Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Рана выглядела почти образцово. Чистая, аккуратно обработанная, без нагноения. Гипс меняли вовремя, перевязки делали тщательно, с вниманием, которое внушает доверие. Врачи действовали правильно – как по учебнику, где всё заканчивается аккуратной точкой.

Но температура держалась. Слабость не отпускала. С каждым днём Лёха чувствовал, что тело вроде бы здесь, на кровати, под одеялом, а сам он как будто завис в лифте между этажами – не наверху и не внизу. Ни туда, ни обратно.

Однажды врач задержался у койки дольше обычного. Постоял, посмотрел, вздохнул.

– Вы не выздоравливаете, потому что не хотите жить, – сказал он спокойно, почти буднично.

– Это почему?

– Почему вы не хотите жить, я не знаю, это вопрос внутри вас. Когда человек хочет жить, тело ему помогает и выздоравливает само. А у вас – нет. Я могу отправить вас в Париж, в центральный госпиталь Валь-де-Грас. И, не исключено, я так и сделаю. Но они тоже ничего не смогут сделать, если вы сами не захотите обратно.

Лёха промолчал. Он знал, что врач прав, и от этого становилось только хуже.

К концу декабря его всё-таки выпустили на улицу – скорее формально, чтобы как-то стимулировать прогресс. Ходить толком он не умел, а вот ковылять научился довольно быстро. Костыль стал продолжением руки, как раньше была ручка газа.

Госпиталь стоял в самом центре города, на набережной канала Марна—Эна, прорытого более ста лет назад, чтобы миновать сумасбродный характер речки Вель, которая вилась и петляла рядом с ним и чуть дальше.

Лёха ковылял по набережной, что тянулась вдоль канала белой лентой. Он шёл медленно, не думая ни о чём конкретном, просто потому, что врач велел ходить, а лежать он и сам уже больше не мог. Зима ещё полностью не вступила в свои права, но уже вовсю репетировала, основательно присыпав округу первым снегом и приморозив реки. Лёд блестел на солнце, местами гладкий и раскатанный, местами серый, с трещинами и тёмными пятнами воды под ним – там, где течение не сдавалось.

С набережной дети съезжали прямо на лёд – на санках, на фанерках, на жестяных поддонах, найденных бог знает где. Визжали, смеялись, летели кубарем и тут же карабкались обратно, потому что падать в детстве – часть развлечения, а не повод для размышлений.

Лёха остановился, опёрся на костыль и замер, с удовольствием смотря на детей. Жизнь, как выяснялось, не особенно интересовалась ни войной, ни ранениями, ни тем, кто и зачем ковыляет вдоль её берегов.

Его взгляд привлекло забавное семейство, прогуливающееся ему навстречу.

Декабрь 1939 года. Набережная канала Марна-Эна, центр города Реймс, провинция Шампань, Франция.

Они приехали из Парижа к родственникам в Реймс – были выходные на Рождество и оставаться одним в Париже не хотелось, было решено собраться всем вместе.

Гулять вышли всей семьёй. Степенные взрослые плелись в хвосте процессии и обсуждали свои занудные взрослые темы, сам Гриша и две его кузины – четырнадцати и двенадцати лет, к родителям которых они и приехали в гости.

Правда, он считал себя Жоржем, но мама часто называла его ласково Гришей. Он этого уже не помнил, но в его три года семья уехала откуда-то из-под Волыни – какое-то далёкое, трудное слово, – а после долгих и не слишком приятных мытарств в конце концов обосновалась в Париже.

Девчонки болтали без умолку, перебивая друг друга, показывали ему всё подряд и с жаром объясняли, где здесь самый лучший лёд, где склон к каналу самый быстрый, откуда удобнее кататься на санках, а где взрослые обычно ругаются и лучше туда не соваться.

Взрослые шли сзади, метров на пятьсот—шестьсот, намеренно отстав. Они умели ценить редкое состояние, когда подростки заняты собой и не требуют немедленного внимания.

