Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Поль мрачно хмыкнул и почти прошипел:

– Молчи, Кокс. Твои шуточки имеют свойство сбываться!

Обе эскадрильи рассадили в клубе, отчего там сразу стало тесно и душно, несмотря на настежь распахнутые окна. Воздух наполнился табачным дымом, запахом пота и тем особым напряжением, которое возникает, когда люди знают, что им предстоит бежать, но не ведают, в какую сторону.

Юг поднялся, внимательно оглядел лётчиков и их командиров. Выглядел он хорошо – отдохнувшим и собранным, словно война где-то поблизости существовала лишь в виде аккуратно подшитых донесений.

– Господа, – начал он, – наконец-то мы перенесём бой на территорию противника.

– О! Мы летим бомбить рейхсканцелярию в Берлине, – тихо прошептал наш герой и получил тычок от сидящего рядом Поля.

В зале зашевелились.

– Вчера ночью я был на совещании руководства. Там, кстати, присутствовали и наши британские союзники, – продолжил Юг. – Немецкое наступление начинает вырисовываться. Они наносят два удара, оба севернее нас. Ближе к нам – второстепенный, или вспомогательный, удар сразу за Люксембургом, в Арденнах, у Седана. Очевидно, это отвлекающий манёвр, призванный увести внимание от главного удара через Голландию и дальше в Бельгию. И, как ни странно, союзное верховное командование и ожидало удар немцев именно там. Так что основные наши силы уже там, в Бельгии, чтобы нанести им riposte suprême, то есть хороший пинок под зад.

По залу прокатился тихий смех и перешёптывание. Адъютант командира одобрительно кивнул, словно подтверждая, что пинок запланирован и одобрен на самом высшем уровне.

– И вот тут в дело вступаем мы. У Седана, – Юг ткнул указкой в карту, – через Маас переброшено несколько важных мостов, весьма полезных для немецкой армии. Но это ненадолго. Немцы зажаты в ущельях и лишены возможности маневрировать. Наши бомбардировщики разнесут эти мосты и переправы, а наши английские союзники уничтожат наступающие немецкие части в ущельях, а вы – третья и четвёртая эскадрильи – в полном составе проследите, чтобы им никто не помешал.

Лёха поймал себя на том, что слово «проследите» в данном контексте звучит подозрительно мирно.

– Третья «Ла Файет» идёте впереди основной группы самолётов и расчищаете небо над Седаном, а четвёртая эскадрилья капитана Ювэ идёт вместе с основной группой бомбардировщиков.

После удара перебазируетесь на аэродром Ту-лё-Круа-де-Мец, ближе к люксембургской границе. Вопросы есть?

На мгновение воцарилась тишина. Лёха смотрел на лица. Все думали, никто ни на кого не смотрел, и было видно, как всего два дня войны умудрились изменить людей сильнее, чем годы учений.

– Эти мосты, сэр, – аккуратно спросил Лёха. – Немцы уже захватили их?

– Некоторые – да, но вовсе не все. Обстановка довольно подвижная, и пока сведений о состоянии мостов нет, – жизнеутверждающе ответил командир группы Марсель Юг.

– Что известно о противостоящих нам «мессершмиттах»? – снова подал голос Лёха, вызвав недовольную гримасу у начальства.

– Основные силы немцев в Бельгии и Голландии. Мы ожидаем незначительное сопротивление. Думаю наш австралийский друг будет приятно удивлен их малочисленностью, – через силу улыбнулся Марсель Юг.

Лёха заметил, как Поль, командир его звена, мрачно прикусил губу, а командир их эскадрильи, капитан Монрэс, состроил ему страшную рожу, пресекая неуместные вопросы.

– Значит, немцы или уже взяли мосты, или просто навели переправы, – тихо прошептал себе под нос наш попаданец. – И к этому моменту времени прикрыли их зенитками, и «мессеров» будет как мух над навозной кучей.

13 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, группа GC II/5, Эльзас, Франция.

Вопрос корнишонов всплыл неожиданно, но, как выяснилось, был для французов куда важнее положения на фронте.

Во время очередного перекуса между вылетами, Лёха был пойман за руку в попытке пристроить маринованный огурец в компанию к батону и колбасе.

– Нет, нет, – с укоризной произнес механик Жан, пытаясь отобрать у Лёхи огурчик, – эти корнишоны сюда нельзя.

