Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Потом он поднялся на трибуну.

Речь была короткой. Минут на сорок.

Он говорил о судьбе германской нации, о высокой миссии искусства, о том, что истинная красота обязана служить народу. Немецкому народу. И надо отдать должное – в ораторском искусстве, в умении заводить толпу ему нельзя было отказать. Он умел заставить даже колонны слушать, затаив дыхание.

Собравшаяся публика ловила каждое слово так жадно, будто это были не слова, а откровения Всевышнего.

И вот наконец он повернулся к задрапированным стендам. Зал затаил дыхание. Фюрер вальяжно махнул рукой.

Тяжёлые портьеры плавно соскользнули вниз, открывая жителям рейха доступ к прекрасному.

Рейх затаил дыхание.

Не на мгновение – на несколько долгих, абсолютно неполитических секунд.

Со стендов, из-под трёх разных ведомственных гербов, одинаково спокойно и загадочно, фюреру улыбались.

Три Моны Лизы.

И в этих улыбках было что-то такое, что не смог бы описать ни один искусствовед.

– Ну наша то, лучше всех! – гордо произнес Геринг, улыбаясь шокированному Розенбергу.

16 июня 1945 года. Лувр, центр Парижа.

Забежав изрядно вперёд, мы приоткроем завесу будущего уважаемому читателю.

Сегодня, 16 июня 1945 года, Анри Дюваль, смотритель Лувра, стоял в стороне и улыбался, как умеют улыбаться люди, знающие правду и никому её не собирающиеся рассказывать.

Его Мона Лиза – единственная и неповторимая – вернулась на своё место.

Официально – она была вывезена ещё в августе тридцать девятого. Специальный ящик, печати, замок Шамбор, потом Шовиньи, Монтобан, Монталь. История героическая и полная трагизма. Немцы добрались до «луврской Моны Лизы» в сорок третьем, союзники потом нашли её в шахтах Альтаусзее среди вагонов с похищенным искусством в сорок пятом. Всё логично.

Что лежало в том ящике Лувр будет отказываться коментировать ещё очень долго.

Очень приличная копия. Почти вызывающе хорошая. Работа кого-то из учеников Леонардо – тот же мягкий взгляд, та же полуулыбка, то же обещание тайны. Немцы охотились за ней и в итоге настигли её, обладали ею и затем прятали её. И были совершенно уверены, что владеют сокровищем. Она будет долго висеть в коридоре около кабинета директора под табличкой «Экспонат № 265».

Настощая же работа Леонардо скромно пряталась за криво прибитой полкой в каморке смотрителя в подвалах Лувра.

Анри помнил ту ночь до мелочей.

Пять копий, организованных Мадлен, перестрелка, неммецкие диверсанты, угрожающие оружием. Австралийский лётчик, который умудрился ввязаться в бой в подземельях музея, как будто это была его обычная жизнь. Жан-Поль – тогда ещё семилетний мальчишка – дрожа от возбуждения и страха одновременно, спас лётчика, который в итоге спас картину.

Они нашли тогда Анри почти без сознания.

И потом лётчик заперся в его туалете минут на двадцать. Анри уже всерьёз прикидывал, не стоит ли взяться за револьвер – мало ли что там творится за запертой дверью.

А Лёха в это время, сидя на унитазе на каком-то минус втором уровне истории, заметил, что полка напротив висит как-то подозрительно криво.

Он встал, подтянул штанишки, постарался поправить её, а затем с усилием вообще отодвинул в сторону.

И замер.

Перед ним в нише висела она.

– Простите, мадам, за мой внешний вид, – пробормотал он, стоя в положении, далёком от парадного. – Я как-то не рассчитывал быть представленным вам на столь высоком официальном приёме.

Выйдя, лётчик улыбаясь порекомендовал Анри прибить полку покрепче. В тот же вечер мадам переехала в ещё более далёкие подвалы Лувра.

Теперь она снова висела в своём зале номер 711. Спокойная. Сдержанная. С той самой улыбкой, которая пережила революции, войны и похищения.

Анри смотрел на картину и думал, где же теперь этот сумасшедший лётчик.