Пятнадцать лет – возраст непростой. Ты уже не ребёнок, но ещё и не совсем мужчина, зато выглядеть взрослым хочется отчаянно. Особенно когда рядом вертится такая симпатичная девчонка. Совсем француженка, тёмноволосая, в смешной шапке с помпоном. Она смеялась, стреляя в него глазами, глядя, как мальчишки разгоняют санки по льду, и этот смех действовал на Гришу куда сильнее любых доводов разума.

Тут же, не давая ему опомниться, девчонки наперебой потянули его кататься – мол, сейчас самое время, давай, чего ты стоишь, это же самое весёлое место во всём Реймсе.

Они катались шумно и счастливо, как умеют только дети, которым зима вдруг сделала подарок. Санки летели с набережной легко, скрипя под их весом, смех срывался с губ, они падали, поднимались, отряхиваясь, и всё это сопровождалось хохотом, возгласами и радостными воплями.

В какой-то момент они, толкаясь и играя, запустили санки особенно удачно. Те скользнули по льду, ускорились и уехали значительно дальше, чем обычно – туда, где лёд был темнее и казался гладким, почти зеркальным.

Гриша на секунду замешкался, потом, заметив заинтересованный взгляд старшей кузины, выпрямился, будто вспомнил о чём-то важном.

– Я сейчас! Догоню! – крикнул он нарочито беспечно и побежал за санками, стараясь выглядеть так, словно подобные подвиги для него – дело самое обычное.

Лёха увидел момент раньше, чем понял, что происходит.

Лёд не треснул – он просто ушёл вниз, как крышка люка.

Санки накренились, мальчишка взмахнул руками – и исчез по пояс, а потом и по грудь. Вода была чёрная, тяжёлая, мгновенно потянула вниз. Крик вырвался короткий и пронзительный – испуганный, почти детский, такой, какой вырывается сам собой, когда мир вдруг ломается и ужас становится смертельно холодным.

– А-а-а!

Мальчишка барахтался, хватался за кромку, но его пальцы соскальзывали. Вода тянула вниз, одежда наливалась свинцом.

Лёха схватил костыль и рванул – насколько можно было назвать бегом его хромоту. Нога прострелила так, что на секунду потемнело в глазах, но он уже скользил к краю, ложась животом на лёд, упираясь локтями и вытягивая мальчишке свой костыль.

– Держись! – заорал Лёха по-русски, сам не заметив, как перешёл на родной язык. – Хватайся, бл**ть!

Он дополз почти до края, мальчишка судорожно вцепился в протянутый костыль, обхватив его обеими руками, словно последнюю опору в мире.

Лёха схватил пацана за ворот, потом за плечо, дёрнул – нога взорвалась болью, но он упёрся здоровой, перекатился на бок и вытащил его на лёд, а потом – волоком, по снегу, прочь от воды.

Мальчишка кашлял, задыхался, плакал беззвучно, дрожа всем телом.

Женщина добежала первой.

Невысокая, в тёмном пальто, без шапки, с лицом белым, как бумага.

– Гриша… – она вдруг заговорила по-русски, обняла его, ощупывая, проверяя. – Гриша, скажи что-нибудь…

Минус пять – чудесная погода, и огромное количество людей честно наслаждаются природой, кроме тех, кто минуту назад искупался в проруби прямо в одежде.

* * *

Больше чем через пятьдесят лет, стоя на сцене и получив Нобелевскую премию по физике «за открытие и создание детекторов частиц», бывший мальчишка Жорж почему-то вспомнил не своё участие в Движении Сопротивления, ни даже лагерь в Дахау, где он сумел выжить, и ни степень доктора в области ядерной физики – а крик этого странного человека:

– Пида***сы проклятые! – о смысле которого он периодически размышлял всю жизнь, но, помня реакцию матери на заданный вопрос, не рассказывал об этом никому.

Январь 1939 года, Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Новый, сороковой год Лёха встретил всё там же – в палате военного госпиталя в Реймсе. Теперь уже с воспалением лёгких и температурой, которая явно решила побить все рекорды. Мир снова сократился до потолка, одеяла и собственного дыхания.

Иногда медсёстры баловали его развлечениями – совали градусник в рот. Попытки пристроить его под мышку с треском проваливались. И в такие минуты Лёха всерьёз задумывался о вечном: температуру в палате с геморройщиками меряют до или уже после него.

