Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– Ничего! – орал он. – Ничего, ты мне за всё ответишь! За всех своих ублюдков! Кишки по веткам развешу!

Лёха кивнул, насколько позволяла голова, понимая немца через слово на третье.

– Как прям, так сразу, – сказал он миролюбиво и тут же подумал, что если его сейчас расстреляют, то исключительно за произношение.

Немец этого, к счастью, не понял.

Перед ними, чуть поодаль, торчала разгромленная «восемь-восемь».

Почти целая – ствол на месте, затвор открыт, словно ожидая очередного снаряда, только прицел разбит вдребезги. И потому вся эта махина теперь смотрелась особенно бессмысленно, как идеально исправный инструмент, у которого выбили глаза.

Вокруг живописно лежали тела – в самых неудачных позах, какие только может придумать человеческая фантазия в состоянии агонии.

Немцев было всего двое.

Один, с винтовкой, встал у Лёхи почти заботливо – расставил ноги, упёр приклад в плечо и наставил ствол прямо ему в грудь.

Второй, с автоматом, пошёл к зенитке. Он шёл медленно, матерясь и размахивая руками. Заглядывал под лафет, пинал сапогом тела, наклонялся к раненым и каждый раз орал в сторону напарника:

– Один!

– Два!

– Семь! Семь, чёртовы британцы!

Он замолчал, потом вернулся и добавил с явным разочарованием:

– Вилли! Бегом к командиру! Доложишь, что зенитчиков всех перебили, трое еле живых. И я взял в плен одного из диверсантов.

Потом он посмотрел на валяющегося Лёху и добавил, злорадно улыбаясь:

– Диверсант тоже ранен. И несколько раз.

Лёха лежал, моргал и старательно собирал мир обратно в одну картинку. Получалось плохо. Голова гудела, тело не очень слушалось, а главное – мысль о побеге выглядела откровенно издевательской. Он попробовал пошевелить рукой – рука пошевелилась. Это уже было обнадёживающе.

Он медленно повернул голову. Немец с винтовкой активно шевелил поршнями, исчезая в листве.

– Семь… Это я удачно поохотился, – донеслось от зенитки.

Лёха перевёл взгляд обратно на автомат. Потом – на ботинки немца. На лицо усатого. Потом на дерево слева. Потом снова на ботинки. И лицо усатого ему совсем не понравилось.

– Суко, если уж сбегать, то сейчас. Потому что дальше будет только хуже, – подумал Лёха.

Он глубоко вдохнул, выдохнул и стал прикидывать, с какой именно глупости начать.

– Ну, – прорычал усатый, доставая нож, – сейчас посмотрим, что у тебя внутри.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

В этот самый момент, когда нож ухмыляющегося немецкого садиста замер в каком-то жалком сантиметре от глаза нашего смелого, но глупого героя, вдали послышался тарахтящий звук. Не выстрел, не крик – именно звук, знакомый, механический и до боли неуместный в сложившейся ситуации. Звук стал громче, резче, и на другой конец поляны вкатился мотоцикл с фельджандармом за рулём.

Усатый замер. Плотоядно ухмыльнулся в лицо и аккуратно, с сожалением, убрал нож, переложил руки на автомат и повернулся к источнику шума.

И тут Лёха с холодным ужасом узнал торчащие из-под каски жандарма тёмные кудряшки.

– Только не это… – вихрем пронеслась мысль.

Усатый, впрочем, видя знакомую форму, слегка расслабился, но на всякий случай рявкнул:

– Хальт!

И поднял левую руку в останавливающем жесте, как дирижёр, который всё ещё надеется спасти концерт.

Жандарм неловко попытался затормозить. Мотоцикл взбрыкнул, подпрыгнул, наехал на корень, задумался. Руль резко вырвался из рук погонщика, и железный конь кувырнулся, отправив жандарма в короткий, но выразительный полёт – аккурат по курсу усатого.

Усатый замер на секунду, а потом громко заржал. Нагло, искренне и с таким удовольствием, что выкрикнул в сторону жандарма длинную тираду – явно что-то крайне обидное, из тех слов, которые переводчики предпочитают опускать.