Глава 20

Фея летающего домика

26 мая 1940 года. Военный кабинет под Уайтхоллом, центр Лондона, Великобритания.

В подземных залах Военного кабинета под Уайтхоллом, в самом центре Лондона, не было ни окон, ни ветра, однако казалось, что вместе со свежими сводками этот воображаемый ветер сдувает с карт саму Францию. Тусклый электрический свет, карты на стенах и чернила, едва успевающие высыхать, – всё говорило о том, что Францию, а следом и Британию от полного разгрома отделяют всего несколько ударов сердца.

У карты собрались высшие руководители страны, те, кто ещё вчера спорил о том, «кто виноват», а сегодня были вынуждены заняться куда более неприятным вопросом – «что делать?».

Первый морской лорд адмирал сэр Дадли Паунд держал руки сцепленными за спиной и смотрел на узкую полоску побережья возле Дюнкерка так, словно мысленно измерял её линейкой.

Чуть в стороне молча страдал генерал сэр Джон Дилл, начальник Имперского генерального штаба, с видом человека, которому только что сообщили, что его армия превратилась в географический объект. Все триста тысяч человек – с техникой, снаряжением и надеждами. Вся британская сухопутная мощь. Другой у Британии просто не было.

Черчилль слушал. Молча. Сигара роняла пепел прямо на север Франции, словно пытаясь скорректировать линию фронта.

Паунд заговорил первым:

– Флот сможет снять войска с побережья. Не за один рейс и не без потерь. Но если начать немедленно, шанс есть.

Он произнёс это без драматизма – как бухгалтер, сообщающий, что банкротства можно избежать, если быстро толкнуть всё имущество, сдать в рабство персонал и не задавать лишних вопросов.

Рамсей, адмирал, отвечающий за флот в Ла-Манше, добавил:

– Придётся использовать всё, что хоть как-то держится на воде. Эсминцы, транспорты, паромы. Часть придётся реквизировать. Придётся бросить клич и обратиться к владельцам частных судов. Яхты, рыбацкие баркасы – всё, что способно идти по воде, должно идти к Дюнкерку.

В этот момент Британия начала превращаться в морскую коммунальную службу спасения.

– Мы обеспечим прикрытие, – высказался Даудинг из Истребительного командования. – Но каждый самолёт, потерянный во Франции, – это самолёт, которого не будет над Британией. Нам нужны все наши машины тут.

Эта фраза звучала спокойнее, чем требовала ситуация, и именно поэтому была опасно убедительной.

Секретарь бесшумно положил на стол свежую шифровку, генерал Дилл пробежал глазами несколько строк и, не повышая голоса, прочёл:

– Бельгийское командование исчерпало возможности сопротивления, решение о капитуляции принято, официальное объявление возможно в течение нескольких суток.

Северный фланг их войск теперь существовал только на бумаге.

Черчилль медленно стряхнул пепел с сигары и произнёс спокойно, почти устало:

– Значит, завтра у нас будет на одну страну меньше – и на одну проблему больше.

В комнате стало тихо.

В углу сидел лорд Галифакс. Он аккуратно, почти деликатно, напомнил о возможности «прояснить позицию Италии». Все поняли, что речь идёт не о погоде в Риме, а о сепаратной сделке с Гитлером через макаронников.

Черчилль стряхнул пепел с карты на пол.

«Триста тысяч наших солдат. И ещё какое-то количество французов, голландцев, бельгийцев и прочего сброда», – раздражённо подумал он.

Премьер-министр, человек заметной комплекции, кряхтя поднялся со своего места.

– Господа, – произнёс Черчилль, – мы не станем обменивать армию на обещания мистера Гитлера.

Пауза оказалась длиннее и напряжённее, чем хотелось.

– Подготовьте эвакуацию.

Без этих трёхсот тысяч Британия оставалась не героической, а просто безоружной. А оставаться безоружной Британия категорически не планировала.

Конец мая 1940 года. Оружейный магазин «Aux Armes de France», улица Риволи, Париж.

Вывеска висела над дверью с 1888 года – чугунная, литая, с перекрещёнными ружьями и лавровыми ветвями, чуть тронутая парижской ржавчиной. Когда-то она означала надёжность и достаток. Теперь – ещё и упрямство. Хозяин держал торговлю, несмотря ни на что.