Но всё равно он лежал и улыбался.

Врач пришёл вечером. Посмотрел на него внимательно, почти с интересом.

– Вот теперь – да, – сказал он. – Теперь вы хотите жить.

Лёха закрыл глаза. И впервые за долгое время не стал с этим спорить.

А в одну из ночей в его сознание протиснулся слабый, искажённый помехами, но до неприличия знакомый нахальный голос:

– Соберись, тряпка! Хрен знает, где вас таких берут. Жить он не хочет, видите ли. Пострелять не дали! Блокировку поставил. И не таких блокираторов вертели на… кхм… А мир спасать опять мне в одно рыло. Через неделю чтобы на ногах был и зарядку делал, тряпка! Нехрена тебе тут загорать, Сусанин. Для ускорения грелку завтра пришлю. В полный рост.

Поутру в госпитале начался форменный балаган. Для начала Лёху повезли мыться. Его робкие возражения – что он всего неделю как валяется и ещё не успел всерьёз запачкаться – симпатичная медсестра лет тридцати, с лицом человека, пережившего не одну эпидемию, слушать не стала.

Она молча и обстоятельно отмыла Лёху во всех предусмотренных уставом местах, а затем и в тех, о существовании которых он предпочёл бы сейчас забыть.

– О-о-о! – восхищенно произнесла французская медсестра почти с профессиональным интересом. – Какой горячий.

Произнесла она это именно в тот момент, когда процесс дошёл до, так сказать, лучшей половины тела пилота морской авиации.

Слабость лишила Лёху последних остатков суверенитета, а организм, посоветовавшись с головой, единогласно проигнорировал волю хозяина, зато внезапно решил продемонстрировать живучесть. Крови на мыслительный процесс явно не хватало – всё ушло на доказательство того, что пациент, в принципе, ещё даже вполне себе ничего.

Медсестра довольно фыркнула, укрыла его одеялом и, хитро подмигнув, чмокнула его на прощанье, сказав с видом человека, который видел многое:

– Поправляйся быстрее! Халтурщик!

А Лёха лежал, смотрел в потолок и думал, что у медицины иногда бывают очень действенные методики.

К утру госпитальная суета достигла честного, клинического дурдома. Новая смена, не вдаваясь в подробности и не слушая воплей о вчерашнем мытье, снова отвезла Лёху в банное царство и отмыла его до скрипа, как закопчённую сковородку. Правда, без всяких завлекательных излишеств – строго, быстро и с холодной профессиональной обидой за попытки возражать.

Температура впервые спала до нормальных тридцати семи и пяти, и слабого, отбивающегося Лёху отвезли в огромный зал, куда натащили стульев, – сегодня он был набит битком.

В первый ряд набилось всё госпитальное начальство вперемешку с какими-то разодетыми ухарями. Ходячих больных рассадили рядами, лежачих – не рассадили вовсе, но им пообещали рассказать.

По залу прокатился шепот. Сегодня показывают «Набережную туманов», самый модный французский фильм, снятый в прошлом году. И не просто показывают! Будут Мишель Морган и Жан Габен.

На вопрос Лёхи, кто все эти люди, на него зашикали и заявили, что с ним не о чем разговаривать, раз он не знает звёзд французского кино.

Более того, будто бы собираются снимать новый фильм о героях Франции. В госпитале моментально стало на пять градусов теплее и на двадцать – глупее.

Лёхе достался стул у стены. Он устроился, вздохнул и приготовился к высокому искусству – прислонился к стене, собираясь вздремнуть.

Свет погас. Искусство не началось.

Сначала шёл агитационный фильм о войне. Бодрые французские генералы активно махали руками, словно волшебники, призывающие высшие силы. Танки уеб***ного вида бодро ползли в атаку, солдаты бежали вперёд с выражением людей, которым вставили в зад динамитную шашку и пообещали поджечь. Лёха начал было дремать, когда экран вспыхнул, как предвестник кары небесной.

