Текст книги "700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

1940. Франция. Небо, которое не успели удержать.

Лёха Хренов – Алекс Кокс, как его знают тут, воюет там, где фронт рассыпался, пехота бежит, «юнкерсы» висят над окопами, а французское небо наполнено дымом, тревогой и привычным запахом бензина, мокрой травы и вылетов без всякой гарантии возврата.

«Мессеры» и «Юнкерсы» приходят регулярно и без предупреждения.

Снова взлёты. Снова металл, раскалённый страхом, и дым, который тянется за боем, как след от плохо залеченной раны. Снова люди рядом – те, с кем летишь сегодня, не зная, увидишь ли их завтра.

Франция пала.

И тогда судьба перебрасывает Лёху через канал.

Англия встречает его туманами, чаем с молоком и небом, которое кажется спокойным ровно до первой сирены. Воздух звенит от звука моторов и начинается новая драка – уже над белыми скалами Дувра и холодным морем Ла-Манша.

Лёха спорит с судьбой.

На высоте.

700 дней капитана Хренова. ч. 2. Оревуар, Париж!.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

700 дней капитана Хренова. ч. 2. Оревуар, Париж!.

Глава 1

Франция, без будущего времени

«700 дней капитана Хренова. Хеллоу, Альбион!». Книга вторая.

Морской лётчик, капитан Алексей Хренов, воюет во Франции в жарком мае 1940 года – среди отступающих войск, меняющихся, как перчатки аэродромов, бардака и паники, кальвадоса и неба, которое держит его.

Франция капитулирует, однако Алексей Хренов не относится к числу тех, кто складывает крылья.

За Ла-Маншем его ждёт Битва за Британию – другое небо, та же война.

Если вы, уважаемый читатель, пропустили первые страницы его приключений, то позвольте дать ссылки, откуда у этой истории растут крылья, хвосты и вечный крен на авантюры:

«Лётчик Лёха. Испанский вояж»

/work/396119

«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»

/work/474676

«700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция!»

/work/517081

Там всё началось. А здесь и сейчас – как водится, неожиданно продолжается.

Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.

15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.

На следующий день Поль заглянул в полутьму ангара, ухмыльнулся увидев Лёху и, страшно сводя брови, сунул ему грозно выглядящую официально бумагу. На английском.

– Ага! Вот ты где! На, читай, т-т-трусливая австралийская с-с-собака! – театрально заикаясь, произнёс Лёхин командир.

Англичане писали, что французский «Кертис» позволил сбить их «Бэттлы», трусливо отказавшись от схватки с немцами.

Поль смотрел то на бумагу, то на Лёху и в кое-то время за последние дни улыбнулся.

– Используй в сортире, – посоветовал он. – У англичан для этого отличная бумага.

* * *

Лёха сидел на разборе полётов и по обрывочным фразам и излишне бодрому тону начальства было ясно, что под Седаном случился полный разгром. Только французы потеряли около пятидесяти самолётов, да и англичане не отстали далеко – самолётов тридцать тоже можно было списывать в убытки.

А закончилось всё… проповедью. Да, да! С самой настоящей проповедью!

Для человека, пережившего девяностые со всеми их чудесами, помнившего часы Vacheron Constantin в отражении лакированного стола и особые правила для попов при таможне алкоголя и сигарет, и к тому же искренне считавшего себя убеждённым буддистом, официальный священник – капеллан – в боевой эскадрилье вызывал удивление, сравнимое с артобстрелом.

Во двор ангара вышел армейский священник – худой, аккуратный, с таким лицом, будто он искренне надеялся, что авиация и лётчики иногда всё-таки оказываются ближе к Нему, чем им самим кажется. Он оглядел собравшихся, вздохнул и, сложив руки на животе, прочитал короткую проповедь – о душе, о страхе и о том, что не всякая высота измеряется метрами.

А потом неожиданно перешёл на личности.

– Дети мои, – закончил он проповедь мягко и с выражением, – я страдаю.

Лётчики насторожились. Когда страдает священник, это обычно заканчивается так себе.