Лёха толкнул тяжёлую дубовую дверь. Колокольчик звякнул негромко, но как-то настороженно, будто заранее спрашивал, сюда ли ты пришёл.

Внутри пахло ружейным маслом, кожей и тревогой, замешанной на деньгах.

Помещение тянулось вглубь, как старый ангар, но витрины уже не ломились от изобилия. Стеллажи выглядели аккуратно, но чуть пустовато. Там, где раньше стояли ряды пистолетов, теперь оставались одиночные экземпляры, расставленные так, будто их специально раздвигали, чтобы создать иллюзию богатства.

Патроны лежали в витрине тонкими стопками, по две-три коробки. Раньше здесь стояли целые пирамиды.

Война оружейный бизнес не убила окончательно, но основательно переделала его.

Теперь продавали не всё подряд и не всем подряд.

За прилавком стоял типичный француз: усы стрелочками, пенсне, крахмальный воротничок и взгляд человека, который последние месяцы чаще думает о закрытии, чем о прибыли.

– Добрый день, месье, – сказал он вежливо, но сразу скептически посмотрел на помятую форму. – Чем могу служить?

Лёха подошёл к витрине с пистолетами.

Стекло было вымыто до блеска. Под ним – аккуратный ряд: пара французских MAB, старый «Лебель», даже американский револьвер «Смит энд Вессон», выглядевший здесь как турист без визы.

Лёха достал свой Кольт.

Хозяин прищурился, потом аккуратно взял пистолет, рассмотрел его, положил на прилавок и стал листать толстую книгу учёта.

– Так… так… – пробормотал он. – Да… Это наш. Вот. Отправляли по предписанию месье Кольтмана… Австралия… – Он поднял глаза и выдержал паузу. – Вы Алекс Кокс?

– Он самый.

Настроение хозяина заметно улучшилось.

– Прекрасный экземпляр, месье. Хотите продать? Трудные времена? За такой сейчас пол-Парижа душу бы продало…

– Прикупить и обменять. «Браунинги» у вас есть?

Хозяин даже не сразу ответил. Сначала посмотрел на Лёху внимательнее. Потом – на его форму, следом на Кольт, потом – на саквояж.

– Какие именно, месье? – осторожно уточнил он.

Лёха прищурился:

– Хорошие, новые и за наличные, – усмехнулся наш герой.

Хозяин посмотрел на Лёху уже несколько другими глазами, помолчал секунду и кивнул:

– Подождите, месье.

И исчез за служебной дверью. Его не было минуту, затем вторую. Лёха уже начал подозревать, что его аккуратно забыли, когда хозяин вернулся с кожаным чехлом.

Положил его на прилавок и тихо сказал:

– Это не для витрины.

Внутри лежал Browning HP – тёмный, без показной красоты, очень похожий на его прошлый, утраченный в Китае.

– Бельгийское производство, FN Herstal, тридцать восьмой год. Ещё довоенная партия. Таких почти не осталось, – сказал хозяин уже тише, со вздохом. – Армия выгребает всё подряд. Четыре тысячи франков, месье.

Цена была откровенно жлобская, настоящая военная цена.

Лёха не стал торговаться, решив, что это инвестиции в безопасность от группы немецких и английских спонсоров. Он положил пистолет на прилавок, открыл саквояж и отсчитал требуемую сумму, вызвав удивлённый взгляд хозяина.

Тот на секунду задумался.

– У нас есть ваши данные, месье Кокс, для офицеров и тем более лётчиков можно пойти навстречу, – сказал он и наклонился ближе. – И… для вас, взамен вашего Кольта, я могу добавить патронов. Десять пачек по двадцать штук. Больше – нельзя. Нас очень жёстко проверяют.

Они спустились в подвальный тир. Несколько выстрелов. Потом ещё несколько. Пистолет сидел в руке так, будто его подбирали по слепку ладони. Тринадцать патронов в магазине – это уже разговор. Спуск чистый, отдача ровная. Почти как старый. С табличкой от Ворошилова. На секунду Лёху накрыла ностальгия.