ВНИМАНИЕ! ШОКИРУЮЩИЕ СЦЕНЫ! ГЕРОИЧЕСКИЙ ТАРАН ФРАНЦУЗСКОГО ЛЁТЧИКА!

Лёха открыл один глаз, потому что дальше пошли самолёты. И через несколько секунд открыл и второй глаз, ибо понял, что смотрит не кино, а собственную жизнь, смонтированную без его согласия.

Роже, по прозвищу «Сосиска», успел нажать на спуск кино-пулемёта. В двадцать первом веке за такие кадры дали бы первую премию на любом фестивале. На экране Лёхин «Кертис» заходил сверху в атаку на самолёт с крестами. Ещё мгновение – и винт, как адская газонокосилка, прошёлся по кабине немца, превращая стекло, металл и людей – всё, что внутри, – в сверкающее крошево.

В зале ахнули, и по залу прошла волна шёпота.

Потом показали самого Роже. Он стоял у «Кертиса» и застенчиво улыбался, как человек, не привыкший к вниманию окружающих. На экране всплыла обложка Paris Match – Роже снова удивлённо глядел с неё, словно случайно попал в фокус объектива.

А под конец показали три секунды съёмки с Лёхиного самолёта. Жуткого вида сверкающий винт, как мясорубка, сметает орущего стрелка, радиста, пытающегося пригнуться, и всё исчезает в вихре стекла и металла.

Свет зажёгся. И на сцену вышли пара молодых женщин, симпатичный мужчина, и главный врач госпиталя торжественно объявил:

– Мишель Морган и Жан Габен!

Зал потонул в вихре аплодисментов.

– А кто вторая девушка рядом с Мишель? – поинтересовался Лёха у сидящих рядом, разглядывая стоящую в тени звёзд молодую женщину, на его взгляд даже и посимпатичнее самой Мишель.

– Да каскадёрша какая-то! – отмахнулись от него восхищённые ценители киноискусства.

Глава 16

О вреде героизма

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

В импровизированном кинотеатре фильм, надо признать, увлёк нашего героя. Не самим сюжетом, довольно наивным на его взгляд, а игрой актёров. Самоуверенная и нахальная блондинка на экране его прямо таки раззадорила, надо признать, стимулируя интерес к жизни.

Ковыляя по коридору обратно в палату, Лёха рассчитывал максимум на ужин. Вместо этого по пути его подхватили под руки так стремительно, будто он собирался сбежать на фронт, не сдав больничные тапки.

– Где вы шляетесь! Генерал ждёт! Быстрее!

Фразу выкрикнули почти хором, и прежде чем Лёха успел что-то ответить, его поволокли в кладовую – помещение, где в приличном госпитале хранилось всё, что можно надеть на человека без стыда и без пуговиц.

Там в четыре руки его раздели почти до философского минимума, ловко, без суеты, как разбирают на запчасти отслуживший своё механизм. Затем столь же профессионально на него водрузили свежую больничную форму.

Классическую французскую госпитальную пижаму образца тридцать девятого года – хлопковую, в сине-белую полоску, застёгивающуюся сбоку, чтобы раненому было удобнее жить, а врачу – работать.

По ходу дела его причёcали, придав голове вид человека, у которого есть виды на будущее, и щедро пшикнули одеколоном. Запах был бодрый и жизнеутверждающий. Лесной.

Нашего героя аж передёрнуло от воспоминания об одеколоне «Лесной» из его прошлой жизни:

– Под ёлочкой насрали, – продекларировал он слегка удивлённым медсёстрам.

В таком виде, благоухающего и слегка ошарашенного, Лёху, опять же не спрашивая, доставили обратно в палату.

Палату было не узнать. Казалось, за эти десять минут по ней прошёлся батальон санитарных ангелов с тряпками. Пол блестел, стены светились, воздух был свеж, а кровать выглядела так, будто её готовили не для раненого лётчика, а для визита президента Франции.

Лёху аккуратно запихали в свежую постель, стараясь не помять больничную красоту, поправили подушку, одеяло и даже выражение его лица, после чего персонал рассосался по углам и застыл в немом почтении, словно часть интерьера.