– Я, страдаю, – повторил капеллан с выражением лица, кое бывает у человека, вынужденного лицезреть падение нравов, – При виде людей, которым доверено небо Франции.

Командование, аж в чине капитана, что присутствовало в помещении, где обычно обсуждали погоду, топливо, боеготовность самолетов, немецкие успехи, почему опять нет масла, неожиданно поддержало энергичным кивком головы духовную сторону, чем ввело усталых, замызганных и небритых летчиков в состояние крайнего удивления.

– Особенно, при виде низкого морального уровня арендованных нами лётчиков! – палец обличающе уставился в место, где слегка придремал наш герой.

Капеллан сделал паузу, явно ожидая, что лётчики устыдятся и проникнутся. Лётчики проникались слабо и как понуро. Тогда капеллан продолжил, уже с нажимом, словно речь шла не о культуре, а о дисциплине в полетах, продолжил:

– В свободное время, – сказал он, – вы должны развиваться. Интересоваться общественной жизнью. Следить за нравственным климатом нации. Газеты читать хотя бы! Вот ты, читай сын мой!

Палец сместился и упёрся почти в грудь пытающегося вынырнуть из дрёмы австралийского буддиста.

Лёха, сидевший с таким видом, будто нравственный климат был где-то далеко и дул явно в другую от него сторону, послушно взял газету. Из уважения и потому что она лежала ближе всего к нему.

Он развернул её, прокашлялся и, вставая, начал читать вслух, с чувством, с паузами, как на утреннике.

– Как сохранить нервы в военное время, – продекларировал он. – Ни в коем случае нельзя переутомляться… следует избегать разговоров о войне… необходимо ложиться спать пораньше и не читать возбуждающих историй…

Коллектив затаил дыхание. Наш герой перевёл дыхание, перелистнул страницу и оживился.

– Однако! – продолжил он жизнерадостно, – рекомендуется выпивать рюмку хорошего кальвадоса перед сном!

Капитан Монрэс, командир эскадрильи «Ла Файет», вслед за капелланом, открыл рот, закрыл рот, снова его открыл, пытаясь произнести что-то воспитательное, но не сумел.

Слово «кальвадос», произнесённое вслух и громко, подействовало на собрание разрушительнее разрыва артиллерийского снаряда крупного калибра. Философия мгновенно перестала быть абстрактной, культурное развитие – теоретическим, а собрание – перешло от состояния разбора полётов после тяжёлого дня и инструктажа перед вылетом завтра к планированию культурного мероприятия с элементами гастрономии и неизбежными последствиями.

– А я говорил! Я говорил! Не читайте французских газет до обеда! – Лёха процитировал незабвенного профессора Преображенского.

Он вывалился в коридор с выражением лица, которое бывает у человека, только что чрезмерно приобщившегося к культуре, можно сказать слегка насильно. Там же, у окна, он налетел на Поля с Роже, которые явно переживали происходящее легче и поверхностнее.

Лёха даже не стал входить в предисловия. Он вдохнул, как перед тостом, и бодро заявил:

– Ну что⁈ Выполним пожелания духовенства и приобщимся к культуре! Кальвадо́с⁈

Поль вздрогнул, как человек, которому наступили на национальное достоинство. Роже тихо застонал и закатил глаза к потолку.

– Нет, Кокс, – сказал Поль с обречённой строгостью. – Не стать тебе французом.

– Это ещё почему⁈ Я правда не особо-то и страдаю, если что, но всё же… – удивился Лёха.

– Потому что это не «кальвадо́с», – терпеливо пояснил Роже, словно объяснял ребёнку устройство мира. – Каль-ва-до. Просто каль-ва-до́.

– Без всего? – уточнил Лёха.

– Без всего, – подтвердил Поль. – Ни ударений, ни пафоса. Ты его просто пьёшь и наслаждаешься, его не нужно побеждать!

Лёха задумался, потом махнул рукой.

– Ладно. Мы, австралийцы, люди простые, но компанейские и выпить не дураки! Наливайте ваш каль-ва-до со всем или даже без всего. А уж культурно получится или нет – разберёмся по ходу представления.