Вернувшись наверх, Лёха выложил ещё и револьвер. Блестящий, слишком аккуратный, почти из другого времени.

Хозяин посмотрел на него укоризненно.

– Мсье… за такой ещё и приплатить придётся.

– Ну подарите кому-нибудь стоящему, – усмехнулся Лёха.

Выходя на улицу Риволи, он подумал, что Париж прекрасен даже в преддверии катастрофы.

26 мая 1940 года. Аэродром недалеко Сен-Мартен-ла-Кампань, 100 км западнее Парижа, Франция.

Бостон заходил на аэродром – травяное поле под Сен-Мартен-ла-Кампань. Колёса коснулись земли, самолёт несколько раз подпрыгнул на неровностях, проскакал по полосе, будто сомневался в решении приземляться именно сюда, и, покачиваясь, зарулил к ангару. И тут выяснилось странное: «Бостонов» здесь больше не было. Оказывалось, что ещё вчера пришёл приказ – машины срочно перебросили километров на сто южнее, под Блевиль.

Сам аэродром, как и всё французское командование авиации – да и, похоже, вся армия – пребывал в состоянии организованного недоразумения. Люди бегали, машины заводились и глохли, приказы носились быстрее самолётов. Собственно, и самолётов пока не было, зато ходили слухи, что сюда перекинут истребители из Нормандии.

– Слышали? В Париже объявили об отстранении пятнадцати генералов. Оказались предателями! И у нас новый главнокомандующий – генерал Максим Вейган. Что говорят в столице? – допытывались техники, узнав, что экипаж только что был под Парижем.

Ничего нового, кроме хаоса и неразберихи из Ле-Бурже, Эмиль с Лёхой сообщить не смогли. О собственных приключениях Лёха распространяться благоразумно не стал, как и о пяти тысячах фунтов – сумме почти астрономической, аккуратно обменянной из франков и спрятавшейся на дне саквояжа.

К удивлению экипажа, их без лишних разговоров заправили.

– Всё равно летать некому. Лишь бы немцам не досталось, – философски заметили интенданты.

А вот накормить не смогли – кухня уже начала свой стратегический бег куда-то на юг.

Слопав по бутерброду и запив это чем пришлось, они снова поднялись в воздух. Через двадцать пять минут Бостон приземлился среди таких же машин на поле под Блевилем – примерно в ста километрах к югу от Парижа.

– Ну что сказать – Блевиль он и есть Блевиль, полный французский Блевиль! – философски заметил Лёха, вылезая на крыло и приготовившись общаться с новым авиационным начальством.

26 мая 1940 года. Аэродром недалеко от городаБлевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.

Жизель Жюнепи хотела в авиацию не из каприза и не ради фотографии в газете. Она просто не видела для себя другой жизни. Ещё в тридцатые годы она получила гражданский диплом пилота и летала с тем спокойствием, с каким другие ходят пешком. Самолёт для неё не был романтикой. Он был её инструментом.

Когда весной 1940 года появился закон, позволявший женщинам вступать в ВВС как вспомогательному персоналу с перспективой стать пилотами, Жизель пришла добровольно защищать свою любимую Францию. В Бордо-Мериньяк её направили на подготовку вместе с Элизабет Лион и Мари-Адель Лейде.

Из троих только Лион смогла пройти по формальным требованиям – транспортная лицензия и сто часов налёта. Жизель налёта не добрала. Закон был новенький, но арифметика – старая. Женщинам в авиации не место.

К штурвалу её не допустили.

Она не хлопнула громко дверью. Она осталась.

Её направили в группу бомбардировочного командования II/19 – переучиваться на новые американские DB-7 «Бостоны» – штурманом. В нос самолёта – к крошечному столику с картами, транспортиром и карандашом. К ветру, поправкам на снос, расчёту времени и высоты. К тем самым цифрам, без которых даже самый смелый пилот летит исключительно в сторону «примерно туда».

Жизель была маленькой, худенькой, почти хрупкой на вид. Чёрная копна непослушных вьющихся волос вечно норовила вырваться наружу, поэтому она стригла их коротко и безжалостно, а остатки упрямо запихивала под шлемофон. В форме и ремнях «Бостона» она казалась ещё меньше, почти ребёнком – но стоило ей открыть карту и начать считать курс, и становилось ясно, что в этой хрупкой фигуре уместилось куда больше твёрдости, чем во многих широкоплечих пилотах.

