Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Он получил Кокса и Роже утром 16 мая.

С формулировкой «временно», «в интересах сухопутных войск» и без каких-либо обещаний. Всего два самолёта. Почти жест доброй воли.

Но сейчас для де Голля это было, как глоток воды для умирающего от жажды.

16 мая 1940 года. Аэродром Прюне около города Реймс, Шампань, Франция.

Одним из по-настоящему удивительных качеств Роже было умение заводить друзей. Про просто знакомых, про полезные контакты и про временных собутыльников даже говорить было бессмысленно – ими для Роже являлась вся Франция. А вот способность становиться своим – быстро, естественно и как будто без малейшего усилия – надо было уметь.

Ещё две минуты назад незнакомые лётчики стояли в очереди на раздачу, гремели подносами и хмуро поглядывали друг на друга из-под пилоток, а теперь Роже уже сидел с ними за столом, размахивал ложкой и с увлечением обсуждал тонкости пилотирования «Кёртисов» и драки с «сто девятыми», словно летал с ними всю жизнь и делил не один аэродром, а минимум несколько лет совместных пьянок.

Так Лёха и узнал, что под Реймс перебросили звено из четырёх «Кёртисов» из группы GC II/4 – с эмблемой красного чёрта, скачущего на жёлтой метле. Эмблему Роже одобрил сразу и безоговорочно, заявив, что метла в заднице – вещь необходимая для любого пилота, да и цвет подобран со вкусом, ровно под цвет выхлопа после гастрономических излишеств.

Оказалось также, что вопли де Голля всё-таки имели какой-то вес. Пусть не самый великий, но вполне ощутимый. Небо над его танковой дивизией теперь охраняли целых шесть истребителей – четверо из «чертей» и Лёха с Роже.

По французским меркам – почти роскошь. К тому же ему пообещали прислать ещё целую эскадрилью «Моранов» 406-х, как только найдут, где они вообще находятся и в каком состоянии.

Роже, естественно, радостно поприветствовал коллег:

– Привет чертям! Ну как там, ваши задницы всё ещё полируют деревяшку и пыхтят жёлтым выхлопом?

Лёха был уверен, что Роже прибьют прямо у раздачи. Он бы сам не сомневаясь использовал бы поднос. Но вместо этого лётчики заржали так, что официантки в симпатичных передниках вздрогнули и неодобрительно покрутили попами, и немедленно отвесили ответную любезность – про глухого папуаса в перьях, который путает педали с маракасами.

После этого разговор окончательно перешёл в дружескую фазу.

– Константин Розанов, – представился невысокий, крепкий, улыбчивый парень, выглядевший старшим в компании, протягивая руку.

Лёха аж замер на долю секунды.

– Ты русский? – спросил он, с трудом подавив желание автоматически перейти на родной язык.

Розанов улыбнулся шире, как человек, который этот вопрос слышит не в первый и, подозревает, не в последний раз.

– Смотря кто спрашивает, – ответил он. – За столом – француз. В кабине – лётчик. А вообще… мои родители уехали из России после революции.

– Привет! Как дела! Кушай не обляпайся! – не удержался Лёха, имитируя акцент, которого у него отродясь не было.

– Спасибо, и вам того же, – ответил Константин по-русски, улыбаясь привычно вежливо.

Помимо Константина Розанова в звене оказались три чеха – из тех, кому немцы весной тридцать девятого просто запретили летать. Чехословакия стала протекторатом Германии, её авиация исчезла – аэродромы заняли, самолёты забрали, а пилотам вежливо сообщили, что их служба окончена. Те, кто не смирился, уехали – и вот теперь они снова встретились с немцами. Уже в небе Франции.

Лёха оглядел стол, прищурился и хмыкнул:

– Ну ты посмотри, Роже… Русский, три чеха и австралиец. Весь интернационал собрался, чтобы защищать твою прекрасную Францию.

Разговор сам собой съехал с еды на войну, а с войны – на самолёты. Это происходило всегда одинаково и неизбежно, как скатывание шарика по наклонной плоскости. Немцы, манёвры, кто где кого видел, кто откуда ушёл, у кого мотор зачихал не вовремя, и как немец – наоборот, тянул, как проклятый.

