вог». До «Плэйбоя» оставалось ещё долгих тринадцать лет.

– Цыц! Сделай зверское выражение лица. Будто тебе предложили всего десять франков за ночь!

Ви сама от себя такого не ожидала, но от услышанного лицо у неё вышло настолько кровожадным, что фельдфебель, если бы остался жив, немедленно попросил бы пристрелить его ещё раз.

Кокс щёлкнул фотоаппаратом. И ещё раз.

– Джин! Напечатаешь крупно и повесишь в старости на стену в гостиной, чтобы внуки даже не думали спорить с бабушкой и отказываться есть манную кашу, – Кокс снова произнёс какую-то австралийскую ахинею, решила Вирджиния.

И почему-то именно в этот момент Ви посмотрела на Кокса длинным, тягучим взглядом и подумала, что день, кажется, не настолько и плох.

Глава 7

Между линиями фронта

18 мая 1940 года. Сарай на безлюдной ферме, где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Она прижалась к нему всем телом и даже по-хозяйски закинула на него ногу, устроившись как кошка – разве что не начала мурлыкать. Хотя, возможно, и мурлыкала, просто Кокс этого уже не слышал, проваливаясь в мягкую дремоту после такого активного дня и ещё более активного вечера. Ночь была тёплой, сено пахло летом и чем-то давно забытым, а где-то внизу, под крышей, мир тихо делал вид, что войны в нём нет.

– Иногда я просто уверена, что ты не австралиец, Кокс, – протянула она тягучим голосом.

Лёха вздрогнул и вывалился из сладкой полудрёмы, как человек, которого внезапно позвали по имени в пустом зале.

Они устроились на ночлег на заброшенной ферме. Мотоцикл спрятали внизу, в сене, сами забрались наверх, под балки, где даже страхи звучали тише.

– Конечно! Я же эльф!

– Ослик ты ушастый, а не эльф! Мне кажется, ты мог быть финном… Хотя нет, они слишком медленные для тебя. Точно! Ты, Кокс, русский! Признавайся!

– Конечно, я русский, но почему? – поинтересовался Лёха, ошарашенный такой извращённой логикой сознания, приведшей, тем не менее, к правильному результату. Он уставился в темноту так, будто она могла дать ответ.

– А я была на Зимней войне. Сначала у финнов, а потом и у Советов. У них, также как у тебя, тараканы в голове. И они вешают макароны на уши!

– Лапшу вешают на уши.

– Да, да! Такие макароны, плоские… – радостно продолжила она. – И ещё у них есть загадки: Они строят домики без окон и дверей. И это… суют корнишоны в задницу. Угадай зачем?

– Корнишоны?.. В заднице? – Лёха окончательно проснулся и приподнялся на локте.

Он на секунду задумался и вдруг заржал как конь. Сна уже не было ни в одном глазу.

– Подожди… «Без окон, без дверей – полна ж***па огурцов»?

– Ну вот! Я так и говорю! – обрадовалась она. – А ещё они туда отвёртку засовывают! Зачем, Коксик, а?

– Шило в жопе, – фыркнул Лёха, давясь смехом. – Чтобы сидеть было трудно.

Она торжествующе кивнула.

– Вот! Я же говорю – ты русский! У тебя тоже шило в жопе! – она сделала паузу, подбирая слово, – В тебе есть…безбашенность. И полное отсутствие страха. И тупое упрямство.

– Слабоумие и отвага? – осторожно подсказал Лёха.

Она тихо рассмеялась и кивнула, прижимаясь крепче.

– Вот. Именно. Ты смелый, но глупый. Глупый, как ребёнок.

– Это комплимент или диагноз? – вздохнул он.

– Это наблюдение, – ответила она, зевая. – Но, если честно, мне с тобой почему-то спокойно.

Штирлиц как никогда был близок к провалу – не иначе за ним тащились лямки парашюта, иронично подумал Лёха, но не стал ничего говорить вслух. Он нежно чмокнул её в нос, аккуратно поправил сено под её нежной попой и подумал, что иногда случайные наблюдения оказываются самыми точными.

18 мая 1940 года, замок Шлосс-Дик, район Гревенблох, земля Северный Рейн – Вестфалия, Германия.

В штабе 8-го авиационного корпуса было душно, пахло табаком, картами и аккуратно сдерживаемым торжеством. Карта Франции на стене уже напоминала не стратегический документ, а плохо залеченный синяк – крупные синие стрелки перекрывали небольшие красные без всякого стыда.

Генерал авиации Вольфрам фон Рихтгоффен, двоюродный брат аса Первой мировой войны Манфреда фон Рихтгоффена, а ныне командующий 8-м авиационным корпусом Люфтваффе, стоял у стола, сложив руки за спиной, и удовлетворённо смотрел в окно на разившееся вокруг озеро и улыбался. Франция наконец начала выглядеть так, как ей и полагалось – в немецкой транскрипции.