– Почему это? – искренне удивился Лёха, самоотверженно пытаясь спасти огурец, держа в одной руке батон, а в другой – кусок колбасы. – Огурец как огурец. Маленький, зелёный, маринованный и хрустит. Что ему ещё надо?

Жан посмотрел на него так, как смотрят на человека, предлагающего заправлять самолёт вином вместо бензина.

– Это корнишоны для сыра, – терпеливо объяснил он. – А у тебя колбаса.

– И что?

– А то, – вмешался Поль, – что корнишоны для сыра маринуются мягче. У них кислинка округлая, дипломатичная. Они подчёркивают, а не спорят. И что, ты не видишь, какой у них хвостик?

– А ты пытаешься сожрать корнишоны для сыра, вместо корнишонов для колбасы! – обличающе добавил Жан. – Они должны быть злыми. Резкими. Такими, чтобы сразу было ясно, кто тут главный.

Лёха посмотрел на огурец, потом на колбасу, на батон и потом снова на огурец.

– То есть, – медленно сказал он, – если я положу неправильный корнишон, бутерброд развалится?

– Его не будет. Будет просто хлеб, просто колбаса и просто огурец, – строго сказал Жан.

– И, возможно, – добавил Поль, – это вызовет внутренний конфликт.

Лёха вздохнул, вытащил огурец и положил его обратно в миску.

– Да, так глядишь я не переварю такой серьёзный внутренний конфликт. У нас в Союзе… кхм… в Австралии, – сказал он, – огурец это просто огурец. Если зимой повезло – солёный. Если не повезло – никакого огурца. И ничего, страна держится.

Французы снисходительно переглянулись, а нет ничего хуже снисходительного лягушатника.

– Возможно, именно поэтому, – задумчиво сказал Жан, – у вас такая отсталая и некультурная нация.

Лёха молча взял другой корнишон – поменьше, злее и явно маринованный с обидой на весь мир – и аккуратно уложил его рядом с колбасой.

Откусил. Подумал.

– Ладно, – честно говоря, наш герой не заметил разницы, но видя страдание на лицах французских товарищей, был вынужден лицедействовать. – Этот действительно подходит.

Французы облегчённо выдохнули, как люди, которые только что предотвратили серьёзную ошибку в мироустройстве.

13 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, группа GC II/5, регион Шампань, Франция.

Эскадрилью «Ла Файет» в тот день перестроили странным образом. Примерно как человека, который уже пристроился и даже штаны успел спустить, а ему вдруг командуют: бегом!

В первом звене числились три исправных «Девуатина», а четвёртый стоял в ремонте с заклинившим двигателем и видом аппарата, который больше не верит ни в механиков, ни в прогресс. Лёхин же D.520 техническая служба вернула в строй буквально вчера, клятвенно уверяя, что перегрев мотора побеждён окончательно, навсегда и почти по инструкции.

И тут в дело вмешались соображения высшего, начальственного порядка – то есть такие, которые всегда появляются внезапно и портят всё сразу.

Сначала Марсель Юг решил, что логично будет поставить Лёху вместе с его самолётом в первое звено. На этом месте одновременно возмутились и Пюк-Пюк, и Поль – командиры звеньев, люди опытные и потому крайне чувствительные к чужой логике.

В итоге компромисс нашли чисто французский: самолёт отправился в первое звено, а его пилот – остался во втором, чтобы не мешал.

Так Лёхин свежевылеченный «Девуатин» ушёл вперёд, а сам Лёха снова пересел в свой старый, нестандартный, латанный-перелатанный «Кертис», который французы между собой называли «ублюдочным». Со шкалами в футах и дюймах и нормальным управлением газом: от себя прибавляешь, на себя убавляешь – без французских «обратных» вывертов.

Что б вам, американским извращенцам, в аду развальцевали ваши толстые задницы в проклятых футах, – думал Лёха, привычно рисуя чернильным карандашом чёрточки поверх стекол приборов.

Зато дальше началось хорошее.

Французские техники, люди дружелюбные, особенно к разным не жадным Коксами, которые умеют делиться сигаретами, сидром и прочими продовольственными ресурсами и за бесплатно. Они давно сняли винтовочный «Браунинг» с его самолёта без малейшего сожаления. К нему уже давно не было патронов 7.62, а нормальный французский МАС на 7.5 мм не влез.

Зато к крупнокалиберному 12.7 – ящики пока ещё стояли на складе штабелем.