– Что, и сбитые есть? – с интересом спросил Ян, чех из команды Розанова, с тем уважительным сомнением, которое быстро лечится участием в боях.

Роже приосанился, неторопливо окинул коллег взглядом – как врач-гинеколог пациента перед шокирующей новостью – и ответил с лёгкой, почти ленивой гордостью:

– У меня то всего четыре. «Юнкерс» восемьдесят седьмой, «Дорнье»… и пара «мессеров».

– Четыре? – не веря переспросил второй чех, имени которого Лёха не расслышал.

Роже выдержал театральную паузу и добавил, уже совсем буднично:

– Мне просто везёт на бошей.

В столовой на несколько секунд воцарилась уважительная тишина. Лёха напихал полный рот еды в надежде, что Роже не станет хвастаться его успехами на ниве истребления фрицев.

И тут кто-то из гостей, с невинным видом, но с блеском в глазах, ткнул Розанова локтем:

– Да уж, господа. Зато среди нас тоже есть известный лётчик. Человек, который сбил «мессершмитт» без единого патрона.

Столовая взорвалась смехом.

Розанов рассмеялся вместе со всеми – легко, без малейшей попытки отмахнуться или сделать вид, что это глупость. Наоборот, он поставил кружку, устроился поудобнее и кивнул, словно соглашаясь с обвинением.

– Было дело, – сказал он спокойно. – У меня всего двое официальных сбитых, а на «мессере» я просто летал. Формально я его не сбивал. Я его… уронил.

И, не торопясь, начал рассказывать.

Оказалось, что впервые Розанов сел за штурвал «мессершмитта» ещё в Испании, в самом начале тридцать восьмого. Тогда республиканцам в руки угодил редкий подарок судьбы – «сто девятый» в версии B: свежий, целый и почти не успевший обидеться на жизнь и войну.

Лёха слушал и чувствовал, как в голове начинает выстраиваться цепочка – неровная, упрямая, будто старая шестерёнка, простоявшая без дела и вдруг решившая провернуться.

Испания. Тридцать восьмой. «Сто девятые». Он быстро прикинул даты, перебрал в памяти аэродромы, лица, разговоры, запах пыли и бензина – и понял что, они не могли пересечься. Никак. Он покинул Испанию ещё в ноябре тридцать седьмого, задолго до того, как Розанов сел в немецкую машину.

Общее небо оказалось разнесено по времени.

– А советских лётчиков ты там видел? – всё-таки спросил он, осторожно, будто боялся спугнуть собственные мысли.

Розанов кивнул сразу, даже не задумываясь, и начал перечислять – спокойно, уверенно, словно называл фамилии давних соседей по лестничной площадке. Имена, фамилии, места и прозвища.

И с каждой фамилией Лёха ловил чувство далёкой Родины.

Выходило просто и странно одновременно. Они с Розановым не летали вместе, но ходили по одним и тем же воздушным тропам. В разные месяцы.

– Значит, мимо… – пробормотал он скорее себе, чем собеседнику.

Розанов откинулся на спинку стула, взял кружку, покрутил её в руках и сказал с видом человека, который сейчас расскажет глупость, но глупость проверенную и потому особенно ценную.

– История началась с того, что один очень аккуратный австрийский обер-фельдфебель потерялся и решил, что Страсбург – это Германия.

Он сделал паузу, посмотрел по сторонам и продолжил, уже с удовольствием.

– Сел он, значит, прямо на наш аэродром. Спокойно и красиво. Вылез из кабины, огляделся… и тут до него начало доходить, что форма вокруг какая-то не та, и язык слишком вежливый.

– И что? – не выдержал Роже.

– А что с ним сделаешь, – пожал плечами Розанов. – Вежливо побили его немного, потом арестовали конечно. И тут французское командование вдруг осознало, что судьба подкинула нам очень хороший, редкий и совершенно бесплатный подарок.

Он наклонился вперёд.