Она летала с Элизабет Лион. Лион держала ручку управления, Жизель командовала и выдерживала направление. Работали ровно, без сантиментов и без разговоров о правах женщин. В воздухе нет гендерных дискуссий. Там есть высота, курс и остаток топлива.

В тот вылет всё шло как обычно – спокойно и даже скучно, пока снизу вдруг не проснулась немецкая зенитка.

Сначала хлопнуло где-то рядом. Потом ближе. А потом по фюзеляжу простучали осколки, будто самолёт внезапно попал под дождь из гвоздей. «Бостон» дёрнулся, закашлялся мотором и явно дал понять, что ему это развлечение не понравилось. Лион тянула машину домой, как обиженную лошадь – упрямо, осторожно и с уговорами.

Посадка вышла резкой и грубой, и совершенно не в её стиле.

У Лион оказалась рана в плече и сотрясение остатков мозга внутри черепной коробки, как выразился врач-шовинист.

Остался одинокий самолёт с несколькими пробоинами, с одиноким штурманом, по совместительству числящимся командиром.

Жизель бегала, убеждала, грозилась, плакала и никого не могла убедить.

Она в расстройстве залезла в свою кабину с планшетом под мышкой, спокойная, почти невозмутимая, и устроилась там, свернувшись в клубочек, с трудом сдерживая слёзы. Пилотов хватало, а вот боеготовых машин – нет. Фронт требовал машины в воздухе, а не разговоров на земле, и её «Бостон» застрял в самом дальнем конце списка на ремонт и обслуживание.

26 мая 1940 года. Аэродром недалеко от города Блевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.

По обшивке «Бостона» вдруг громко постучали – так, будто самолёт собирались арендовать на свадьбу, а не чинить.

– Тук-тук! Есть кто дома? – раздался весёлый мужской голос.

– Дома никого нет, – тихо и зло прошипела Жизель.

Люк приоткрылся, и в проёме появилась вихрастая голова молодого человека. Голова сначала осмотрела кабину вперёд, затем осторожно покрутилась влево, вправо и наконец заметила сжавшуюся в кресле Жизель.

Лицо тут же расплылось в улыбке.

– О! Кто посмел обидеть фею летающего домика? – радостно произнесло вихрастое недоразумение с заметным акцентом.

Жизель всхлипнула. Серьёзно ответить на такое было невозможно. Тем более глядя на это смеющееся, совершенно неуставное лицо, которое явно не собиралось воспринимать войну как повод для трагедии.

Она попыталась нахмуриться, но вместо этого улыбнулась сквозь слёзы.

– А вы вообще кто?

Голова на мгновение задумалась.

– Временно исполняющий обязанности спасителя фей. По совместительству пилот, подозреваю именно этого пепелаца. Если, конечно, у нас есть куда и на зачем лететь.

В кабине стало неожиданно светлее.

Непонятно, как так получилось, но уже через несколько минут Жизель бегала хвостиком за Коксом – так, оказалось, зовут этого австралийца, – по-хозяйски осматривающего машину, и откровенно ябедничала на всех и вся, вываливая все свои накопившиеся девичьи обиды.

А вечером Кокс, совершенно в мужском стиле, устроил пьянку с механиками. Жизель злилась, шипела и делала выводы о вечном. Все мужики одинаковые и думают только про выпивку. А когда его твёрдая рука в финале вечера вроде как случайно проверила на прочность её ягодицы, стало ясно, что не только про выпивку. Но вывод окончательно оформился в её голове:

– Все мужики козлы!

Зато утром же произошло необъяснимое.

Кокс каким-то фантастическим образом сумел построить механиков, и вокруг её самолёта началась деловая суета. Сам он облачился в грязный комбинезон и полез в самые тёмные, масляные и проклятые углы машины.

А чего стоило одно его «выставление опережения зажигания»⁈

– Правый движок детонирует. Опережение ранее, – спокойно и даже радостно инструктировал Кокс механика.