С простимулированной подачи одного шустрого попаданца, они поставили второй 12.7 мм «Браунинг» M2 из запасных, подогнали крепления, повозились с лентами, проверили синхронизатор. В инструкции такого не предусматривалось, но инструкции в эти дни вообще стреляли заметно хуже, чем самолёты.

Зато у Лёхи теперь было аж по двести патронов на здоровенный ствол – роскошь почти неприличная. Машина получилась чуть тяжелее, зато злая и совершенно неуставная.

Именно такая, какую он и любил.

* * *

Ранним утром 14 мая аэродром Сюипп проснулся раньше всех. Небо висело низко и серо, как дурное предчувствие, зато лётчики полезли в кабины и моторы бодро взрыкнули. Обе эскадрильи выстроились на взлёте с самым деловым видом, будто идут разбираться с недоразумениями и надеются управиться достаточно быстро.

«Ла Файет» построилась тремя четверками звеньев, в кои то веки аккуратно и без обычного бардака. Кокс оказался одиноким замыкающим в своём замыкающем звене. Взревев американскими моторами, все одиннадцать самолётов оторвались от земли и взяли курс на Седан с простым и вполне ясным намерением – очистить небо от фашистов, а заодно проверить, кто сегодня хозяин этого утра.

Эскадрилья держалась компактно и летела, как хорошо воспитанная очередь в магазин за дефицитными айфонами. Всё шло прекрасно, если не считать одного обстоятельства с фамилией Кокс. Этот деятель болтался зигзагами, чуть отстав, изображая бдительность и тонкую тактическую мысль. На языке французов это означало одно простое будущее – на обратном пути топлива ему может не хватить, зато он был уверен, что делает всё правильно.

Под ними лежало грязное море облаков, такое, будто его кто-то забыл постирать белье со времён прошлой войны. Иногда оно рвалось, открывая ещё более грязный слой снизу, и становилось ясно, что чистоты в этом мире сегодня не предусмотрено.

Чуть ближе к Седану небо впереди вдруг перестало быть пустым и приобрело отвратительный характер. Оно покрылось тёмными точками, которые крутились над городом с видом мух, пролезших в дом явно не по приглашению и изрядно задержавшихся. После долгого и совершенно бессмысленного утра вид сразу двух десятков немецких бомбардировщиков подействовал на всех одинаково – мгновенно и отрезвляюще.

Слева и выше показалась плотная формация самолётов. Лёха грустно посмотрел на приближающийся летающий матрас и коротко бросил в хрипящую рацию:

– Похоже слева бриты… самолетов десять-двенадцать.

На мгновение в строю возникло беспокойство, и пилоты подались вперёд, словно могли приблизить врага силой своего любопытства. Внизу шли «Юнкерсы 87», шеренга за шеренгой, парадным строем входящие во Францию, а затем аккуратно переворачивающиеся через крыло и падающие к земле с видом артистов, исполняющих смертельно опасный номер. Землю внизу они старательно украшали чёрными взрывами, без всякого чувства меры и художественного вкуса.

Позади и выше тянулось прикрытие из «мессершмиттов» – машин двадцать, не меньше.

– «Незначительное сопротивление»! Ваш австралийский друг неприятно удивлён их малочисленностью! – зло мысленно сплюнул Лёха, передразнивая Марселя Юга на брифинге.

«Мессершмитты» шли группами по четыре, выстроенные уступами, словно позировали для учебника по тактике. С первого взгляда вся эта компания казалась пугающе многочисленной, уверенной в себе и крайне самоуверенной.

Плотная летающая формация британцев плавно и степенно развернулась и пошла на высоте навстречу «мессерам», без суеты, но с тем спокойствием, которое обычно предшествует крупным неприятностям.

В рации прорезался голос капитана Монрэса, командира «Ла Файет», ровный и бодрый:

– Внимание. Атакуем пикировщиков. Союзники займутся истребителями.

– Я бы не был так оптимистичен, – подумал Лёха, болтаясь в конце строя, который уже рванул в лобовую атаку на «Юнкерсы», и понимая, что у союзников, как всегда, свои планы на жизнь и чужую ответственность.

Глава 23

Эскарго и прочие мелкие недоразумения

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Лёха поднял взгляд и крутил головой, машинально делая то, к чему его приучила уже третья по счёту война, – инстинктивно искал самолёты противника. И, к сожалению, искать ему их пришлось недолго.