– Решили испытать «сто девятый». А кто у нас уже летал на «мессере»? Правильно. Русский эмигрант с репутацией испытателя и излишней любовью к фигурам высшего пилотажа. То есть я.

– Ну конечно, – хмыкнул кто-то.

– Вызывают меня срочно, – продолжил Розанов. – Слетаешь в Страсбург, заберёшь «сто девятый» и перегонишь в Орлеан. С сопровождением. Война всё-таки.

Он развёл руками.

– Я прилетаю с ведомым на «Кёртисах». Немец стоит, блестит, как новая зажигалка. Совсем другой самолет, по сравнению с испанским. Сел я, осмотрелся, завёл – песня, а не мотор.

В столовой уже смеялись, но Розанов поднял палец.

– Вот тут предусмотрительность французского командования в сочетании с русским разгильдяйством и сыграла шутку. Подлетаем к аэродрому Орлеана, почти дома. Думаю: ну грех же не показать французской публике, как на этом летают культурные люди. И сделал пару бочек. Для души.

– Сбили? – осторожно спросил Лёха.

– Одну. Вторую. – кивнул Розанов. – А на третьей либо я что-то не так заложил, либо мой ведомый Баптизэ решил, что мы репетируем воздушный балет без предупреждения.,

Он изобразил руками что-то неопределённое.

– В общем, его «Кертис» аккуратно, с французской вежливостью и американской настойчивостью, прошёлся винтом ровно по хвосту моего «мессера». Как бритвой. Чик – и всё. Больше не мальчик.

– И? – уже хором.

– А что «и»? – усмехнулся Розанов. – Самолёт сразу понял, что без хвоста он больше не самолёт. А я понял, что парашют – самое прекрасное изобретение человечества.

Он сделал глоток и подвёл итог совершенно спокойно:

– Я так и написал в отчёте – «сто девятый» плохо летает без хвостового оперения!

И тут над аэродромом, уже в который раз завыла сирена. Судорожно проглотив свой стакан кофе, Лёха вскочил и вместе со всеми рванул к стоянкам самолетов.

16 мая 1940 года, штаб 4-й бронетанковой дивизияи, пригороды Сиссон, 35 км от города Реймс, Шампань, Франция.

Первый день контрудара дал надежду. Танки де Голля ворвались в немецкие тылы, мяли колонны снабжения, жгли грузовики, заставляя противника сбавить шаг и впервые оглянуться. Он видел это почти физически – как аккуратный немецкий порядок вдруг дал трещину. Немного. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы понять: удар попал.

Лётчики работали без пафоса и без отдыха. Они летали по очереди. Пока один стоял у стола и превращал увиденное в неровные карандашные линии на карте, второй «Кёртис» уже грел мотор и выкатывался на старт. Двигатель набирал голос, самолёт уходил вверх – и танкисты внизу снова обретали глаза. Пусть ненадолго, пусть с риском, но не вслепую.

Де Голль звонил сам. Брал трубку и требовал соединения, словно стараясь докричаться до разума сквозь этот гул фронта.

Он говорил спокойно, почти сухо, но за этой сдержанностью чувствовалась напряжённая уверенность человека, который знает: сейчас или никогда. Удар получился. Немцы притормозили. Их колонны рвутся, тылы горят, темп сбит. Это не победа – но это шанс. Реальный шанс спасти окружаемые войска в Бельгии.

– Мне нужны подкрепления, – говорил он в трубку. – Не завтра. Сейчас. И авиация прежде всего. Танки без воздуха – это мишени. С воздухом – это кулак.

В штабах сидели не идиоты и не предатели. В штабах не саботировали – там не управляли. Просьбы де Голля тонула в бардаке приказов, запаздывающих донесений и сил, которые на карте ещё были, а в реальности уже нет. Всё, что могло стрелять и летать, уже стреляло и летало где-то ещё.

Де Голль слушал, сжимая трубку так, будто мог передать через неё вес своих слов.

– Если мы сейчас не ударим всем, что есть, – сказал он напоследок, – потом бить будет уже некуда. Они уйдут к морю и отрежут наши и британские лучшие силы.