Жандарм зашевелился, запутываясь в длинном плаще, кое-как встал, поправил каску – и Лёха с отчётливым чувством обречённого удивления увидел в его руках автомат.

Вирджиния держала автомат со страхом и ужасом, словно это была ядовитая и крайне недовольная змея.

– Ну пипец, – мелькнуло у Лёхи. – Сейчас она зажмурит глаза, и её хлопнут.

Зная меткость своей подруги, он даже перестал бояться. Страх просто устал.

Усатый, всё ещё нервно хохоча, махнул рукой, мол, подходи!

Жандарм сделал шаг вперёд, наступил на плащ, снова запнулся и рыбкой полетел вперёд, одновременно с этим вцепившись в спуск.

Пистолет-пулемёт ожил. Он захлебнулся очередью, поливая пулями всё подряд – поляну, зенитку, кусты, воздух, судьбу и, возможно, чьё-то будущее потомство. Все замерли на долгие, вязкие секунды, пока железная машинка с деловым рвением пожирала патроны.

Когда всё стихло, стало ясно, что Вирджиния, можно сказать, никуда не попала.

Всеми тридцатью одним патроном из магазина пистолет-пулемёта.

Единственный дельный выстрел пришёлся ровно в лоб усатому.

Он постоял полсекунды, словно пытался понять, что именно пошло не так, а потом сложился – аккуратно, без суеты, будто из надувной куклы кто-то выдернул пробку.

Второй выстрел можно было считать спорным. Пуля располосовала штаны на заднице нашего героя, обожгла сверкающие ягодицы и умчалась дальше в лес. Лёха отказался считать такое безобразие попаданием. Второй патрон…

Лёха подпрыгнул от острой боли в заднице и, сверкая дырой, рванул к своей героической подруге.

– Хи-хи, смотри! В жопе дырка! – восходящая звезда американской журналистики Вирджиния не нашла более приличных слов.

И нервно захихикала, а потом вцепилась в Лёху и зарыдала.

– Ну что ты! Ты всё-таки попала! – погладил её по голове наш красавец, ещё раз погладил её по голове и рванул к зенитке.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Обер-лейтенант Хорст Опиц как раз собирался поверить, что худшее на сегодня уже случилось и счастливо закончилось, когда снова услышал выстрелы. Сначала одиночные, резкие, потом короткую очередь – где-то там, за складкой местности, у зенитной позиции. Он машинально посмотрел на часы и тут же разозлился на себя за эту привычку: время сегодня вело себя отвратительно и доверия не заслуживало.

Через несколько очень долгих минут из-за кустов вывалился посыльный. Бежал он неровно, с винтовкой наперевес, запыхавшийся и явно пребывающий в шоке. Остановился, согнулся пополам, вдохнул, выдохнул и начал докладывать, сбиваясь и проглатывая слова.

– Господин обер-лейтенант… зенитчики… перебиты все… англичане, диверсанты… – он махнул рукой куда-то в сторону поля. – Расчёт почти весь… одного англичанина взяли в плен… живого, то есть уже, наверное, раненого… Курт с ним…

Опиц выпрямился и посмотрел туда, куда показывал солдат. В пыльной дымке он успел заметить, как единственный оставшийся целым французский танк, не торопясь и с каким-то почти издевательским достоинством, развернулся и исчез в клубах пыли, словно всё произошедшее его совершенно не касалось.

– Чёрт, хоть одна хорошая новость за день, – сказал Опиц негромко.

Он шагнул к рации, сорвал трубку и заговорил быстро, чётко, уже без эмоций.

– Здесь блокпост. Нападение диверсантов. Зенитная позиция уничтожена. Есть пленные. Требую немедленного подкрепления. Повторяю: у меня девять человек, один броневик и два мотоцикла против роты французских танков. Атака отбита, но возможно повторение в любой момент!

Радио зашипело, подумало и прохрипело ответом.

Приказ был прост и неприятен.

Оставаться на месте. Контролировать дорогу. Пехотный батальон на подходе. О любых изменениях докладывать немедленно.

Обер-лейтенант ещё не успел ответить, как с тыла на дорогу выкатился мотоцикл. На нём восседали двое фельджандармов. Они тряслись на кочках, их мотало из стороны в сторону, и они явно не ожидали встретить тут кого-то живого.