С востока, примерно на пяти тысячах метров, шла целая стая «сто девятых». Не пара, не звено и даже не наглая восьмёрка, а именно стая – плотная, уверенная в себе и явно настроенная употребить самолёты союзников на завтрак.

Он на секунду задержал взгляд, попытался пересчитать силуэты, сбился, бросил это гиблое дело и невольно скривился от происходящего.

– Господи, – мелькнуло в голове, – да тут сейчас такое начнётся, настоящая мясорубка.

И, словно в подтверждение этой мысли, небо впереди перестало быть просто небом и начало стремительно превращаться в рабочее пространство для очень большого количества людей с крайне несовпадающими интересами.

Плотный строй британских истребителей мелькнул над их «Девуатинами» и «Кертисами».

– Повезло, что не посбивали нас, вместо бюргеров, – мелькнуло в голове попаданца.

Английские «Харрикейны» шли плотно, крыло к крылу, показательно и красиво – именно так, как они красовались на параде и как он потом их выдрал на спор. Выигрыш бриты, кстати или некстати, так и зажали, подумал Лёха.

– Придурки спесивые, как вы маневрировать будете! – крикнул он вслед торжественно удаляющимся британцам.

Четыре «Девуатина» и семь «Кертисов» пошли вниз не сразу, а с тем коротким колебанием, которое бывает перед прыжком, когда уже решено, но тело ещё проверяет, не передумала ли голова.

«Девуатины» пикировали быстрее и резче их тупорылых «Кертисов» и значительно унеслись вперёд. Лёха не разделял идею командира эскадрильи, искренне считая, что надо было оставить эту четвёрку прикрытия наверху.

Но кто бы из приличных людей стал слушать австралийского «скотовода»!

«Юнкерсы» выросли в прицелах. Один из них как раз выходил из пикирования, ещё инертный и тяжёлый.

«Кертисы» же отстали и вытянулись в длинную, кривую сосиску зелёных машин, что скользила вниз словно с горки, сильно разорвав строй.

Очереди вспороли воздух впереди внизу. Один за другим французы поочерёдно заходили на «Юнкерс», только что вывалившийся из своего пике. Немец пытался уйти, тяжело ворочая крыльями, стрелок заливался длинными очередями, но каждый новый заход французов будто прибивал его к воздуху: очередь, резкий отворот – и следующий «Девуатин» уже занимал место предыдущего, не давая противнику ни секунды передышки.

«Штука» начинала дымить и терять высоту – сперва неловко, рыская, потом всё более заметно. Чёрный крест на крыле метался в поле зрения, мотор неровно дымил.

Машина упиралась, цеплялась за воздух, но методичность атак делала своё дело: каждый проход добавлял ещё граммы усталости металлу, ещё каплю безысходности пилоту. В какой-то момент «Юнкерс» сорвался и теперь скользил вниз всё круче и круче, пока падение не стало неизбежным.

– Козлы! Придурки! Вчетвером сбивать один самолёт! Остальными кто будет заниматься! – орал наш попаданец в кабине своего истребителя, видя творящийся вокруг беспредел.

Растянутая шестёрка «Кертисов» попробовала поймать в прицел следующего пикировщика и даже изошлась истерическими очередями в его сторону, но пилот «Штуки» ловко завалил разогнанный в пикировании самолёт в крутой вираж, и передние «Кертисы» просвистели мимо. Поль с ведомым рванули за немецким самолётом, стараясь зайти ему в хвост.

Французы, как обычно, нашли способ сделать простую вещь эстетически красивой и бесполезной. Они ставили бортовые номера мелкими цифрами у основания хвоста, так что в бою разобрать, где чей самолёт, было решительно невозможно.

Рацию тут же забило хрипами и криками, и Лёха только кривился, когда по ушам били суматошные, бесполезные вопли.

Наш товарищ болтался в конце строя с приличным интервалом, отставая ровно настолько, чтобы видеть всю картину целиком. Поэтому он первым заметил движение сверху. Игнорируя инертных и неповоротливых в своём идиотском построении «Харрикейнов», на группу валились «мессеры». Сначала пикировала пара – резкий, уверенный заход; следом за ними мелькала четвёрка; где-то в вышине заваливалась в пике следующая пара. Считать он бросил почти сразу – немецкие самолёты мелькали в глазах, и времени на арифметику не осталось.