Он положил трубку и на секунду задержал руку, будто надеялся, что аппарат передумает и зазвонит сам. Но телефон молчал. А значит, оставалось одно – держаться тем, что было, и выжимать из этого максимальное.

На второй день надежда стала тяжелее. Немцы быстро начали отвечать. Подтянули пехоту, выставили противотанковые орудия, включили авиацию уже не эпизодами, а организованной массой. Танки шли вперёд не в пустоту, а в плотное, продуманное сопротивление. Потери росли. Машины останавливались не только от попаданий – металл уставал вместе с людьми.

А на третий день иллюзий не осталось.

Танки напоролись на «восемьдесят восьмые».

Де Голль понял это почти сразу. По характеру потерь. По тому, как тяжёлые B1 bis, ещё вчера державшие попадания немецких «колотушек», теперь загорались с первого выстрела. По дистанции, с которой их отстреливали, и по холодной, спокойной точности огня. Восемьдесят восемь миллиметров – зенитки, поставленные на прямую наводку, – вынесли французскую надежду на победу. Немцы вытащили на стол очень дорогие игрушки, всё, что у них было, и сыграли этой картой без суеты и без ошибок.

Глава 5

Спасительный зонтик посреди войны

17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Вирджиния – американская корреспондентка во Франции – сидела на капоте своего маленького кабриолета, голубого «Пежо», и плакала. Тридцать… нет, одёрнула она себя, до августа ещё далеко. Двадцать девять. Она размазывала слёзы по щекам, не замечая, как вместе с ними размазывает грязь и моторное масло, оставляя на лице забавные, почти боевые полосы.

Родившись в далёком американском Вермонте, у самой канадской границы, она с детства знала, кем станет. Не женой, не украшением гостиной и не примечанием к чьей-то биографии – журналисткой. Известной. Настоящей. И популярной!

Колонки о моде, любви и обществе появились почти сразу, словно сами нашли её. Они были лёгкими, остроумными, имели успех – и именно поэтому очень скоро начали душить. Слишком много шёлка, слишком много улыбок и слишком мало жизни.

Военная Европа манила её сильнее любых праздничных мероприятий и светских салонов. Там история происходила не на страницах, а вживую – громко, грязно и без разрешения. И она поехала. Она помчалась.

Испания стала первой – шумной и радостной, жестокой и двуличной, где она умудрилась побывать по обе стороны фронта. Чехословакия – уже треснувшая изнутри. Немецкие колонны техники на дорогах, марширующие солдаты, аккуратные флаги на зданиях и лица чехов, которые понимали, что всё уже решено.

С ней даже случилась ледяная Финляндия и большевистская Россия во время Зимней войны, где мороз резал кожу до крови и выжимал слёзы из глаз.

Маленькая синяя машина умерла не сразу. Сначала она закашлялась, как простуженный курильщик, потом дёрнулась ещё раз и, выбрав перекрёсток между двумя плотными живыми изгородями, окончательно сдалась.

– Прекрасно, – сказала Ви в пустоту.

Дорога была узкая, пыльная, зажатая между зеленью так плотно, будто кто-то специально не хотел, чтобы по ней ездили. Ни домов, ни людей, ни даже нормального горизонта – только зелёные стены и небо сверху.

Ви вылезла, хлопнула дверцей и, не теряя достоинства, полезла под капот.

– Все женщины так делают, – сообщила она мотору по-французски и вытерла ладони о штаны.

Наверное, это были какие-то другие женщины или какие-то другие моторы, подумала Ви, выпрямляясь и с подозрением глядя на внутренности капота. Американская женщина и французский мотор, как выяснилось, оказались существами принципиально несовместимыми. В итоге мотор обиженно молчал, Ви злилась, а перекрёсток между двумя изгородями превращался в их общее поле битвы, где каждый остался при своём мнении и без малейшего желания идти навстречу.

Она видела слишком многое и слишком близко, чтобы теперь разрыдаться из-за сломанной машины, – и всё же сидела и плакала, удивляясь самой себе.

Посреди каких-то жутких кустов. В её любимой Франции.