– Куда их несёт⁈ – заорал Опиц и махнул рукой, требуя остановиться.

Мотоцикл приблизился и пронёсся мимо, обдав собравшихся вонючим выхлопом и короткой, злой автоматной очередью.

– Аларм! – заорал кто-то.

Через несколько десятков секунд сторонний наблюдатель увидел бы апоплексическую картину – по полевой дороге весело нёсся мотоцикл, преследуемый броневиком. Оба участника движения периодически куда-то стреляли.

Дорога была разбита в хлам: мотоцикл подпрыгивал, как бешеный, броневик трясло так, будто внутри стирали гравий. Иногда его двадцати миллиметровая пушка весело огрызалась выстрелом – больше для самоуспокоения, чем с надеждой попасть по цели.

Как случилось, что они погнались за диверсантами, обер-лейтенант Хорст Опиц не смог бы точно объяснить даже на допросе и после долгого размышления.

Глава 10

Импровизация повышенной опасности

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Лёха мчался на трофейном мотоцикле по безобразной французской полевой дороге, где слово дорога было, в общем, чистым оптимизмом. Мотоцикл дергался, подпрыгивал, больно бил рулём по рукам и временами делал вид, что сейчас развалится из принципа. Метрах в трёхстах за ними, не отставая и даже с некоторым энтузиазмом, так же бодро скакал на ухабах немецкий броневик разведки.

Ви вцепилась в Лёху одновременно руками и ногами, обняв его так, будто пыталась не только удержаться на мотоцикле, но и приклеиться к нему навсегда. Пыль била в лицо, ветер вырывал из лёгких остатки воздуха, а мысль о том, что падать здесь будет больно и окончательно, придавала хватке особую искренность.

На полном ходу они пролетели мимо блокпоста. Немцы только начали осознавать, что вообще происходит, когда Ви сумела извернуться и, непонятно каким местом удерживая автомат, дать короткую, нервную очередь по их удивлённым лицам. Очередь вышла скорее воспитательной, чем прицельной, но эффект был достигнут – блокпост остался в состоянии глубокого философского потрясения, а у них на хвосте теперь болтался броневик, словно болиду Формулы-1 взбрело в голову сорваться в погоню.

Дальше стало ничуть не скучнее.

Где-то впереди маячил французский тяжёлый танк, вокруг него суетилась пехота, и, едва мотоцикл выскочил из-за поворота, в их сторону полетели радостные пулемётные очереди. Почти сразу же и танк решил внести свой вклад в диалог и разродился выстрелом. Снаряд рванул аккурат между мотоциклом и броневиком, подняв столб земли и пыли.

– Кричать «мы свои» было бесполезно, – мелькнула у Лёхи мысль. – Да и неубедительно как-то.

Он резко заложил поворот и свернул налево, на совсем уж просёлочную дорожку, которая выглядела так, будто её придумали исключительно для издевательства над техникой и людьми. Броневик на секунду притормозил, развернул башню и дал длинную очередь из своей двадцати миллиметровки по танку и мелькающим рядом пехотинцам – скорее из обиды, чем с расчётом на результат, – а потом снова рванул за мотоциклом.

Погоня продолжалась минут десять, которые показались вечностью. Колючие кусты, окаймлявшие дорогу, хлестали по лицам и хватали за одежду, мотоцикл скакал, броневик упрямо не отставал, а мир сузился до трёх вещей: дорога, скорость и необходимость не умереть прямо сейчас.

И тут Лёха буквально вылетел из-за очередного поворота – и внезапно оказался на широком, ровном шоссе.

А вместе с ним – прямо в середине раскорячившейся поперёк дороги колонны артиллеристов.

18 мая 1940 года. Полевая дорога где-то в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Высокий, худощавый, со шрамом на левой щеке – аккуратным, будто кто-то когда-то провёл по лицу шпагой, – оберштурмфюрер артиллерийского полка дивизии СС «Рейх» стоял посреди дороги и орал.