Лёха резко дал газ, приподнял нос своего аппарата и вышел из пикирования выше основной группы, стараясь зайти в хвост первым пикирующим немцам – тем, кто уже выбрал основную группу своей целью. Воздух мгновенно сжался, мир сузился до прицела и несущихся силуэтов, и всё лишнее – дымящийся «Юнкерс», растянутая цепочка «Кертисов», даже собственный хвост – осталось где-то за кадром.

Очередь вышла короткой и злой. После экономии снарядов на «Девуатине» он почти физически страдал от расхода патронов, зажимая гашетки на доли секунды. «Кертис» слегка дёрнулся, отдавая в седалище, и тут же Лёха повёл машину в сторону, уходя с линии огня немцев. Он уже тянул ручку, уходя вверх и вправо, когда краем глаза заметил, как у замыкающего «мессера» появился дым и тот ушёл в резкий крен, и вся эта аккуратность и порядок внезапно закончились.

Радоваться, правда, было некогда.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

После того памятного вылета, когда внезапно появившиеся французы мгновенно сняли обоих его ведущих, Руделя почему-то сочли ветераном. Видимо, логика была простая и военная: если человек вернулся – значит, ветеран. В подтверждение этой мысли ему выдали двух молодых лётчиков. По возрасту они были старше его, но это никого не смущало – считали не по годам, а по результату.

Летали они почти непрерывно. На третий день активной фазы операции часть его группы Sturzkampfgeschwader 2 «Иммельман» перебросили в лесистые холмы под Триром, в Германию, почти на бывшую границу с Люксембургом. Самолёты стояли под сетками, люди жили в палатках, летали они с укатанной травы, и всё вокруг напоминало временное решение, которое по какой-то причине затянулось. Подлёт до цели занимал от двадцати до тридцати минут – слишком мало, чтобы устать, и слишком много, чтобы не начать думать.

Их «Штуки» шли волнами. Пока одна группа возвращалась, другая уже заходила на цель. После удара они не уходили далеко – садились, быстро заправлялись, подвешивали бомбы и снова взлетали. Над Седаном их почти не бывало «меньше», они просто менялись местами – до пяти-шести вылетов в день. С точки зрения штаба всё выглядело образцово.

Проблема начиналась там, где должно было быть прикрытие.

Их приписанные истребители базировались несколько дальше, около Айфеля, и между ними и «Штуками» регулярно возникал зазор – и по времени, и по высоте, а иногда по всему сразу. В этот зазор, как нарочно, и лезли эти мерзкие лягушатники с надменными бриттами! «Кертисы», «Девуатины» – Руделю было всё равно, как они называются. Он был уверен: они появятся именно тогда, когда пикировщики были заняты делом и меньше всего могли позволить себе лишние манёвры.

Рудель отмечал это про себя без особых эмоций. У каждого в этой войне своя роль. Их – пикировать, выносить оборону наземных войск и возвращаться. Истребителей – опаздывать. Французов – возникать ровно в тот момент, когда это особенно неудобно.

Он с усмешкой вспоминал, как однажды они всерьёз пытались обсудить вопрос прикрытия с начальством и даже слетали знакомиться с истребителями на аэродром под Айфелем. Ребята там оказались отличные – молодые, дерзкие и безбашенные, ровно такие же, как и он сам. Те выжрали пива, пожали руки, и клятвенно пообещали глаз не спускать с пикировщиков. И, надо признать, они старались. Минут десять или даже пятнадцать.

Ровно до того момента, как в небе появлялись бритты плотным строем. Тут прикрытие словно сдувало ветром: «мессеры» мгновенно забывали про «Штуки» и принимались срочно увеличивать личный счёт. За него, как известно, и полагались пироги и прочие плюшки. А за пикировщиков – только благодарность, да и та, возможно, посмертная.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Самую зверскую атаку в этом бою провёл чешский лётчик третьего звена, младший лейтенант Йозеф Бургер, – и сделал это, не потратив ни единого патрона. Что, в общем, сразу наводило на мысль о высокой культуре ведения войны союзниками.

В самом начале свалки его «Кертис» получил очередь, после чего управление самолётом решило взять отгул. Бургер яростно топтал педали, тянул и толкал ручку, вёл с машиной ожесточённый спор, но самолёт вёл себя как мебель: присутствовал, но участия в его усилиях не принимал.

И именно в этот момент на него, сияя дисциплиной и уверенностью, мчалась группа «сто десятых», спешивших внести порядок в небо над Францией. Со стороны казалось, что немцы несутся на него, стоя на законцовках крыльев, – но это была оптическая ошибка. Летели ровно и красиво они. А вот он – валился боком, как лист, ветром сорванный с дерева, у которого внезапно появились моторы.