Рюмка этого самого каль-ва-до́, как это часто бывает, не оказалась одинокой и единственной. Потом выяснилось, что кальвадос лучше усваивается с закуской. Потом – что закуска без мяса оскорбляет человеческое достоинство пилотов. А дальше всё закономерно переместилось в ресторан прифронтового города Мец, где философия окончательно превратилась в алкогольную интоксикацию молодых организмов.

15 мая 1940. Ресторан – Brasserie Amos, самый центр города Мец, Лотарингия, Франция.

У третьего по счёту ресторана, который по каким-то одному ему известным причинам не устраивал Поля, Лёха поднял бунт и совершил стремительный переворот в руководстве делегации страждущих лётчиков.

Поль некоторое время сопротивлялся из принципа, потом махнул рукой, как человек, который уже дважды забраковал заведения общепита и теперь был вынужден согласиться с мнением большинства, а не начинать третью попытку на голодный желудок.

В итоге троица товарищей, не оглядываясь на здравый смысл и ведомая аппетитом, забурилась в одно из самых пафосных заведений столицы Лотарингии – региона, который с завидным постоянством умудрялся оказываться поводом для очередной войны.

В 1552 году французы, не склонные оставлять полезные города без присмотра, аккуратно оторвали Мец от Священной Римской империи и приписали себе. В 1871 году после франко-прусской войны теперь уже немцы отжали Мец у французов без особых церемоний. Зато Великая война в 1918 вернула город французам обратно. Торжественно, с флагами и надеждами на вечность. И вот теперь над ратушей снова начинало тянуть сквозняком перемен, грозя уже в который раз, и, судя по ходу истории, далеко не в последний, сменить вывеску вместе с языком приветствий.

Местные рестораторы смотрели на это философски. Люди, пережившие не одну смену флагов и меню, давно усвоили, что армии приходят и уходят, а обед подаётся по расписанию. Они спокойно разливали напитки, ловко таскали тарелки и делали вид, что происходящее за окном – всего лишь декорации к очередному обеду.

Война, правда, уже начинала сказываться на ассортименте. Некоторые позиции исчезли без прощания, другие стали неожиданно редкими и подозрительно дорогими. Но кальвадос всё ещё наливали, и пока это продолжалось, судьба Франции могла подождать.

И они напились, как люди, у которых на следующий день снова война, а сегодня внезапно случился свободный вечер и открытый ресторан.

– Кальвадос! – радостно продекларировал наш попаданец, едва они уселись за стол.

– Кокс! Начинать надо правильно, – сказал Поль, заглядывая в карту вин. – Мы всё-таки в Лотарингии, и мы лётчики, а не грязные пехотинцы в окопе. Белое. Сухое. Из Мозеля или, на худой конец, эльзасский рислинг. Вот! Отличный выбор.

– К вину нужен сыр, – тут же отозвался Роже с видом человека, для которого мир держался на гастрономических связях. – И не этот резиновый, что норовят тут всунуть, а нормальный. Мюнстер подойдёт. Или томм. Без сыра вино – это как Кокс без самолёта.

Лёха выслушал обоих, откинулся на спинку стула и хмыкнул.

Сначала зашло легко белое, для разминки, потом пошёл кальвадос, а дальше разговор свернул туда, где всегда заканчиваются все разговоры лётчиков – к мясу.

– Вы, конечно, начинайте с чего хотите. С вина, с сыра, хоть с ваших проклятых улиток. А я сразу скажу, чем всё закончится. Мясом. Потому что разговоры могут быть сколько угодно утончёнными, но голод они не обманывают.

Поль вздохнул, Роже пожал плечами, и официанту заказали всё сразу – на случай, если Лёха, как обычно, окажется прав. И кальвадос в том числе. В весьма изрядном числе.

– Простите, – сказал Поль с той подчеркнутой аккуратностью, которая появляется у людей уже нетрезвых, но ещё цепляющихся за манеры, – не могли бы вы попросить шефа… э-э… что-нибудь сделать с этим недоразумением.

Официант вздохнул заранее. Так вздыхают люди, которые знают ответ ещё до вопроса.