Он только что снова получил выволочку от командира артиллерийского полка, оберштурмбаннфюрера СС Герберта Грилле, – громкую, обстоятельную и совершенно бесполезную. Стоя навытяжку, он кивал и мысленно плевался:

– Гриль проклятый! Как мои рапорты на запчасти – так «потом», «воюем тем, что есть», и всё аккуратно засовываем в свою толстую задницу. А как тягач встал не вовремя – так сразу «почему не едем» и «бежать всем немедленно и тут же».

Орал он красиво, с расстановкой, со вкусом и хрипотцой, явно уже давно оттачивая это искусство. Орал на расчёт, который уже минут десять безуспешно пытался прицепить сто пяти миллиметровое орудие к тягачу и каждый раз ухитрялся сделать это так, чтобы стало только хуже.

– Я не понимаю! – надрывался оберштурмфюрер, размахивая руками. – Вы артиллеристы или кружок художественной самодеятельности⁈ Это орудие, а не ваши фрау! Его не надо уговаривать, его надо цеплять!

Орудие, между тем, упрямо не желало попадать в правильное место. Лафет стоял криво, дышло смотрело куда-то в сторону Бельгии, а тягач, судя по выражению его железной морды, давно смирился с мыслью, что эта война закончится для него именно здесь и сейчас.

Они форсировали реку одними из первых, поддерживая огнём свой элитный полк, а до этого прошли Арденны и Люксембург. И вот вчера, вместо отдыха, их сорвали из временного лагеря и маршем бросили за сорок километров затыкать дыру в обороне под Монкорне. Всё это сопровождалось воплями, неразберихой, нервами, грязью, отвратительными дорогами и ощущением, что техника начинает понимать происходящее и сопротивляться осознанно.

Оберштурмфюрер сделал шаг вперёд, заглянул под дышло, выпрямился и глубоко вдохнул.

– Так, – сказал он уже тише, с тем опасным спокойствием человека, который вот-вот сорвётся. – Сейчас мы все дружно сделаем вид, что у нас есть руки, глаза и базовое представление о геометрии.

Он ткнул пальцем.

– Ты, помесь дохлой лошади и бегемота, тянешь сюда.

– А ты, прародитель всех ослов на планете, толкаешь туда.

– Вы двое, дистрофаны из концлагеря, без указаний только воздух портить умеете, – пихаете вперёд.

Он поднял руку.

– Три… четыре! Давай!

Орудие дёрнулось, тягач заскрипел, расчёт напрягся и загудел, как плохо смазанный механизм.

– Стоп! – рявкнул он. – Нет, теперь наоборот! Я сказал наоборот, а не «как вам показалось наоборот»!

Солдаты засуетились, поменялись местами, кто-то наступил кому-то на ногу.

– Взяли!

– Так, теперь снова наоборот!

– Нет, не это «наоборот», а опять!

– Господи… – он на секунду закрыл глаза. – Я же артиллерист, а не погонщик животных. Почему вокруг меня одни бараны?

В этот момент где-то совсем рядом взревел мотор мотоцикла.

Высокий оберштурмфюрер резко обернулся и увидел, как откуда-то сбоку, нарушая все мыслимые уставы и немыслимые законы физики, сквозь колонну пролетел мотоцикл.

Именно пролетел – между тягачами, с тем редким изяществом, которое бывает только у катастроф. Два фельджандарма, вцепившиеся в руль и друг в друга, промчались мимо, аккуратно врезав зеркалом и завалив в пыль командира полка.

Расчёт дружно замер, глядя им вслед с выражением стада, которому только что показали фокус с исчезающей травой.

Через долю секунды где-то сзади зарычал броневик и дал очередь – длинную, злобную и совершенно бесполезную. Снаряды прошили воздух, кусты и, на всякий случай, превратили одно из орудий артполка в кучу дорогущего металлолома.

А дальше всё пошло совсем строго по-военному.

Артиллеристы попадали кто куда, началась заполошная стрельба, в ходе которой бог войны щедро испятнал кузов броневика попаданиями, порвал ему все колёса и долго орал, требуя сдаться. Жители броневика ответили им тем же – выяснилось, что это, вообще-то, доблестные разведчики первой танковой дивизии, преследующие диверсантов, – и в процессе аргументирования они вывели из строя ещё одно орудие.