Они спорили до хрипоты, пока мотор в итоге не зарычал так, как устроило Кокса. Вряд ли кто-нибудь ещё смог бы выжать из техслужбы больше.

А Жизель, спасая свою филейную часть, в тот вечер благоразумно смылась в комнату пораньше.

И через пару дней её самолёт уже выкатывался на взлёт, что было в её понимании сродни чуду.

29 мая 1940 года. Аэродром недалеко от города Блевиль, 100 км южнее Парижа, Франция.

Она изо всех сил старалась показать, что здесь командир экипажа именно она. Для надёжности даже объединила свои женские хитрости с Жан-Мари, стрелком – их третьей девочкой и неофициальной невестой командира их эскадрильи. Вдвоём они выстраивали тонкую стратегию влияния, взглядов и демонстративных распоряжений.

Кокс не спорил. Он только смеялся и почтительно кивал:

– Как прикажешь, о моя фея летающего домика!

Механики слушали Жизель, уверенно кивали и со всеми своими странными, скрипящими и пахнущими керосином вопросами стабильно шли к Коксу. И решали их тоже с ним.

Не сразу, но, услышав про Бастинду, Жизель насторожилась, а потом поняла, что австралиец бессовестно перефразирует «Волшебника из страны Оз»! Ну и нахал!

Она уже собиралась поставить его на место, когда он после первого пробного вылета просто спросил:

– Ты бомбила с бреющего?

Вопрос застал её врасплох.

А дальше начались настоящие чудеса.

Он – лётчик, водитель телеги и по совместительству ходячая катастрофа – совершенно серьёзно рассказывал ей, как считать упреждение и как правильно заходить на цель с бреющего. Рисовал траектории, считал скорость, ветер, высоту, будто речь шла не о сумасшедшем самоубийстве, а о контрольной работе по баллистике.

Она нахмурилась.

– Зачем вообще бомбить с бреющего? Это же опасно!

Он усмехнулся, чуть прищурившись, словно видел уже что-то своё, далёкое.

– Немецкие зенитчики прекрасно сшибают цели на высоте, да и их «мессеры» наловчились. А у меня большие планы на после войны.

Кокс, как выяснилось, обладал редким и крайне полезным талантом – умением добывать нужные вещи в местах, где их официально не существовало.

Откуда у него появились четыре практические чушки, никто толком не понял. Версий ходило много. По одной – он выменял их на сигареты. По другой – на коньяк. По третьей – на то и другое, а потом вежливо попросил и так играл своим модным «Браунингом», что отказывать стало неловко.

Как бы то ни было, чушки нашлись.

Потом он каким-то образом договорился с командиром эскадрильи. Как именно – тоже осталось тайной. Командир после разговора выглядел слегка растерянным, но почему-то дал разрешение на тренировочный вылет.

И вот они уже летели на пробное бомбометание.

Жизель нервно приникла к прицелу и считала секунды, высоту и расстояние, Кокс насвистывал что-то неприлично жизнерадостное в наушниках, а чушки унеслись вниз с таким видом, будто сами давно мечтали проверить, как там у земли с твёрдостью характера.

С третьего раза результаты оказались вполне приличными. Даже слишком. Они разнесли в пыль заброшенный домик на краю поля, служивший Коксу учебной целью. И у домика тут же нарисовались хозяева. Правда после общения с тем же Коксом они долго трясли ему руки и кланялись. Кланялись! В Республиканской Франции! Ужас и позор!

Экипаж уже начал осторожно радоваться собственной меткости, когда их, не дав толком отдышаться, выдернули на командный пункт.

Командир их третьей эскадрильи, капитан Болфан (Bollefont) – почему его фамилия вызывала такую искреннюю радость Кокса, Жизель не поняла – ждал их там с выражением лица человека, которому только что сообщили, что праздники отменяются и навсегда.

Он посмотрел на них, как врач на пациентов перед уколом, и мрачно осчастливил новостью:

– Господа. Вся группа. Все наши четыре летающих самолёта, завтра идут через пол-Франции бомбить немецкую артиллерию под Дюнкерком.

Он сделал паузу, чтобы информация успела причинить боль.

– Командование обещает британское истребительное прикрытие над целью.