Бокаж. Какое отвратительное французское слово! Это были не просто кусты – это плотные, старые живые изгороди, высотой с человеческий рост, а то и выше. Зелёные стены, скрадывающие звук, взгляд и направление. Пытаясь пробраться ближе к фронту, она несколько раз свернула не туда – как выяснилось, французская карта врала отчаянно и бессовестно. Теперь, в придачу ко всему, машина заглохла в какой-то дыре французского человечества, куда, казалось, не заглядывал даже здравый смысл.

Вирджиния шмыгнула носом, сердито вытерла лицо тыльной стороной ладони, отчего любой американский индеец умер бы от зависти к её раскраске, встала прямо на капот и уставилась в небо сквозь полоску между изгородями.

И в этот момент над ней пронеслись самолёты.

17 мая 1940 года. Лётное поле где-то под Реймсом, Шампань, Франция.

Их перекинули на запасной аэродром, хотя аэродромом Лёха не назвал бы это место ни при каких условиях – даже если бы ему за это пообещали отпуск, личную красотку и запотевший бокал мартини.

Хотя насчёт красотки он на секунду задумался и понял, что уверенности тут нет совсем. За бокал мартини и женскую красоту, пожалуй, согласился бы изрядно покривить душой. Пусть они обе будут «маргариты», решил Лёха, потея и таща тяжеленную двадцатилитровую запаянную канистру. Французские канистры были, как и всё французское, тяжёлые, неудобные и протекали – ровно как и вся французская логистика весной сорокового.

На деле же это было просто хорошо вытоптанное поле, несколько палаток, пара грузовиков и устойчивое ощущение, что оказались они здесь по недоразумению.

Обычно «Кёртисы» запускали по-человечески – подавая на двигатель мощный электрический ток от тележки с аккумуляторами, пока четырнадцать цилиндров «Пратт-энд-Уитни» не начинали просыпаться, чихать и нехотя соглашаться с тем, что день всё-таки начался. Здесь же тележки не было. Зато были пусковые рукоятки – по одной с каждой стороны – и твёрдая уверенность начальства, что мускульная сила молодых воинов вполне заменяет электричество.

Лётчики и механики яростно крутили рукоятки, уговаривая мотор ожить, как капризного осла. Работа была адская. Мухи, восторженные и совершенно бессовестные, плясали вокруг вспотевших тел, будто это был праздник, устроенный специально для них. Когда очередной истребитель начинал чихать, кашлять и, наконец, реветь, пилоту приходилось нянчить его, не отходя, пока мотор не выходил на ровный холостой ход. Потом – заклинить тормоза, подложить колодки и выскочив из кабины, бежать помогать запускать следующий. Главное – быстро! Пока первый не передумал и не начал перегреваться из чистого упрямства.

Топливный «склад» оказался штабелем канистр, сложенных с видом стратегического запаса, но без всякой логики. Через полчаса пилоты «Кёртисов» были мокрые насквозь. Пальцы ныли, руки наливались тупой, тяжёлой усталостью. Каждую канистру приходилось тащить метров двести, потом пробивать и аккуратно – насколько это вообще возможно – выливать бензин в воронку.

День стоял душный. Небо было цвета старого брезента и словно придавливало жар к земле, не давая ему никуда деваться. Пары пролитого бензина дрожали над крыльями «Кёртисов», и казалось, что ещё немного – и они тоже начнут взлетать, без всякого разрешения.

Роже получил по шее почти сразу и, как водится, совершенно заслуженно.

Он отошёл от самолёта метров на пять, с тем особым видом человека, который уверен, что уж ему-то можно, вытащил сигарету и щёлкнул зажигалкой – по привычке, не задумываясь, как чихают моторы и чем пахнет воздух вокруг.

Подзатыльник ему прилетел сбоку, короткий и точный, без замаха. Не сильный, но обидный – именно такой, после которого сначала хочется возмутиться, а потом сразу вспомнить, где находишься.

– Ты что, решил ускорить нашу встречу с Создателем? – спокойно поинтересовался механик, убирая руку. – Сразу в небо и без самолётов?