Итог был не таким уж и плохим: всего трое раненых, минус два орудия и полное, окончательное отсутствие взаимопонимания между начальством танкистов и артиллеристов.

Оберштурмфюрер СС Отто Скорцени – да-да, тот самый, будущий главный диверсант Рейха, – получил дыню в задницу размером с дирижабль и впервые всерьёз задумался о смене карьеры, раз уж все так любят диверсантов.

18 мая 1940 года. Где-то в полях и перелесках в районе Монкорне, Шампань, Франция.

Оторвавшись от преследования, Лёха с Ви закатились в самую густую зелень, какую только смогли найти, и наконец выдохнули.

Лёха заглушил двигатель.

Стало тихо. Подозрительно тихо.

– Не уверен, что мы дальше так же шикарно покатаемся, – сказал он, прислушиваясь. – Тут где-то уже линия французов.

– А как мы… – начала Ви и осеклась.

– Очень просто, – ответил он, оглядывая мотоцикл. – Там немцы, тут французы, а между ними всегда есть место, где всем не до порядка.

Он посмотрел на себя. Потом на неё. Потом снова на себя.

– У тебя что-нибудь белое есть?

Ви замерла, подумала и осторожно покачала головой слева на право.

– М-м-м… не-а.

– Совсем, совсем ничего нет белого?

Она расширила глаза и замотала головой уже быстрее и активнее.

– Трусики или панталоны?

Ви замерла, потом ещё решительнее закивала, отказываясь воспринимать такой вопрос.

– Снимай, – спокойно сказал Лёха. – Быстро. А то нас опять пулемёт на люля-кебаб попытается разделать.

Она уставилась на него совершенно круглыми глазами.

– Нам нужен белый флаг.

Поняв, что спорить бессмысленно, Ви тяжело вздохнула, села в траву и заставила его отвернуться.

Дрожащими руками она стянула свои прекрасные, почти белые, высокие панталончики – хлопковые, с пуговками сбоку, совершенно не предназначенные для участия в боевых действиях – и с возмущённым видом сунула их Лёхе.

– Держи. И даже не думай улыбаться.

Кокс уже улыбался во всю свою противную физиономию. Он тут же привязал трофей к найденной рядом палке и поднял над головой.

– Как я тебе? – сказал он, удовлетворённо размахивая получившимся знаменем. – Международный символ мира. Теперь кто в нас стрельнёт – сам дурак.

Где-то впереди снова хлопнуло. Но уже без прежнего энтузиазма.

– Поехали, – сказал Лёха. – Если повезёт, через десять минут мы будем для французов странными, но своими.

Он шагнул, держа импровизированный флаг, а Ви, красная, злая и всё ещё трясущаяся, начала залезать на мотоцикл, чем вызвала повышенный интерес у нашего героя своим видом сзади.

– Эй! – прошипела она, отбиваясь. – Куда! Даже не думай!

– Я проверяю устойчивость конструкции, – серьёзно ответил он.

– Отстань! Фетишист! Вот зачем тебе потребовалось моё бельё! Извращенец проклятый! Ох!

– Можешь уже зажмуриваться, – шептал ей увлеченный происходящим действием товарищ.

– Убью, – томно пообещала Ви.

Но почему-то без особой уверенности.

Май 1940 года. Полевой аэродром Боценталь, недалеко от Бастендорф, Люксембург.

Гауптман Вернер Мёльдерс, командир первой группы эскадры «Туз пик» был задумчив и слегка зол. Добрые языки из штаба сообщили ему, что сам командующий обсуждал его персону и чем закончилось это обсуждение сказать не смогли. Или не захотели.

После очередного вылета, отмывшись в душе, он понял, что именно его тревожило. Француз, сбивший его ведомого и сам сбитый Вернером.

Французы, в отличие от британцев, не наносили на самолёты крупных индивидуальных тактических обозначений – букв или номеров, – и потому опознать конкретную машину было сложно. Однако тот француз был поразительно узнаваем по манере пилотирования, по мелким деталям самолёта и, в первую очередь, по беспредельной наглости.

Несмотря на быстрый взлёт своей популярности, Вернер не имел права приказать найти сбитого француза. И, что важнее, он не собирался этого делать официально. Поэтому Вернер просто позвонил.