Лёха тем временем времени не терял. Он решительно подтянул тарелку Поля к себе, вооружился вилкой и, попробовав, одобрительно кивнул.

– Отличное дополнение к моим сосискам! – объявил он. – По мне так вполне себе. Даже жуется. Иногда это уже успех.

Поль уставился на него с выражением человека, у которого на глазах рушатся культурные устои Европы. Потом перевёл взгляд на официанта.

– Мсье, – возмутился он, – вы позорите Францию перед нашим австралийским другом!

Официант развёл руками с той искренностью, которую невозможно сыграть, и тихо, почти интимно, произнёс:

– Пока ещё Францию… Мсье, пока. Шеф профессионал, не волшебник.

Роже философски икнул, словно только что получил исчерпывающее объяснение мироустройства.

– Если мяса нет… э-э… – сказал он, борясь со словами, – значит, его надо где-то добыть.

Лёха оторвался от тарелки и посмотрел на Роже с живым интересом. В этом взгляде кальвадос уже плескался где-то на уровне глаз.

– Р-Роже… – сказал он с уважением. – Какая и-и-интересная мысль! Даже смелая. ИДЁМ!

Он сказал это тем тоном, после которого обычно начинаются события, о которых потом предпочитают рассказывать в прошедшем времени и без подробностей.

Сначала из двери осторожно вывалился Поль обнявшись с Роже, следом, зацепившись за косяк, выпал задумчивый Лёха, твёрдо уверенный, что он то идёт прямо, хотя тротуар с этим категорически не соглашался.

– Какие кривые трату… троту…ары! – победил мудрёное словосочетание Лёха.

Свежий воздух ударил в голову резко и несправедливо.

Роже хотел что-то добавить, но вместо этого уткнулся носом в яркое пятно прямо перед ними и остановился. Остановились и остальные.

– Смотрите, – медленно сказал Роже, – Цирк! Когда я был маленьким, меня папа всегда брал меня в цирк…

Перед входом, приклеенная к стене с энтузиазмом и верой в лучшее, висела афиша передвижного цирка шапито. Цветная, размашистая, с перекошенными буквами и улыбками, слишком широкими для мирного времени. С неё смотрели акробаты, силачи, укротитель с усами и полосатый зверь, выглядевший уверенным в себе и явно не знакомым с понятием продуктовых карточек.

Лёха наклонился ближе к плакату, внимательно изучил тигра и кивнул с сочувствием.

Роже задумчиво почесал подбородок.

Как именно мысль перепрыгнула от плохо прожаренного рагу к тигру, потом никто вспомнить не смог.

И они каким-то образом попали во внутрь пойманного судьбой на границе старенького цирка-шапито. Лёха задержался у клетки, посмотрел внутрь.

Это был тигр, точнее, ещё тигрёнок. Не самый большой, но вполне настоящий: полосатый, с хвостиком и с тем взглядом, который не оставлял сомнений в происхождении. Индийский, как уверял плакат на клетке.

Наш изрядно нетрезвый попаданец прищурился и сказал с сочувствием:

– В цирке тигру недокладывают мяса! – вынес он откуда-то всплывший в голове вердикт. – Мы идем спасать хищника!

Дальше всё пошло быстро и уверенно, как обычно. По-Лёхински.

15 мая 1940 года. Аэродром в районе города Эйфель, западная Германия. Истребительная эскадра JG 51.

Вчера его сбили. Не громко, не показательно, без ценителей и фанфар. Просто сорвали атаку на английские бомбардировщики, размолотили самолет и вынудили тянуть до своих. Он посадил машину на вынужденную и пешком топал несколько километров по собственной стороне фронта и настроение окончательно портилось. Формально – ничего страшного. Самолёт потерян не был, пилот цел, отчёт списал всё на неудачное стечение обстоятельств.

Но такие вещи не забываются.

Поэтому сегодня он не стал ждать, а просто забрал самолёт из звена управления и полетел снова под Седан. Не потому, что так уж требовала обстановка, французов вчера отлично потрепали, а потому, что надо было доказать. В первую очередь самому себе – что вчера был просто неправильный день. Случайная ошибка.