– Мне бы в небо, мне бы в небо! Тут я был, а там я не был! – пропел Лёха в приблизительным переводе на французский и ответил Роже дружеский щелбан.

Роже замер, потом медленно опустил зажигалку и огляделся. Пары бензина дрожали над крыльями, солнце давило сверху, моторы трещали и кашляли, а его сигарета вдруг показалась ему не источником утешения, а предметом массового поражения.

– Па-адумаешь! Я же не кидаю бычок в канистру с бензином, как некоторые Коксы, – тихо сказал он себе под нос, поглядывая на Лёху, но сигарету спрятал обратно.

Пропахшие бензином и потом, с усталостью в плечах, пилоты выруливали на старт второй раз за день. «Кёртисы» медленно тянулись по полю, покачиваясь на неровностях, будто нехотя соглашались снова подниматься в этот душный, давящий воздух. Моторы ревели ровно и зло, как звери, которых разбудили не вовремя, и которые теперь готовы драться. Лёха добавил газ, почувствовал, как самолёт сначала сопротивляется, потом вдруг легко отрывается от земли, и поле, палатки, канистры и бегающие внизу фигуры начинают быстро отступать назад.

Набирая высоту, они легли курсом на Монкорне. Земля внизу расползалась лоскутным одеялом: дороги-коридоры между зелёными стенами бокажа, тёмные пятна деревень, пыльные шрамы от прошедших колонн. Небо впереди висело мутное, тяжёлое, цвета старого брезента, будто придавливало собой всё, что под ним летело.

Он поправил ремни, чуть убрал газ и усмехнулся про себя:

– Ничего нового. Каждый раз, одна и та же история!

17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Где-то впереди по дороге, за поворотом, до которого она так и не доехала, начал нарастать неясный гул. Сначала он был похож на далёкий поезд, потом на ветер в проводах, а потом стало ясно – это не земля и не погода, это небо. Она вылезла из машины, подумала секунду и, не найдя ничего выше, уперевшись ладонями в тёплый металл, залезла и встала прямо на капот чтобы хоть что-нибудь увидеть поверх проклятых кустов.

И увидела.

Километрах в пяти или шести, как раз там, куда дорога упрямо уходила между полями, в небе крутилась карусель. Шесть французских самолётов – толстеньких, с круглыми капотами, словно с их детства еды всегда было вдоволь, – пытались не потеряться среди серых худых фигур с чёрными крестами. Немцев было много, слишком много для спокойного взгляда. Она начала считать и сбилась на двенадцати. Самолёты носились и ревели, выделывая в небе захватывающие дыхание фигуры.

– Вирджиния, наверное, немцев может быть и больше, – подумала она, – Просто Ви! – оборвала она себя, так в детстве звала её мама-француженка.

Строй распался, но немцы давили числом, как стая борзых вокруг пары кабанов.

Она задрала голову, прикусила губу и сжала пальцы так, что побелели костяшки. Болела за своих – даже не задумываясь, почему они вдруг стали своими.

Один из зелёно-пёстрых французов дёрнулся, потянул за собой грязную струю дыма и, словно споткнувшись о воздух, пошёл вниз. Потом за хвостом у него вспыхнул оранжево-чёрный шлейф – резко, сразу, – и где-то далеко, за линией полей, небо хлопнуло глухим взрывом. Гул на секунду стал ниже, тяжелее.

Почти сразу следом один из серых тоже вспыхнул, превратившись в огненный факел. Он падал быстро и некрасиво, вращаясь, будто сам не понимал, что с ним происходит. Она даже выдохнуть не успела, только сжала пальцы ещё сильнее.

Бой постепенно смещался ближе к ней.

То, что секунду назад было далёким и почти игрушечным, вдруг навалилось сверху всей массой. Самолёты ревели прямо над ней – так низко, что казалось, ещё немного, и крылом срежут воздух над самой головой. Моторы стонали, в небе замелькали вспышки, короткие и злые, трассы прошивали воздух, и казалось, что стреляют не куда-то вдаль, а прямо в неё – в эту дорогу, в этот капот, на котором она стоит, забыв про осторожность.