– Бедняга Мёльдерс, – вздохнул начальник штаба, оберстлейтенант Герман Похер, сухой и точный офицер, отвечавший за всю оперативную механику корпуса в этой войне, листая бумаги. – Вы же слышали его прозвище в эскадрилье – хер-генерал?

Рихтгоффен не обернулся.

– Если это снова что-то непечатное, я предпочту не знать.

– Он Vati. («Папаша», нем.), – добавил начальник штаба почти с нежностью.

Рихтгоффен хмыкнул.

– Хер Генерал, – осторожно продолжил штабист, – Три разбитых самолёта за три дня, А теперь ещё и травма головы. Похоже, контузия.

– Контузия? – Рихтгоффен наконец повернулся.

– Врачи хотели оставить его на неделю в госпитале, без полётов, потом – врачебная комиссия… – штабист сделал паузу. – Но он сбежал в часть.

– Конечно, сбежал. От наших врачей кто хочешь сбежит, теряя тапки. – спокойно сказал Рихтгоффен. – И потом это же Мёльдерс. Даже если его запереть в госпитале, он начнёт сбивать самолёты плевками из окна палаты.

Начальник штаба кашлянул.

– Возможно, разумно временно перевести его на более спокойную работу. Например… в бомбардировщики.

Рихтгоффен медленно поднял бровь.

– Вы предлагаете пересадить его на летающую лопату? – он даже не скрывал удивления. – на Heinkel сто одиннадцатый? Это жестоко и несправедливо.

– Я лишь предположил…

– У него уже девять подтверждённых побед, – перебил Рихтгоффен. – Семь британских и две французских. И это мы не считаем его испанский вояж. И Железным крестом первого класса, – он снова прошелся к окну и вгляделся в другой берег озера, – кого попало не награждают.

Начальник штаба осторожно улыбнулся.

– Дадим ему десять дней, – отрезал Рихтгоффен. – Если за это время он не разобьёт всё, что у нас летает, – будем считать, что он выздоровел.

К 27 мая 1940 года Вернер Мёльдерс довёл личный счёт до двадцати сбитых французских и британских самолётов и стал первым лётчиком Люфтваффе, награждённым Рыцарским крестом.

В штабе это сочли убедительным медицинским заключением.

18 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Утро началось с простой и несколько нервической мысли, до которой Лёха дошёл не сразу, а с тем особым запозданием, с каким доходят самые очевидные вещи.

– До тебя всё доходит, как до жирафа! – констатировала Вирджиния, уперев руки в бока.

– Как до страуса! – машинально возразил задумавшийся Лёха. – У нас нет жирафов, а вот страусов сколько угодно.

И было с чего.

Объяснять человеку, как стрелять из пулемёта, оказалось куда сложнее, чем стрелять из него самому. Особенно если этот человек смотрит на оружие с выражением настороженного недоверия, словно на крупное, потенциально опасное и злопамятное животное.

Ви сидела в коляске, нервно сжав MG-34 обеими руками, и держала его так, будто он мог в любой момент ожить, огрызнуться и укусить.

– Ну что ты, маленький, давай, не упрямься… – к полному изумлению Лёхи шептала молодая женщина, пытаясь передёрнуть затвор.

– Сначала предохранитель. Потом затвор. Предохранитель! Затвор! И короткая очередь. Короткая. Не жми на курок, как будто тебе должны денег и не отдают.

– А он громкий? – с сомнением уточнила Ви, не сводя глаз с пулемёта.

Наш герой тяжело вздохнул.

Когда дело дошло до практики, они нашли пустое поле, зарядили в ленту пять патронов – и тут внезапно выяснилось, что перед каждым нажатием на спуск Ви инстинктивно, но с поразительным усердием зажмуривается, словно собирается шагнуть с вышки прямо в холодную воду.

Пулемёт, впрочем, вёл себя именно так, как и следовало ожидать от инженерного детища сумрачного тевтонского гения. Безупречно, хладнокровно и с полным равнодушием к человеческим нервам, которое отличает хорошо сделанную немецкую машину. В какой французский пейзаж улетели немецкие пули, можно было только гадать.

Затем они попробовали женское руление мотоцикла с коляской.

Немецкие военные полицаи поделились с ними стандартным армейским мотоциклом BMW R12 – суровым, угловатым и совершенно не подготовленным к встрече с женской логикой эмансипированной журналистки. В прошлой жизни Лёха был байкером, гонял и на «спортах», а, повзрослев, и на чопперах, но ручка коробки передач справа от бака, почти как у автомобиля, озадачила даже его.

– Давай, зайка, катнёмся. Себя показать, на других посмотреть, – с удовольствием продекларировал наш герой, в первый раз залезая в коляску.

И тут его поджидал облом. Себя показать – этого выходило с избытком, а вот на других посмотреть он попросту не успевал, хватаясь за борта коляски.

Если с машиной Ви управлялась уверенно и почти красиво – и даже на вопрос, почему здесь три педали при наличии у неё всего двух ног, она каким-то образом нашла для себя исчерпывающий ответ, – то мотоцикл оказался существом капризным, обидчивым и склонным к внезапным истерикам.