К вечеру 15 мая воздух над аэродромом стал странно спокойным. Днём здесь гудело всё, что умело летать, штабные офицеры орали над картами, связисты путались в проводах, а механики ругались на моторы так, будто те делали всё назло. Теперь же шум стих, и остались только привычные звуки – ровное дыхание остывающий двигателей и неслышный отсюда гул войны, уходящий на запад, за реку Маас.

Вернер Мёльдерс посмотрел на небо, прищурился и кивнул сам себе. Вечереет. Летом дни стоят долгие и прекрасно подходят для охотников. Лучшее время для тех, кто летает не по расписанию.

– Свободная охота, – сказал он спокойно своему ведущему, словно объявлял сводку погоды. – Высота четыре тысячи метров.

Пара покатилась по полосе и легко оторвалась от земли. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая облака в мягкий свет, при котором самолёты сначала видны идеально, а потом исчезают внезапно и навсегда.

Они взяли курс на юго-запад – Маас уже был форсирован, но фронт ещё не успел принять окончательную форму.

В этот вечер ему ещё не было известно, что где-то на французской стороне, в воздух снова поднимался знакомый ему самолет с не сильно трезвым лётчиком.

15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.

В ресторане стало шумно и странно.

А ещё через некоторое время директор ресторана, багровый и в отчаянии, бегал и ругался нехорошими французскими и немецкими словами.

И на аэродроме раздался звонок.

– Алло! Это военная часть? Забирайте ваших проклятых лётчиков и их тигра!

– Простите, кого? – в трубке вежливо помолчали. – Вы пьяны? Это не католическое общество трезвости!

– Я трезв! Я, несомненно, трезв! – заорал директор. – Это вы пьяны, если думаете, что тигры сами приходят на кухню! Это лучший в Лотарингии ресторан, а не цирк-шапито!

– Повторите медленно.

– И да! У нас и так тяжело с мясом! – надрывался директор. – А ваши лётчики заперлись на кухне! Они там поют! Они спорят с тигром! Они уговаривают его не нервничать! И они кормят его моим мясом!!!

В этот момент на кухне действительно было оживлённо. Тигрёнок мирно сидел между мешками с мукой, грыз здоровенную кость и смотрел на происходящее с выражением глубокой жизненной удовлетворённости. Лёха, обняв полосатого и слегка заговариваясь, объяснял ему тонкости международного положения. Роже, немного шатаясь, дирижировал половником, а Поль пел, жаря «стейки в перечном соусе», часто поливая их коньяком.

– Если бы не семья, я бы пошёл в повары! Но! Ты понимаешь, Кокс, невместно! Смотри, надо буквально три капельки коньяка прямо перед готовностью… – рука командира, привыкшая к штурвалу и гашеткам, дрогнула, и приличная порция коньяка щедро оросила готовые стейки.

Поль задумался на секунду, а потом произнёс:

– Это новое слово в кулинарии! Очень популярно! Прошу к столу!

– Понимаешь, полосатый, – в это время говорил Лёха, – у нас тут война, а ты зверь нейтральный. Так что давай без резких движений.

Тигр чихнул и облизнулся.

– Ты, Кокс, несомненно, был дриссиром… дрис… ров-щиком! В этой своей, прошлой жизни! Видал, – обрадовался Роже. – Этот блохастый шерстяной мешок согласен!

Тигрёнок получил свою порцию стейка в натуральном исполнении, не испорченную температурой, коньяком и кулинарными способностями Поля.

Когда на кухню ворвались военные и настоящий укротитель из цирка, тигр сел, поднял голову, подумал и рявкнул, что было сил. Видно, он совершенно не желал прощаться с такими прекрасными своими новыми друзьями.

Лёха честно попытался отдать честь, но промахнулся и дал Роже в глаз. Роже заявил, что директор ресторана всё врёт, тигр пришёл сюда сам и вообще вёл себя прилично.

– Мы его просто накормили, – добавил он. – Из гуманизма.

Тигра увели. Лётчиков тоже.

Вечер 15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.