Воздух дрожал. Всё вокруг дрожало. Даже земля, казалось, притихла и втянула голову в плечи.

Она машинально достала фотоаппарат и приготовилась сделать кадр. Но самолёты носились слишком быстро, и она не была уверена, что стоит тратить плёнку. И только тогда поняла, что улыбается – нервно, глупо, почти по-детски. Потому что небо жило своей страшной, громкой жизнью, и она вдруг оказалась прямо под ним.

17 мая 1940 года. Небо где-то в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Идя в набор высоты за четвёркой Розанова, Лёха на секунду выпал из строя – не из боевого, конечно, а из мыслительного. В голову, как назло, полезла прекрасная Франция. Чудесная и чужая страна, где ездят не по нашей, нормальной – австралийской, мысленно поржал Лёха, – стороне дороги, а по какой-то подозрительно неправильной. Где вино пьют в любое время суток, не испытывая ни малейшего стыда, и где секс – не отвлечённая философская категория, а вполне вероятное продолжение ужина. Иногда даже до или вместо десерта.

Французы, как всем известно, если не изобрели страсть, то, по крайней мере, именно они запустили её в большой мир красиво. А уж бюстгальтер точно придумали они – чтобы было что снимать. Этот вопрос, к слову, регулярно всплывал в лётной столовой и вызывал жаркие споры. Одни утверждали, что застёжка поддаётся одной рукой после небольшой тренировки и пары бокалов. Другие мрачно клялись, что сталкивались с такими образцами инженерной мысли, которые не открывались даже при участии обеих рук, зубов и плоскогубцев, и тогда приходилось пользоваться предметом прямо в оригинальной упаковке.

Джин бюстгальтеров не носила вовсе.

Лёха машинально усмехнулся, но тут же отогнал воспоминание – заманчивое, тёплое и совершенно неуместное на высоте. Впереди, на фоне бледного неба, начинали проступать точки. Много точек. Слишком много.

– Сука… ни дня без развлечений, – пробормотал он, нажимая тангенту. – «Мессеры». Сто девятые. Выше нас примерно на километр, и до чёрта. Похоже на группу расчистки воздуха.

В шлемофоне хрюкнуло, треснуло, и сквозь помехи прорвался голос Кости:

– Парами набираем высоту. Навстречу.

Шестёрка «Кёртисов» задрала носы и пошла вверх, навстречу серой «мессершмиттовской» туче, которая уже начинала обретать боевую форму и отвратительный смысл.

17 мая 1940 года. Небо где-то в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Вернер Мёльдерс вёл свой штаффель ровно на Монкорне и был, в целом, доволен жизнью. Сегодня им не надо было тащиться рядом с тихоходными бомбардировщиками, изображая из себя нянек с автоматами. Никаких «держать строй», никаких «не вылезать вперед». Их задача была простой и приятной – расчистить небо над фронтом.

Подлые французы, рассуждал Вернер, ухитрились нанести контрудар ровно в тыловое подбрюшье их танкистов. Очень некрасиво с их стороны. Но теперь вся надежда была на них, на истребителей. «Штуки» уже взлетели и обещали быть над фронтом через полчаса. К этому моменту небо должно было стать вежливо пустым и немецким.

Над фронтом появилось самолеты, не больше звена.

– Сюрприз! – подумал про себя Вернер с профессиональным интересом, окидывая взглядом свою группу. – Эти лягушатники собираются принять бой.

Их было меньше. Значительно меньше. И его «мессер» превосходил тупорылые «Кёртисы» почти во всём – в скорости, в пикировании, в вертикали. Разве что в виражах французы ещё могли покрутиться, и Вернер честно это признавал, хотя и без особого уважения.

– Вторая группа, – спокойно сказал он в эфир, – занять выше на пятьсот. Прикрываете сверху.

«Шварм» – тактическая единица Люфтваффе из четырёх истребителей, ушёл вверх, дисциплинированно заняв свою позицию. Через минуту немецкие и французские истребители пронеслись в лобовой атаке, стреляя из всех стволов и небо тут же превратилось в привычный беспорядок, который вежливо называли воздушным боем, а между собой – собачьей свалкой.