Кокс на секунду задумался, потом тихо и оптимистично пробормотал:

– Ну… зато посмотрим страну с высоты. Некоторое время уж точно!

Жизель посмотрела на него так, будто собиралась лично выбросить его вместе с бомбами из самолёта, парашют нахалу в её мечтах явно не полагался.

Глава 21

Почти свободное небо

31 мая 1940 года. Небо в районе Амьена, Франция.

Они обошли Париж стороной, чтобы не ввергать в лишние переживания жителей столицы. Фронт возник впереди дымными неровными столбами, тянущимися от земли.

Ведущий «Бостон» капитана Болфана прибавил обороты, выведя двигатели вплотную к максимальным. Правый ведомый Луи Бейне чуть подотстал, ломая строй, левый Фернан-Луи Эстев висел как приклеенный. Кокс с Жизель замыкали строй, болтаясь внутри вытянутого ромба, стараясь не отстать и не въехать в идущие впереди самолёты.

Четыре «Бостона» вытянулись ромбом, бомбы тянули вниз, моторы гудели на максимальных оборотах, выдавая честные четыреста с небольшим километров в час – больше с бомбами выжать сложно, если не хочешь потом собирать моторы по кускам.

– Правый пятый, дистанцию держи, – с удовольствием высказался Кокс по громкой связи. – А то ломаешь всю торжественность момента.

Самолёт Луи Бейне под пятым тактическим номером постепенно занимал своё место в строю.

Кокс сидел привычно в своём кресле, думая, что по сравнению с СБ тут прямо-таки курорт: можно чуть откинуться назад и лениво наблюдать, как под крылом проплывают аккуратные французские поля. Утро вступало в свои права, заливая всё ярким солнечным светом; где-то там, внизу, уже, наверное, варят кофе и даже не подозревают, что над ними везут по четыреста килограммов аргументов.

Всё выглядело очень прилично, если забыть, что впереди – Дюнкерк и немецкая артиллерия.

И вот тогда стрелок Жан-Мари сзади вдруг заорала так, будто ей в трусы засунули ужа:

– Слева! Сверху! Двое заходят!

Кокс покрутил головой и увидел их почти сразу. Из голубизны неба сходящимся курсом выходила пара тёмных силуэтов. Узкие крылья, характерный изгиб, хищный профиль. Сто девятые.

– Возвращаются с патруля над линией фронта, судя по высоте и траектории. И вдруг – подарок, – подумал наш герой.

– А вот и гости нежданные, – пробормотал он, чуть приотстав, пытаясь дать хоть какое-то пространство для манёвра.

Мессеры не стали мудрить. Они и не собирались устраивать воздушную дискуссию. Просто перевернулись через крыло и спикировали в атаку – чисто, уверенно, используя преимущество в высоте и разменяв его на скорость.

Сзади сразу загрохотало. Пулемёт ожил, кабину наполнил знакомый металлический гул. Гильзы, звеня, посыпались по полу кабины. Жан-Мари открыла огонь раньше всех – почти истерично, длинной очередью, будто надеясь прошить небо насквозь.

Первый мессер прошёл над правым ведомым, как нож по бумаге. Очереди мелькнули по крылу, по фюзеляжу, но, похоже, больше для психологического эффекта. Второй атаковал с небольшим упреждением, нырнув чуть глубже. Кокс на секунду почувствовал, как самолёт дрогнул от ударов – не пробоины, а просто близкие разрывы трасс.

Мессеры пронеслись мимо, скользнули вперёд, и Кокс увидел, как они, снижаясь, уходят вправо, в сторону Седана. Ни разворота, ни попытки повторить заход.

В кабине повисла странная тишина, только моторы продолжали своё упрямое пение.

– Проверка, – в шлемофоне возник голос ведущего. – Все целы?

По очереди отозвались экипажи. Один из ведомых доложил о паре пробоин в консоли крыла. Ничего критичного. Бомбы на месте. Люди живы.

Кокс снова посмотрел вправо, туда, где исчезли немецкие силуэты.

– Повезло, – сказал он уже тише. – Видимо, топливо на исходе. Им домой хочется больше, чем нам в Дюнкерк.