Капитан Монрэс орал так, будто собирался взять Берлин одним только голосом.

Он перечислял грехи с удовольствием и расстановкой. Тут было и нарушение общественного порядка, и пьянство вне службы, и самоуправство, и даже использование военного статуса в гражданском конфликте. На слове тигр он сбился, вдохнул поглубже и начал сначала – уже громче и злее, явно надеясь, что от повторения смысл станет понятнее.

– В другое время, – рявкнул он, – за это бы сидели! Долго! И с пользой для нравственности!

И тут аппарат у него на столе взорвался оглушающей трелью.

Командир группы осёкся на полуслове, посмотрел на телефон так, будто тот собирался укусить, потом на лётчиков и лишь после этого снял трубку.

– Алле.

Он слушал молча. Секунду. Другую. Лицо его заметно осунулось.

– Понял… Да… Нет… Понял.

Он медленно положил трубку.

– Немцы прорвали фронт под Седаном, – сказал он внезапно севшим голосом. – Их танки под Ретелем, сорок километров от Седана! Массовый налёт где-то там. Все в воздух. Немедленно.

Он махнул рукой в сторону стоянок.

Лётчики уже бежали. Фронт трещал, связь рвалась, пехота бросала позиции, приказы противоречили друг другу, а штабы, бежали быстрее пехоты.

Разбираться с тиграми стало решительно некогда.

Глава 2

Порядок против Винни-Пуха и кальвадоса

Вечер 15 мая 1940 года. Кабинет премьер-министра Великобритании, Даунинг-стрит, 10, Лондон.

Лондон встретил вечер привычной серостью. В кабинете на Даунинг-стрит Уинстон Черчилль, всего пятый день как премьер-министр Великобритании, отложил свежий доклад и стал раскуривать свою традиционную сигару. Доклад только что принесли и положили на стол прямо из-под печатной машинки – «ещё тёплый», пошутил Черчилль, – аккуратные стрелки, линии фронта, оптимизм в прогнозах, даже осторожный намёк на перенос войны на территорию Германии.

Реальная война шла ровно с 10 мая, с того самого утра, когда Германия рванула вперёд, а он сам, после отставки Чемберлена, занял этот кабинет.

Телефон зазвонил резко, заставив его дёрнуться и неловко срезать кончик сигары, вызвав короткую и непечатную реплику.

– Поль? – удивлённо произнёс Черчилль, после того как его соединили со звонящим.

Голос Поля Рейно, премьер-министра Франции, был усталым и неожиданно спокойным.

– Уинстон… Мы разбиты.

Черчилль замолчал, задумчиво глядя на карту Франции.

– Что значит – разбиты? Бои идут, мне только что принесли аналитический обзор. Ваши и наши армии в Бельгии…

– Прорыв, – перебил его Рейно. – Немцы вчера прорвали фронт у Седана. Управления больше нет. Мы экстренно пытаемся их остановить.

Наступила долгая пауза. Пять дней войны и пять дней премьерства. И это слово – разбиты – перечёркивало все аккуратные бумаги на столе.

– Я прилечу, – сказал Черчилль.

– Вы нужнее в Лондоне, – ответил Рейно. – Нам сейчас нужны не только слова поддержки. Нам, как воздух, нужны ваши самолёты.

– Ясно, посмотрим, что можно сделать, – уклончиво ответил Черчиль.

Связь оборвалась. Черчилль положил трубку, снова взял сигару и продолжил пытаться её зажечь. Доклад так и остался лежать на столе – абсолютно правильный и уже абсолютно бесполезный.

А в этот самый момент один хреновый попаданец старательно зажмуривал один глаз и дышал чистым кислородом, пытаясь добиться простого и почти недостижимого – чтобы впереди был один прожектор, а не три, и один самолёт, а не целая эскадрилья, возникающая из ниоткуда. Его командир, капитан Поль, упорно норовил разделиться и летать сразу на двух, а то и на трёх машинах, каждая из которых вела себя независимо и крайне фривольно.

Вечер 15 мая 1940. Дороги между городами Мец и Верден, Лотарингия, Франция.