«Кертис» протащило поперёк немецкого строя. Он проскользнул между первыми двумя машинами – их моторы взревели у него над головой и тут же ушли вперёд, – а спутный след так тряхнул его самолёт, что второй ряд истребителей на миг превратился в дрожащую, стремительно приближающуюся к нему массу.

Пилот третьего «Мессершмитта» вдруг увидел перед собой французский самолёт, который, по всем признакам, шёл на таран с отчаянным упрямством. Ветеран польской кампании инстинктивно заложил крен – настолько резко, насколько вообще возможно для большого, тяжёлого, двухмоторного самолёта, который числился истребителем явно по ошибке. Самолёты разминулись, но хвостовое колесо немца всё же задело крыло чеха.

Этот толчок отправил третий «Мессершмитт – 110» в широкую дугу, как раз на курс четвёртого. В другом мире, при чуть большей удаче и меньшей плотности воздуха, их бы разделили считанные метры. Но не срослось. Крыло одного аккуратно рассекло фюзеляж другого чуть впереди хвостового оперения.

Бесхвостая машина камнем рухнула вниз, двигатели с бессмысленной яростью потащили её к земле. Второй «сто десятый» после удара беспорядочно закрутился, пока поток воздуха не сломал ему крыло – как лишнюю деталь.

В воздухе раскрылось всего два парашюта.

К этому времени Йозеф Бургер находился уже в километре от места столь своеобразной атаки. Управление громко хрястнуло и внезапно вернулось, и самолёт заковылял домой, а воздух выл в огромной дыре в его крыле.

Ему засчитали оба сбитых самолёта, выведя его в лидеры среди чехов. Йозеф же долго не мог понять, за что именно его так благодарили. Он ведь даже не стрелял.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Наверху парадная выправка британцев рассыпалась в одно мгновение, словно её и не было. Небо вдруг стало тесным: самолёты скользили, уклонялись, крутились, сталкивались курсами и расходились на волосок. «Харрикейны» проскочили прямо сквозь строй «сто девятых», и с этого места порядок окончательно вышел из моды.

Стреляли все и сразу, каждый – в своё представление о противнике. Куда именно попадали – история предпочла умолчать. Два дымных хвоста потянулись вниз, закручиваясь, как заверченные ленточки. Горящие самолёты уменьшались на глазах, превращаясь в падающие точки. Потом ещё один скользнул к земле, ткнулся в неё – и погас короткой, почти невидимой вспышкой.

Выше французов, проскочив первую группу врагов, «Харрикейны» сумели сбиться в плотную стаю и вошли в пологий вираж, стараясь вернуться в бой, когда с востока, от солнца, вышла новая группа «Мессершмиттов-109». Шесть истребителей, широко развернутых в линию фронта, на высоте около шести километров. Когда «Харрикейны» развернулись своим летающим матрасом и пошли на запад, пытаясь атаковать «Юнкерсы», немецкие истребители перестроились и скользнули в атаку.

Их атака казалась лёгкой и неторопливой, и первый завис за замыкающим «Харрикейном» на дистанции менее пятидесяти метров. «Сто девятый» находился чуть ниже и справа от англичанина, когда тот был убит. Выстрел оказался удачным: пули из спаренных пулемётов прошли безвредно через фюзеляж позади кресла, одна пушка промахнулась полностью, но два снаряда из другой пробили заднюю часть фонаря и ударили в пилота.

Второй «сто девятый» проскользнул вперёд, также немного ниже и справа, и ударил по следующему замыкающему. Поток пуль прошёлся по «Харрикейну». Снаряды разорвали и разнесли пилота в клочья. Вся атака заняла в сумме три секунды.

Когда англичане наконец заметили, что ведомых нет, они начали искать, но сперва не посмотрели вниз и потому не увидели пару падающих «Харрикейнов», пока те не начали вращаться.

Они ударились о землю почти одновременно. Англичане не могли поверить своим глазам. Им и в голову не пришло посмотреть высоко вверх, в солнце, где «сто девятые» уже вновь сходились со своей группой.

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Продолжая тянуть на себя ручку, заставляя свой «Кертис» буквально ввинчиваться в вираж, в мозгу Лёхи пронеслись вихрем воспоминания о том, что, как обычно, он нихрена не выспался. И было с чего.