Йост Хинкель, возглавлявший Абверкомандо 322 – группу контрразведчиков при группе армий B, – выслушал лётчика и коротко пошутил в трубку:

– Яволь, хер генерал!

Его команда двигалась вместе с войсками, занималась захватом важных документов, поимкой диверсантов и шпионов прямо в зоне боевых действий.

С Мёльдерсом Хинкель пересекался не раз. Вернер обеспечил ему личный «Шторьх» с пилотом по требованию – иногда хорошая услуга ценится выше любого приказа. С тех пор Хинкель нередко бывал у них на аэродромах по различным надобностям, пил кофе, наблюдал за взлётами и с удовольствием общался.

Теперь пришёл черёд попросить об ответной любезности.

Вернер говорил спокойно, без нажима. Он поинтересовался, можно ли найти и поговорить с пилотом.

И Хинкель пропал. Вернер несколько дней удивлялся, но суета боевых действий закрутила его с головой. И вдруг, где-то через неделю, Хинкель лично возник у них на аэродроме, как чёртик из табакерки и пригласил его поужинать вместе, что для прижимистого контрразведчика было проявлением высшей степени доверия.

Ресторан был аккуратный, без показной роскоши, но очень приличный. Стол накрыт просто и со вкусом, а вино – мозельское, было выше всяких похвал.

– Сегодня за мой счёт! – неожиданно предложил Йост и весело продолжил: – Оформлю как встречу с агентом!

– Всё-таки юмор у них специфический, – подумал и слегка покривился Вернер.

После первого бокала Вернер с неприятной ясностью понял, что это вовсе не дружеский ужин.

Это был разговор, чуть ли не допрос.

– Вернер, – сказал Хинкель, подливая вино, – мы с тобой друзья.

Он выдержал короткую, очень вежливую паузу.

– Поэтому, просьба, ты сейчас просто вспомни и расскажи мне всё про тот бой.

Вернер отметил, что назвав его другом, может слегка и покривив душой, Йост перевел разговор в доверительный и неформальный.

Рассказ оставил двойственное впечатление у самого Вернера. Йоста не интересовали технические моменты боя, зато он выспросил откуда пришли французы, как они себя вели, про манеру пилотирования, и еще много странных вопросов.

Вернер говорил, а Хинкель кивал, подливал, задавал вопросы и иногда улыбался – той особой улыбкой людей, которые слушают не ради сочувствия, а ради выводов.

– Ты понимаешь, – сказал он наконец, – то, что ты рассказываешь, такого не бывает. Нет, пилотов сбивают, это случается постоянно. Они пробираются к своим. В большинстве случаев их быстро ловят и часто просто расстреливают, – порадовал Вернера контрразведчик, – Бывало, в Польше… там даже что-то угоняли вроде бы. Но тут…

Он чуть подался вперёд.

– Вот ты, как лётчик, скажи. Ты давно стрелял из своего «Вальтера»?

Вернер на секунду замялся и Йост ответил сам.

– Две недели назад, мы вместе стреляли по банкам. И много раз ты попал?

Вернер усмехнулся, вспомнив ту дурацкую историю.

– А из нашего МП-38 ты стрелял? – продолжил вопрос Йост с видом искусителя.

– Пробовал как-то, ну так, интересная машинка.

Хинкель кивнул.

– Отлично. А теперь скажи мне, сможешь ли ты с пятидесяти метров перестрелять восемь человек?

Возникла эффектная пауза и не дождавшись ответа контрразведчик продолжил:

– Вот и я не уверен, что смогу. Хотя, поверь, стреляю я достаточно.

Он отставил бокал.

– Парашют мы нашли. Простреленный. Пилот исчез. Он приземлился в полосе прорыва, когда всё перемешано и непонятно кто контролирует территорию. В конце поля его подобрала машина, словно его уже ждали. И судя по отпечаткам это был один человек и женщина.

Вернер попытался возмутиться, но Хинкель только махнул рукой, словно отметая возражение, как несущественную деталь.

– Машину мы ищем. Затем он убил в спину троих фельджандармов. На следующий день, с утра, на их мотоцикле со своей фрау расстрелял колонну бензовозов и сжёг мост, оставив танковый батальон без топлива.