Утром он ещё был полковником де Голлем и командовал своим полком у Меца, привычно игнорируя с приказы и пытаясь удержать свои танки в кулаке, а не разбазарить их поштучно. К вечеру этого же дня он уже ехал бригадным генералом на северо-запад, в сторону Лаона, с новым званием, новой ответственностью и 4-й бронетанковой дивизией, которую ещё предстояло не столько принять, сколько сначала найти, а затем собрать в реальности – по дорогам, в отступающих колоннах, на обочинах и в полузабытых парках техники.

* * *

Дорога была забита всем сразу, тем особым хаосом, который возникает, когда война уже идёт не по плану, но ещё не призналась в этом вслух.

Машина де Голля затормозила резко. Впереди посреди дороги раскорячился грузовик, из-за которого доносился смех и голоса, слишком живые для прифронтовой местности.

Де Голль нахмурился. Звание бригадного генерала было у него всего несколько часов, но привычка смотреть на войну как на работу, а не как на повод для веселья, появилась куда раньше.

– Что там такое? – сухо спросил он, не выходя из машины.

Адъютант с переднего сиденья наклонился вперёд, всмотрелся и поморщился.

– Лётчики, мсье генерал, орошают придорожные кусты.

Де Голль вышел из машины. Лётчики действительно были изрядно пьяны. Не до беспамятства, но ровно настолько, чтобы говорить и смеяться громче, чем позволяет обстановка. Один из них сидел, привалившись к борту, глядя в пустоту. Другой курил в кузове, явно нарушая сразу несколько приказов. Третий просто улыбался всему миру, пытаясь перелезть через борт.

Де Голль повернулся к сопровождающему лётчиков офицеру.

– Капитан Порталис, мсье генерал, адъютант аэродрома, – представился тот.

– Любопытно, – произнёс де Голль, глядя на них. – Мы теряем небо, немцы чувствуют себя в нём как дома, а здесь… празднование.

Порталис кивнул, словно ждал этого вопроса.

– Извините, мсье генерал, эти охломоны уже закончили поливать придорожные кусты, и мы сейчас продолжим движение.

Он на секунду замялся и добавил:

– Я разделяю ваше негодование, мсье генерал, и не сомневайтесь, они понесут наказание, особенно за тигра, которого кормили в лучшем ресторане города.

– Тигра? В ресторане? – вытаращился на компанию лётчиков де Голль. – Нет, я слышал про кавалеристов и лошадей в шампанском. Чувствую, мне пора перейти на мытьё моих танков сидром, а баки заливать коньяком! А то так, глядишь, я отстану от современных традиций нашей армии!

Капитан Порталис грустно улыбнулся и произнёс:

– Они только что из-под Седана. По пять вылетов за день. У командира, капитана де Монгольфье, шесть вылетов и все с боями. – Он указал на курящего лётчика.

– Этот сбил троих, – адъютант махнул в сторону лётчика с приличными синяками на лице, – ещё перед тем как сбежал из госпиталя.

Де Голль посмотрел на лётчиков внимательнее. Смех был усталым, резким – таким смеются люди, которые уже посмотрели смерти в лицо и остались недовольны встречей, а теперь смывали это ощущение тем, что оказалось под рукой.

Его взгляд остановился на последнем – высоком, улыбающемся лётчике, с выражением человека, которому происходящее кажется слегка абсурдным.

– Постойте… – медленно сказал де Голль. – А вот этого нахала я помню! Он из Австралии!

Лёха поднял глаза, заулыбался и слегка запинаясь произнёс:

– О! К-какая встреча! Я вас помню! Вы – де Голль! Мы, кажется, ехали…

Де Голль прищурился.

– Именно так. Я надеюсь, он умеет не только пророчествовать и калечить генералов.

– Вы правы, – спокойно ответил Порталис. – Подтверждены четыре сбитых. А сколько на самом деле – никто уже и не считает, он просто перестал докладывать.

Де Голль ещё раз посмотрел на Лёху, уже без раздражения, скорее с забавным интересом.

– И что вы теперь скажете, мсье… австралиец?