Минут через пять дверь распахнулась, и в палату важно вошёл убелённый сединами генерал самого героического вида. Он был густо увешан медалями, золотое шитьё сверкало, грудь дышала историей, а взгляд намекал, что этот человек видел войну ещё до того, как она превратилась в вяло текущий идиотизм.

Следом за командующим парадом ввалилась свита. В этой движущейся массе Лёха с удивлением различил своего командира звена Поля и ведомого Роже. Оба, незаметно помахав ему, как по команде дёрнулись к стенке, словно надеясь слиться с больничной архитектурой.

И тут в палату вплыла она.

Мишель Морган.

Платиновая блондинка лет двадцати, живая, с лёгкой улыбкой, которая сразу смягчала впечатление от её избалованности ранней известностью. Она глянула на Лёху и сделала сложное движение своими характерными бровями, из-за которых лицо казалось кукольным, словно Барби научилась говорить и улыбаться.

Следом за ней вошёл молодой француз в военной форме.

– Жан Габен! – зашептались медсёстры кругом.

Лёха сидел в кровати в своей голубенькой полосатой пижамке, пах одеколоном и смотрел на всё это киношно-генеральское великолепие и отчётливо понимал, что попал в какой-то очень странный фильм. И что самое тревожное – он явно претендовал на главную роль, а сюжет ему никто не потрудился объяснить.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Генерал говорил долго и с наслаждением. Он начал с того, как однажды, ещё до всех этих войн, лично спас батарею, дивизию и, не менее половины Республики, потом плавно перешёл к туману войны, артиллерии и собственной храбрости, а закончил тем, что устало взял листок, который адъютант аккуратно подсунул ему под локоть.

– Итак, – сказал генерал, глядя в бумагу так, будто видел её впервые, – за выдающийся героизм, личную храбрость и образцовое поведение…

Лёха понял, что сейчас произойдёт что-то официальное, и напрягся.

– … наградить la Médaille militaire – Военной медалью – Алексѝ Коуксса!

После этого наступил второй акт марлезонского балета – прикалывание награды.

Это героическое дело доверили приглашённой примадонне, и Мишель Морган, улыбаясь по сторонам, взяла медаль и приступила. Медаль была тяжёлая, лента жёсткая, а заколка была совершенно Fabriqué en France.

Кинодива честно попробовала приколоть это своими красивыми руками. Получилось криво. Она не сдалась и попробовала второй раз – медаль повисла в другую сторону. Тогда подключили адъютанта. Тот действовал решительнее.

Защёлка сработала плохо. Очень плохо.

Игла внезапно нашла грудь Лёхи, и тот подпрыгнул так, что история Франции на секунду пошатнулась. Все слова, которые рвались наружу, он подавил героическим усилием воли, ограничившись лишь коротким вдохом и длинным, страдальческим взглядом на девушку, полным международного недопонимания.

Мишель аж задохнулась от такого проникновенного и чувственного взгляда. Она прикусила губу, махнула своими длинными ресницами и, подарив Лёхе выстрел обоими глазами в упор, поспешила отойти в задние ряды страждущих.

Генерал, довольный результатом, отступил на шаг и пророкотал:

– Франции нужны такие герои. Настоящие французы!

В палате стало тихо. Медсёстры захихикали. Кто-то из офицеров одобрительно хмыкнул.

Адъютант наклонился к генералу и прошептал:

– Мон женераль, он австралиец.

– Кто? Вот этот полосатый? Да не может быть! Он австралиец? – искренне удивился генерал и его палец уставился в медаль нашего героя. – Вы же настоящий француз!

– Волею обстоятельств и ненадолго. Временно, можно сказать, – произнёс Лёха, боясь пальца генерала и думая, как переколоть медаль, делая вид, что это сущая мелочь. – Из Австралии, мон женераль, это очень, очень далеко.

– Вот! Австралия! – радостно оживился генерал. – Наша лучшая колония. Видите, там даже туземцы… кхм… даже, в смысле, лучшие представители наших колониальных владений…

– Мон женераль, Австралия – колония Англии, – снова осторожно подсказал адъютант.