Он говорил спокойно, почти устало, будто перечислял хозяйственные неприятности.

– Потом он приехал на фланг обороны моста, перестрелял из того же МП-38 почти весь расчёт «ахт-ахт». И не поверишь, его фрау ухлопала матёрого разведчика из первой танковой. Они, конечно, не егеря из парашютистов, но с какой стороны за рукоятку пистолета держаться знают.

Вернер в изумлении слушал эти откровения, Хинкель же только пожал плечами и посмотрел на Вернера без упрёка, почти с сочувствием.

– Спасибо, что обратил наше внимание. Мы сначала решили, что действует целая группа диверсантов. Сейчас это всё ещё не исключено, но все выжившие – а их к удивлению совсем немного – описывают одного молодого офицера в лётном комбинезоне. И такую же наглую девку. Говорящих между собой на английском!

Хинкель поболтал белое вино в бокале, посмотрел его на просвет и сделал, смакуя хороший глоток.

– После всего этого твой крестник устроил дружественный огонь между разведчиками и артиллеристами. В минусе всего две сто пяти миллиметровки и покоцанный броневик разведчиков. А диверсанты ушли в тыл и исчезли. Ищем теперь, кто это был, всей контрразведкой. И пока безуспешно. Меня дёрнули на доклад к самому «Старому Лису» – видя непонимание в глазах Вернера, Хинкель пояснил: – адмирал Канарис. Вот такие дела, дружище!

Глава 11

Розовый. С зелеными звездами

21 мая 1940 года. Центр города Реймс, столица Шампани, Франция.

Она сидела на центральной площади Реймса, на розовом мотоцикле с большими зелёными звёздами и пыталась честно ответить себе хотя бы на один вопрос.

Вирджиния долго не могла понять, как именно это у них получилось.

Они не вышли.

Не выползли осторожно, как приличные люди из окружения.

Не появились с поднятыми руками и выражением «сдаёмся».

Вообще, «сдаёмся» – это в принципе не про Кокса, мелькнуло на краю её сознания.

Они, как полные идиоты, торжественно въехали на немецком мотоцикле, оглушительно треща мотором, стреляя дымом и орошая французскую деревню самым вонючим выхлопом.

Гордо и с размахом. Размахивая панталонами на палке.

Прямо в штаб дезорганизованной французской танковой части.

Она до сих пор помнила ошарашенные лица этих танкистов.

До этого Коксик некоторое время сомневался. Потом сказал:

– Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Точнее – лучше хорошо ехать. И вообще – я ленив!

Он улыбаясь набил магазины патронами, проверил затворы и снял с них немецкие плащи и каски. Потом подумал, покосился на Ви и, поколебавшись секунду, нацепил ей каску обратно.

На её удивлённый взгляд он пригладил свои, торчащие в разные стороны вихры, и ответил спокойно и даже с некоторым достоинством:

– У меня там кость одна. Сквозняками закалённая. Пули сами отскакивают. Должен же кто-то за нас обоих думать, подозреваю, что это ты!

Попытка французов арестовать их и забрать мотоцикл провалилась стремительно и безнадёжно, не успев начаться.

Кокс вежливо посоветовал позвонить прямо сейчас генералу де Голлю и сообщить, что они отжали мотоцикл у Алекса Кокса – личного разведчика и пилота генерала.

При одном только упоминании этого имени у местного командования вытянулись лица, желание арестовывать внезапно испарилось, а мотоцикл почему-то сразу стал числиться личным имуществом австралийца.

Ви по нему скучала.

Он был самоуверенный, грязный и наглый, громкий, вечно норовил развалиться и пах чёрт знает чем – но в этом безобразии было что-то удивительно живое и притягательное.

Но… она с чувством облизали свои красивые губы… Он был Коксом…

И Кокс, разумеется, не мог просто так.

Через пару часов он уже с кем-то договорился, кому-то улыбнулся, у кого-то что-то выменял, и торжественно выкатил к ней результат своей бурной деятельности.

Мотоцикл был розовый.

Весёлый.

Неприлично розовый. И неприлично весёлый. С большими зелёными звёздами.