Лёха улыбался, явно пытаясь сфокусировать взгляд, потом выпрямился, насколько позволяла обстановка, и старательно произнёс:

– Господин… перзиде…нт… нет…

Он поморщился, будто слово застряло где-то не там, потряс головой и попробовал снова:

– Перзиде… пиз***енент…… тьфу ты… Президент Франции!

Он с внезапной серьёзностью выпрямился и, путаясь в словах, но явно стараясь быть понятным, добавил:

– Это… главное – не сдаваться. Вообще. Ни разу. С немцами надо драться. И тогда… всегда. Где угодно. Ик… И как угодно.

Он махнул рукой куда-то в сторону темноты, и добавил уже тише, почти доверительно:

– Победа всё равно будет наша… Ик… Но будет. Это я точно знаю.

Порталис резко кашлянул, пытаясь замять неловкий момент.

Де Голль смотрел на Лёху долго и внимательно, и вдруг улыбнулся.

– Любопытно, – наконец сказал он. – Но честно говоря, ваше нынешнее предсказание звучит более оптиимстично и нравится мне гораздо больше прошлого!

15 мая 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, Эскадрилья «Ла Файет», Лотарингия, Франция.

Пьяные лётчики трезвеют быстро. Если очень надо. Особенно когда сначала приходится бежать к самолётам, а потом – сразу взлетать, не успев толком понять, в каком именно состоянии ты был ещё минуту назад.

Через несколько минут аэродром уже жил другим ритмом. Не тем, в котором изящно спорят, неторопливо курят и авторитетно рассуждают о войне, а тем, где времени на рассуждения не остаётся вовсе. Моторы заводились с хрипом и злостью, словно их выдернули из сна за шиворот. Техники орали друг на друга, срывая шланги с заправщиков, самолёты стаями выруливали на взлётную полосу, не дожидаясь разрешения и не особенно заботясь о дистанции. Французский порядок в экстренном вылете проявился во всей своей красе – шумный, сумбурный и при этом удивительно работоспособный.

Поль со своим ведомым Жюлем взлетели первыми, буквально преследуемые Лёхой с Роже. Как они умудрились не побиться на старте и не въехать друг в друга, осталось тайной, аккуратно укутанной туманом войны и парами вчерашнего кальвадоса.

Они шли на полном газу, держа моторы в допустимых оборотах и не выжимая их сверх меры. Звено Поля потянуло по прямой на запад. Быстро, ровно и без лишних изысков.

В шлемофоне раздался голос Поля – неожиданно трезвый, как с удивлением отметило всё ещё мутное сознание Лёхи. Казалось, он орёт прямо в мозг, минуя уши.

– Группа, внимание. Вни-мание. Полный газ. Полный. Шаг винта добавить. Смесь нормальная. Повторяю – на-арма-альная. Моторы не рвать.

Всё таки возлияния давали себя знать. И Поль добавил сразу, без паузы, словно для тех, кто мог увлечься:

– Без аварийного режима.

Лёха толкнул газ вперёд до упора, прибрал шаг винта и аккуратно прикрыл корректор смеси. Он бросил взгляд на приборы, заставил их перестать плавать и дрожать перед глазами и отметил, что температура мотора в норме, а скорость держится около четырёхсот километров в час.

– Хорошо, что мы летаем растянутыми парами, – мелькнула в нетрезвой голове нашего попаданца мысль. За те несколько секунд, как ему казалось, пока он боролся с приборами, самолёт Поля как-то сам собой ушёл вправо и вниз, не мешая и не давя на зрение.

– Мастерство не пропьешь! – гордо, но пьяно подумал Лёха.

Он сделал несколько глубоких вдохов кислорода, заставляя мир стабилизироваться и перестать раскачиваться вокруг кабины, будто палуба корабля в штормовую погоду.

Через двадцать минут звено капитана Поля де Монгольфьер первым приближалось к городу Ретель. Остальные самолёты эскадрильи Ла Файет виднелись на горизонте, постепенно догоняя пьяных пионеров, которые, как выяснилось, умели летать быстрее всех, когда на кону было небо.