– Точно! Англичане! – генерал оживился ещё больше. – Как вы уделали этих зазнаек с острова. На плёнках счёт восемь к двум. Они даже пернуть… не успели бы понять ничего. А их вице-маршал чуть не сожрал, а потом вообще сломал об колено свой жезл!

– Мон женераль. Медаль за таран. Кокс и Роже отбили атаку на аэродром и сбили один самолёт немцев и повредили другой, – снова шёпотом направил мысль в нужную сторону адъютант.

– Вот! Вижу! Настоящие французские герои! – провозгласил генерал. – Буду ходатайствовать о повышении. Выздоравливайте. Дамы! Перед вами герой Франции!

Все захлопали, и дамы ринулись целовать героя.

Но им было не суждено слиться в объятиях. Мишель ловко перехватил сам генерал. Выражая своё восхищение, он уверенно ухватил её за упругую филейную часть и раза два или три успел поцеловать в засос ошеломлённую диву так, что та на секунду перестала быть символом кино Республики и стала жертвой её же сухопутных войск.

К Лёхе же тем временем проскользнула блондинистая каскадёрша, ловко оттерев задом медсестёр, не сомневаясь взяла его за уши и повернув голову крепкими руками в нужном направлении, влепила ему поцелуй, достойный финала фильма.

Мишель Морган, с трудом отделавшись от генеральских проявлений восторга, утираясь и на подгибающихся неверных ногах подрулила к кровати нашего героя.

Тут Лёха решил, что надо спасать честь ВВС перед какими сапогами в красных лампасах. Он ловко обхватил молодую женщину рукой за шею, привлек её ближе и влепил ей ответный поцелуй от ВВС – уверенный и страстный, оставив актрису в полном и чистом изумлении.

Генерал похлопал Лёху ровно по больной ноге, вызвав расширение глаз и очередной проникновенный взгляд вместе с повышенным сердцебиением товарища, и направился к двери, сопровождаемый свитой, как утка утятами.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

После исчезновения генерала, свиты и кинодив к Лёхе наконец-то пробились Роже с Полем. Вид у них был такой, словно они штурмовали не палату, а шли в лобовую атаку, и теперь с удивлением обнаружили, что противник отвернул.

Началось всё с похлопываний, осторожных, почти медицинских. Потом последовали обязательные вопросы про здоровье, аппетит и способность жить дальше без посторонней помощи. Потом разговор переключился на новости. А новости, как водится, очень быстро свернули туда, куда им и следовало.

К атаке и тарану.

Выяснилось, что, увидев таран, падение сто десятого и валящийся вниз самолёт Кокса, Роже развернулся и рванул в лобовую атаку на безоружной машине на второго фрица, который как раз заходил на аэродром.

– Бл***ть, ну ты и мудак! – внёс своё стратегическое видение такого героизма Лёха. – Там же спереди целая батарея стоит!

Немец, к счастью, оказался человеком осторожным и в лобовую не пошёл, нервно лёг на крыло и вышел из боя. Боекомплект пушек у него, видимо, закончился на штурмовке, а жизнь – нет. Как бы то ни было, дав длинную очередь из пулемётов, лобовую атаку он не принял, аккуратно свалился на крыло и тут же получил очередь от зенитки, которая наконец-то проснулась и решила поучаствовать в войне. Заодно послав пару горячих приветов и самолету Роже. После чего «мессершмит» ушёл со снижением в сторону фронта, дымя одним мотором и всей своей немецкой гордостью.

Роже, внезапно покраснев, заёрзал и не зная, куда девать руки, произнес:

– Алекс… ты меня прости. У меня два цилиндра разбило и бензина не было совсем его преследовать, почти на пустых баках сел, – словно опять извиняясь произнес Лёхин ведомый, – И я это… я совсем не хотел приписывать себе таран. Это режиссёр так всё смонтировал ужасно, будто это я. Ребята в эскадрилье знают и даже не осуждают, поддерживают меня, но всё равно…

И тут Лёха, к удивлению и Роже, и Поля, высказал всё, что давно накипело у него на душе:

– Разжаловать надо таких героев и гнать поганой метлой из ВВС.

Роже побледнел. Поль напрягся.