Он дёргался, глох, тянул в сторону и, казалось, готовился угробить наглых наездников при первой же возможности.

– Ну как, сексуально я веду? – поинтересовалась Ви и для удобства задрала юбку, демонстрируя симпатичные коленки.

– Я три раза кончил и один раз чуть не обо***рался, – в сердцах ответил байкер из будущего, вцепившись в бортик коляски.

Ви дулась минут десять, пыхтя, как паровоз под парами, и за это время успела трижды уехать в кювет, один раз почти перевернуться, многократно посетить колючие кусты – почему-то исключительно со стороны коляски – и даже один раз уверенно выбрать правильную передачу.

Выбор оказался сложным и при этом крайне неоднозначным.

Либо она стреляет без огонька. Либо рулит с огоньком.

В итоге Лёха убедил себя, что стреляет она всё таки лучше, чем рулит мотоциклом. Точнее, и то и другое она делала примерно одинаково хреново, но зажмуривать глаза при стрельбе Лёхе показалось несколько более безопасным занятием, чем при вождении мотоцикла.

Наш герой проверил углы обстрела и, убедившись, что быть перепиленным очередью прямо сейчас ему не грозит, запрыгнул в седло БМВ и взялся за руль.

Ви снова устроилась в коляске и, обиженно поглаживая пулемёт, обращаясь с ним теперь почти ласково, как с кошкой, которая шипит и царапается в ответ.

Он нацепил на них плащи фельджандармов, повесил на шеи бляхи и водрузил на головы каски. Правда, тёмные кудри Ви упрямо лезли из-под стали во все стороны, придавая новоиспечённому воину вид одновременно грозный и подозрительно двусмысленный.

Лёха посмотрел на солнце, прикинул направление и выбрал направление – куда-то на юг.

Дорога вилась перед ними, будто нарочно стараясь обойти каждое поле по отдельности и несколько раз, ни одно не обделив вниманием. Иногда она закручивалась такими петлями, что Лёхе начинало казаться, будто они ездят по одному и тому же месту, просто каждый раз под новым углом и со слегка изменёнными декорациями.

Минут через тридцать, посрамив Коперника, Лёха уже был уверен, что это солнце крутится вокруг него.

18 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

В какой-то момент кусты впереди внезапно разошлись в стороны, и они резко выкатились на берег узкой речушки, прямо к небольшому деревянному мостику.

И тут стало по-настоящему весело.

Навстречу им медленно, важно и неторопливо ползла короткая колонна немецких бензовозов.

– Это куда же нас занесло… – мелькнула в голове попаданца крайне несвоевременная мысль.

Три здоровенные машины шли одна за другой. Первая уже почти миновала мост, вторая пыхтела ровно на его середине, а третья только подкатывалась к настилу, поскрипывая и покряхтывая, как сытый зверь.

– Тихо. Сидим и делаем важный вид, – прохрипел Лёха пересохшим от стресса горлом и, подгазовывая, аккуратно съехал с узкой дороги на полянку перед мостом в попытке пропустить немецкую колонну.

Он развернул мотоцикл, привстал и важно махнул рукой, мол – проезжайте.

Но, видимо, судьбе сегодня было скучно, или колонна заправщиков тоже плутала по этому французскому пасторальному пейзажу.

Передняя машина вдруг фыркнула, качнулась и встала, клюнув носом. Из кабины выбрался офицер, радостно улыбаясь, что-то закричал и, размахивая руками, бодро зашагал в сторону мотоцикла самозванцев.

– Ты по-немецки говоришь? – шёпотом спросил Лёха, не поворачивая головы.

– Н-н-не-е-т… – донёсся из коляски ответ, полный концентрированного ужаса.

Лёха выдохнул и выдал всё, что пришло в голову на немецком языке.

– Найн! Цурюк! Шнеллен зи форвадрс!

Офицер остановился, моргнул и недоверчиво уставился на него.

– Вас? Вохин?

– Гитлер капут! – автоматически ляпнул Лёха и тут же мысленно прикусил себе язык уже на середине фразы.

В этот самый момент из коляски раздался странный, тонкий писк – где-то на уровне ультразвука, – сопровождаемый металлическим лязгом.

Пулемётная очередь рванула вверх, ловко распотрошив несколько ворон на ветках дерева у моста, затем метнулась вправо и упёрлась в замыкающий бензовоз. Машина вспухла, словно надутая изнутри, и взорвалась, превратившись в огненный факел.

Затем трасса прошла почти над самой землёй, перечеркнула второй бензовоз от бочки до кабины, и тот расцвёл оранжево-чёрным грибом. Потом очередь почему-то снова взмыла вверх, на секунду уставилась в небо, словно задумавшись, и с деловой точностью вошла в кабину первой машины, превращая её в аккуратный дуршлаг.

Звук двойного взрыва дошёл до участников представления с опозданием.