Он откинулся в кресле и чуть усмехнулся.

– Ладно, господа. Экскурсия продолжается. Пейзажи дальше будут ещё интереснее.

И строй, чуть растрёпанный, но целый, пошёл дальше к границе, где небо уже начинало пахнуть войной по-настоящему.

31 мая 1940 года. Небо над Дюнкерком, Франция.

Над Дюнкерком их встретило зрелище, от которого у Кокса внутри что-то одновременно обрадовалось и насторожилось, потому что впереди, чуть выше и правее, в идеальном плотном построении шёл целый прямоугольник «Харрикейнов», летящих крыло к крылу так аккуратно, будто их вырезали из картона и приклеили к небу.

– Летающий матрас! Ничему придурки не учатся, – спокойно заметил Лёха, разглядывая эту воздушную геометрию.

Матрас сначала бодро понёсся прямо на них, как будто решил с ходу выяснить, кто здесь лишний, потом, видимо, различил силуэты «Бостонов», кокарды и общую окраску бомбардировщиков, признал их союзниками и слегка смутился и, не меняя выражения лица, лёг на параллельный курс.

Рации, разумеется, жили каждая своей жизнью и на своих частотах, поэтому командир английской группы объяснялся старым проверенным способом – покачиванием крыльев и широкими жестами из кабины, как будто дирижировал невидимым оркестром. Болфан ответил тем же, сдержанно и официально, а Кокс, не желая отставать от международного протокола, продемонстрировал из своей кабины более краткий и универсальный знак дружбы народов – оттопыренный вверх средний палец, который понятен без перевода от Ла-Манша до Нью-Йорка.

Замыкающие «Харрикейны» в это время были заняты куда более приземлённой задачей – они старательно держали дистанцию, чтобы не въехать в хвост впереди идущему, так что на небо смотреть им было особо и некогда, вся их вселенная сузилась до зелёного фюзеляжа перед пропеллером.

«Харрикейны» плавно ушли выше и правее, как будто решив, что бомбардировщики – это уже взрослые люди и пока приглядят за собой сами.

И именно в этот момент сверху, от самого солнца, будто кто-то аккуратно снял защитную крышку, в пикировании вошла пара немцев.

Лёха смотрел, словно в театре, как в километре от них тёмные силуэты вывалились из света, на секунду зависли и сразу пошли вниз, без лишних предупреждений. Ведущий выбрал правого замыкающего «Харрикейнов» и не попал, трассы очередей прошли чуть в стороне, ведомый целился в крайнего левого. Левый замыкающий даже не успел понять, что происходит, потому что его мир всё ещё состоял из хвоста впереди идущего, и в этот мир внезапно ворвалась очередь.

Самолёт дёрнулся, вспыхнул короткой злой искрой, потом накренился и, кувыркнувшись, пошёл вниз с тем странным спокойствием, которое бывает только у машин, уже лишённых управления.

– Козлы проклятые! – выдал Лёха в сторону теоретиков, придумавших такой странный строй.

Много позже он узнал, что маршал авиации Даунинг аж до сорок первого года гордился строгой красотой выдуманного им строя истребителей.

Главное зло называлось «vic formation» – тройка самолётов клином, очень плотным. Несколько таких троек составляли эскадрилью, и получался аккуратный прямоугольник – тот самый «летающий матрас».

– Старый пида***с! – товарищ маршал бы сожрал свою трость, если бы каким-то образом узнал, что о нём думает Кокс, хотя скорее уже Кокс затолкал бы ему эту самую трость в известное место, наблюдая абсолютно бесполезную жертву британцев.

Немцы не стали задерживаться. Они сделали разворот, аккуратно ушли горкой обратно на высоту и растворились в синеве, как будто их вообще не было.

«Харрикейны» даже не заметили, что в строю стало на один самолёт меньше.

Со стороны Бельгии тем временем появилась новая стая «мессершмиттов», и вот тут английский матрас внезапно ожил, немного расправился и отважно пошёл в атаку. Вдалеке строй распался, небо начало закручиваться в сложную металлическую карусель, и Лёха увидел несколько дымных нитей, уходящих к земле, словно кто-то штопал горизонт чёрной ниткой.