– Я это про себя, если что. Снял вооружение в ста километрах от фронта. Запомни, Роже: героизм – это всегда следствие чьего-то распи***яйства.

Он помолчал секунду и продолжил уже другим тоном:

– А что касается кино и журнала… ну ты правда мудак, что ли? Нет, Поль, ты скажи, у тебя в звене только пара мудаков или это заразно и их уже целая эскадрилья? Нет точно! Смотри, и до пехоты эпидемия дошла! Вы же слышали генерала!

Поль внутренне расслабился, засмеялся и развёл руками.

Лёха же снова повернулся к Роже:

– У Франции должен быть французский герой. Правильно режиссёр всё сделал. Тебе хоть дали что-то?

– Médaille de l’Aéronautique – Медаль лётных заслуг… – пробормотал Роже так, будто снова извинялся.

– Вот это и правильно, – кивнул Лёха. – А про таран – я вам по секрету скажу, просто в этот момент пуля в ногу попала и рука дернулась не в ту сторону! Что бы я, в трезвом уме и здравой памяти полез рубить винтом яйца бюргерам⁈

– Так! А чего вы стоите и мне зубы заговаривает⁈ Кислятину свою с пузыриками принесли? Ну и чего сидим, кого тогда ждем?

И впервые за весь разговор Роже улыбнулся – осторожно, как человек, которому только что вернули право быть собой и достал из сумки пару бутылок Moët Chandon Brut Imperial.

– О! Смотри Поль, а летчики твоего звена не совсем безнадёжны! – радостно произнес Лёха, потирая лапы.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Проводив товарищей, устав от поздравлений, речей и бесконечных рукопожатий, Лёха в конце концов отцепил медаль с груди, получил на прощание бодрый плевок йодом в место укола от дежурной медсестры и с тем редким чувством счастья, какое бывает только у человека, которому наконец разрешили ничего не делать, завалился спать.

Ночью, когда он спал на спине, честно и без задней мысли, одеяло почему-то решило отправиться в самостоятельное путешествие куда-то к подножию кровати. Лёха смутно почувствовал прохладу, потом какое-то движение, а затем в темноте раздался низкий, слегка рычащий женский голос с придыханием:

– Ну и где тут наш герой?.. О… какой горячий!

С этого момента от Лёхи уже мало что зависело. В полной темноте валькирия, судя по уверенности движений, отлично знавшая, чего хочет, взяла инициативу в свои энергичные руки. Лёхе оставалось лишь проявлять чудеса осторожности и эквилибристики, памятуя о ноге и стараясь не совершить ни одного лишнего движения, способного превратить слияние в экстазе в медицинский инцидент.

Получив на прощание тёплый и нежный поцелуй и пожелание скорее выздоравливать, он почти мгновенно провалился обратно в сон, довольный жизнью и собой в самых широких из допустимых пределах.

Каково же было его удивление, когда спустя какое-то время история решила проверить, как он усвоил материал. Одеяло снова исчезло, взлетев в ночи, пижамные штанишки вновь проявили склонность к самовольному отступлению, и в темноте раздался чуть нетерпеливый женский голос, настроенный… явно настроенный на конкретный результат.

– Вот они, современные герои… Дрыхнут! Всё самой делать приходится. О… какой горячий!

Дальнейшее развивалось по уже знакомому сценарию, с небольшими, но приятными вариациями. Сквозь сон Лёха пытался уловить разницу и ему почему-то казалось, что женское тело на этот раз было несколько мягче и податливее, насколько вообще допустимо применять подобные определения к девушкам, действующим так решительно.

– Завтра чтобы был в отличной форме, мой герой! – на прощание зубки с податливыми губами нежно куснули его за губу.

Не уронив честь Австралии и во второй раз, Лёха благополучно был разбужен утром к завтраку. Он проснулся переполненный силами, с удивительным ощущением, что жизнь в целом устроена не так уж плохо и даже нога, если прислушаться, болит заметно меньше. Можно сказать совсем и не болит.

Январь 1940 года. Военный госпиталь в городе Реймс, провинция Шампань, Франция.