Он сидел на нём сияющий, довольный и абсолютно счастливый – как человек, который искренне считает, что только что внёс вклад в развитие дизайна военной маскировки.

Когда Ви его увидела, желание прибить оболтуса стало почти непреодолимым.

Она стояла, смотрела и ощущала, как в голове формируется план убийства.

– Ты… ты вообще в своём уме? – выдавила она наконец.

– Теперь тебя точно ни с кем не перепутают, – совершенно серьёзно ответил он. – Камуфляж нового поколения. Психологический. Такой мотоцикл отжать невозможно!

Он где-то раздобыл денег – уже одно это казалось подозрительным в прифронтовом городе, почти мистическим, – договорился с крошечной гостиницей на окраине города, и им даже организовали горячую воду. Горячую! Ви сначала не могла поверить, что это возможно. Она опустила руку в ванну осторожно – и тут же отдёрнула – её действительно нагрели. Роскошь, о существовании которой в последние дни она почти забыла.

Вечером он повёл её в кафе. Маленькое, шумное, с небольшими столами и музыкантами, которые играли шансон. Через пять минут Кокс уже стал своим. Ещё через две – отобрал аккордеон.

И запел.

Сначала что-то знакомое по Испании – бодрое, с ухмылкой, под которое хотелось хлопать ладонями и стучать каблуками по полу. Потом – странную французскую песню. Тихую, тягучую. Ви была уверена, что никогда её раньше не слышала.

– La brume lilas glisse au-dessus de nous,

– Au-dessus du quai une étoile s’allume…

Зал вдруг притих, даже стаканы перестали звенеть. А потом он неожиданно сменил язык – и Ви не смогла сразу понять, какой именно. Не французский. Не испанский. Что-то другое. Грубоватое и мягкое одновременно. Восточнославянское что-то, как ей показалось.

– Сиреневый туман над нами проплывает,

– Над тамбуром горит полночная звезда.

– Кондуктор, не спеши, кондуктор понимает,

– Что с девушкою я прощаюсь навсегда…

Он пел спокойно, без надрыва, будто рассказывал давно прожитую историю. Ви поймала себя на том, что ничего не понимает – и при этом понимает всё. И это, пожалуй, пугало больше всего.

И вот теперь она сидела верхом на розовом мотоцикле и думала. Кто он ей теперь. И что с этим делать дальше.

– Я тебе очень советую перебраться на другую сторону канала, – сказал он, слишком спокойно для человека, который только что удирал от броневика. – Французы, по моим скромным прикидкам, продержатся ещё месяц. Максимум.

Она возразила привычно и уверенно – Америка нейтральна, американских корреспондентов немцы уважают, у неё паспорт, аккредитация и вообще немцы цивилизованная нация, а на дворе двадцатый век, не средневековье с факелами и вилами.

Он не ответил сразу. Просто красноречиво покосился на автомат у неё за спиной, а потом радостно ей улыбнулся.

– Я бы не был так оптимистичен, – сказал он мягко. – Нет, шанс есть. И можно даже получить Пулитцеровскую премию за лучший некролог Франции, сняв торжественный вход немцев в Париж. Очень красиво, флаги, свастика, каски, парадный шаг…

Он сделал паузу и чуть пожал плечами.

– Но от группового изнасилования паспорт и фотоаппарат помогают плохо.

И добавил уже совсем буднично:

– Я бы всё-таки рекомендовал Лондон.

Она высадила его у дымящегося после налёта аэродрома под Реймсом. Он спрыгнул, огляделся, ловко влепил ей нежный поцелуй, поправил автомат на своём плече, одёрнул истрёпанный комбез и подмигнул ей:

– Я вообще-то лейтенант Армée de l’Air. Пойду посмотрю… вдруг ещё удастся спасти кусочек Франции.

Она вздохнула, вынырнув из воспоминаний, провела рукой по баку мотоцикла и тихо рассмеялась.

Розовый. С зелёными звёздами.

– Я буду звать тебя «Коксик»!

Вирджиния перекинула ногу через мотоцикл и шикарно газанув, с проскальзыванием покинула город Реймс, направляя свою железную лошадь в сторону пока ещё французского Парижа.

Если уж и начинать новую жизнь, то, по крайней мере, с максимально идиотского символа.