Вернер тянул ручку, перекладывался, уходил вверх, переворачивался и стрелял. Стрелял в зелёных «френчей» с тем же чувством, с каким в детстве отстреливал лягушек из рогатки – без злобы, но с искренним увлечением процессом.

Краем глаза он заметил, как верхние с пикирования сбили заходящий в хвост немцу «Кёртис» и снова ушли вверх – аккуратно и быстро. Он испытал укол гордости за действия своих подчиненных. После его очередей один из французов задымил, попробовал свалиться в пике и выйти из боя.

– А в пике от меня не уйти, – злорадно пробормотал Вернер, бросая «мессер» вдогон. Он зажал тангенту – Первая четверка за мной.

Француз, однако, сумел увернуться. Разогнанный на пикировании «мессер» Вернера проскочил на скорости, ушёл вверх, и он, выкручивая шею, видел, как его ведомый заходит в хвост подранку.

И тут снизу резко вынырнул ещё один француз.

Огненные трассы скрестились на его ведомом почти мгновенно. Тот дёрнулся – и без лишних раздумий воткнулся в землю.

Ярость накрыла Вернера горячей, липкой волной.

Дальше он запомнил плохо. Земля и небо менялись местами, как карты в руках шулера, хвосты самолетов мелькали в прицеле. И в какой-то момент его трассеры сошлись на капоте наглого француза, выхватив из него длинный, яркий язык оранжевого пламени.

17 мая 1940 года. Сельские дороги где-то в районе Венси-Рёй-Э-Маньи, пригород Монкорне, Шампань, Франция.

Ви стояла задрав голову и почти перестав дышать.

Снова один из немцев начал дымить и вышел из боя, криво уваливаясь в сторону и постепенно теряясь где-то далеко, за складками местности.

Почти сразу вслед за ним вывалился и француз – весь изрешечённый, казалось, в пробоинах от носа до хвоста, хотя с земли это, конечно, было скорее домыслом, чем видимым фактом. Он тоже попытался вырваться из свалки. На него тут же сверху насели четверо серых, явно решивших, что один француз – слишком хорошая добыча, чтобы отпустить его просто так.

В небе вспыхнули короткие огненные очереди, и гул стал рваным, злым.

Из этой мешанины вдруг откуда-то сверху в резкое пикирование вывалился ещё один упитанный самолёт. Резким рывком он просвистел мимо и вышел из пикирования над самой землёй. Вирджиния даже потеряла его на мгновение из виду. Снизу и почти в упор он расстрелял немца, который уже заходил добивать французского подранка.

Серый самолёт дёрнулся, клюнул носом и вонзился в землю, подняв вдалеке короткий столб пыли. Подбитый француз тем временем исчез – нырнул вниз и пропал за кустами и деревьями, и она отвлеклась, следя взглядом за набирающим высоту самолётом. Осталось неясно, сумел ли подранок уйти или он решил продолжить жизнь в пехоте.

Остальные трое немцев оказались людьми настойчивыми.

Они снова сомкнули адскую карусель вокруг одного-единственного француза. Самолёты постепенно набирали высоту. Оставшийся француз крутился, огрызался огнём, явно не желая облегчать бошам работу, и даже ухитрился подбить одного из немцев – тот вывалился из схватки и исчез за горизонтом, оставляя за собой тонкий дымный след, будто тянул за собой серую нитку. И почти сразу у француза случилось что-то очень страшное. Мотор выплюнул яркую струю огня, а самолёт, будто из чистого упрямства, полез вверх – всё выше и круче, словно надеялся договориться с небом.

В следующее мгновение он перевернулся вверх тормашками; она ясно видела открытую кабину пилота – и из неё вывалилась маленькая чёрная точка.

Прошла секунда.

Вирджиния не заметила, что уже давно задержала дыхание. Судорожно вдохнув, она замерла, неотрывно следя за падающим самолётом и маленькой чёрной точкой.

Над точкой распустился парашют – медленно выползла белая нитка, превратившись в бесформенную запятую в небе. И вот она превратилась в купол, как спасительный зонтик посреди этого безобразия.