Режиссёр говорил быстро, захлёбываясь собственным восторгом, словно боялся, что идея убежит раньше, чем он успеет её досказать. Он жестикулировал, рисуя в воздухе самолёты, пикирования и переплетающиеся судьбы на фоне облаков, убеждая всех сразу и каждого по отдельности, что это будет не фильм о войне, а история о любви и мужестве, где война служит всего лишь декорацией, снятая с правильного ракурса.

– Героические лётчики, – вопил он, – лица ветром обожжённые, рёв моторов, любовь не ждёт, а смерть промахивается. Публика плачет, а потом бежит покупать билеты ещё раз. И ещё, и ещё!

Лёха попрощался с Жаном, крепко пожав руку., С Мишель – осторожно и чуть дольше, чем требовали приличия, прижавшись в её щеке.

– Мадлен, надеюсь, вы будете на съёмках, – сказал он, обняв каскадёршу и по-французской традиции обозначив поцелуй громким чмоком около её уха, – без вас этот фильм даже с разбега не взлетит.

Мишель и Мадлен настороженно переглянулись. С удивлением, когда обнаруживают, что в комнате внезапно появилась конкурентоспособная реальность. Во взглядах мелькнула тень женского интереса, лёгкая ревность и почти невинное сравнение – что это был за трюк.

В этот момент появился фотограф. Он возник тихо, как всегда появляются люди с аппаратами, уже заранее зная, что история сейчас будет.

– Минуточку, – сказал он, поднимая камеру.

Они сбились в кучу: режиссёр с Мадлен, Жан, Лёха и Мишель. Яркая вспышка стеганула по глазам и фотоаппарат радостно щелкнул, навсегда закрепив момент, который будет самым правдивым кадром во всей будущей картине.

– Поразительные существа, женщины, – произнёс наш герой, глядя вслед переваливающемуся на не очень ровной дороге автобусу, увозившему вдаль таких разных и таких одинаковых мадемуазелей. – Полны сюрпризов.

Глава 17

Смешно и недолго

Март 1940 года. Учебный аэродром Франказаль, окрестности Тулузы, Франция.

Лёха увидел первый в своей жизни беспилотник совершенно не так, как об этом потом рассказывают в умных книжках и на скучных лекциях. Без фанфар, без будущего, без научной фантастики. Просто стоял он на предполётном инструктаже в учебной части и зевал душой.

Собственно, в учебной части он оказался волею той самой бюрократической машины французских ВВС, которая умеет работать безукоризненно – когда нужно кого-нибудь наградить бумажкой или ни в коем случае не отпускать живого человека на свободу. Машина провернулась, щёлкнула, выплюнула распоряжение, и Лёха, не успев толком понять, что произошло, уже числился временно прикомандированным, что по-французски означало навсегда, но с надеждой.

На следующий день после отъезда кинодив персонал госпиталя и прочие случайные свидетели мирной жизни были потрясены. Во дворе, при минус двух, стоял голый по пояс молодой австралиец и занимался зарядкой. Он кряхтел, морщился, скрипел суставами, как плохо смазанная дверь, но упорно протаскивал своё тело сквозь боль, холод и остатки здравого смысла. Сёстры тихо шептались, глазея на такое завлекательное и пышащее паром молодое тело. Начальник госпиталя украдкой перекрестился, хотя был убеждённым атеистом.

А потом австралиец побежал. Не совсем уверенно, с лёгкой хромотой, но с выражением лица человека, который решил, что если уж умирать, то хотя бы на свежем воздухе. Он бормотал какие-то странные австралийские заклинания, от которых у французов начали бы краснеть уши.

– Бл…ть! Чтоб я так жил! Пи…ц! Эй вы, хреновы человечки! Быстро подключайтесь давайте!

Через месяц же он стоял перед врачебной комиссией, аккуратно вымытый, выбритый и заранее раздражённый. Попытка уволиться провалилась с треском и нафиг. Ему терпеливо объяснили, что раз все конечности находятся при нём, в основном на привычных местах, то контракт остаётся в силе, а сам он будет переведён на штабную работу до его доблестного окончания. Отмазка про то, что он не умеет читать на ихнем лягушачьем языке, впечатления не произвела – будете ставить штампы.