За день до вылёта у Поля, командира его звена, внезапно случился день рождения, и по этому случаю он вытащил Кокса, своего ведомого Жюля и пару приятелей из первого звена в ресторан.

То, что Поль из богатой семьи, давно уже не было тайной. Его родня почти сто лет делала женское бельё, и деньги у него водились примерно так же естественно, как у Лёхи – неприятности. Так что ресторан был именно такой, где официанты ходят тихо, как заговорщики, а меню читают с выражением британского премьер-министра, отчитывающегося перед парламентом.

– Эскарго! – произнёс официант с таким восторгом, будто объявлял о рождении наследника престола.

Лёха посмотрел на тарелку с подозрением. Улитки глядели на него чёрными завитушками, как бы намекая, что он попался и назад дороги нет. Лёха самоотверженно взял щипцы в левую руку и маленькую вилочку в правую, потом подумал и поменял их. Затем попробовал и снова взял щипцы в левую – и принялся выковыривать первую улитку с выражением сапёра, разминирующего незнакомую конструкцию.

– Ты не француз, Кокс! И никогда тебе им не стать! – лениво посетовал ведомый командира. Жюль сделал неуловимое движение – щёлк, и улитка, казалось, сама запрыгнула ему в рот.

Лёха собрался с духом, с силой поддел улитку – и в этот момент она, воспользовавшись секундой свободы, вырвалась и с бодрым чпоком улетела в окружающее пространство. Приземление беглянки вышло не менее эффектным, чем её полёт – за вырез платья у молодой женщины за соседним столиком.

Та громко ойкнула. Обняла выступающие и прекрасно подчеркнутые линии своего тела обеими руками, словно проверяя, что её будущим детям будет к чему присосаться.

Лёха вскочил мгновенно.

– Простите! Простите ради всего святого! – бормотал он, бросаясь на помощь.

– Что вы делаете⁈ – глаза молодой женщины приняли шокированное, но заинтересованное выражение.

– Улитка! – в отчаянии пояснил Кокс своим шикарным австралийским акцентом по-французски и, не тратя времени на дипломатические формальности, полез спасать беглянку, запустив руки…

Улитку он не нащупал.

Зато нащупал что-то молодое, упругое и радостно откликнувшееся на его поиски, хотя точно не входившее в состав блюда.

Он в ужасе от содеянного отдёрнул руку, покраснел, побледнел и выдал сразу всё, что знал по-французски:

– Пардон! Мадам! Милль экзюз! Это была ужасная ошибка! Эти улитки так коварны!

Молодая незнакомка смотрела на него широко раскрытыми глазами и наконец обрела способность реагировать:

– Какой прэлестный идиот! Ну не здесь же!!!

Потом наклонилась чуть ближе и дыхнула в сторону Кокса смесью жара, шампанского и неприкрытого желания:

– Через полчаса. У выхода. Только попробуй опоздать! Маленькая синяя машина!

Кокс вернулся за стол в состоянии лёгкого онемения.

Поль посмотрел на него с пьяной внимательностью, словно видел впервые.

– Ты странный, Кокс, – сказал он задумчиво. – Не как мы, французы. Мы-то нормальные. Но и не как британцы! Те просто напыщенные мудаки. А ты… ты настоящий Кокс.

Он помолчал, поднял бокал и добавил:

– Не дай бог, конечно, но я бы доверил тебе свою жо… в смысле хвост своего самолёта. Ты, не думая, полезешь таранить немца, лишь бы меня спасти. И бабы это чувствуют. Не нашу учтивость, не манеры… а то, что ты… будешь драть их до конца… Что если уж пролез – то до самого конца. Тьфу! Кокс! Что я несу! Просто ты надёжен, Кокс! И девочки это чувствуют этими своими органами. Не знаю, как сказать… ты, Кокс, нихрена не простой.

Жюль кивнул, соглашаясь.

Выспаться в эту ночь Лёхе, что в прочем не удивительно, не удалось.

Глава 24

Трусливая австралийская собака

14 мая 1940 года. Небо над Седаном, регион Арденны, Франция.

Лёха крутил вираж за виражом, выписывая в небе такие фигуры, будто внезапно вспомнил всё, чему его никогда не учили. Немцы держались жёстко, атакуя парами, без суеты, не боясь ни виражей, ни собачьей свалки, и это раздражало его сильнее всего.

– Вы же должны уйти в свою вертикаль, суки! – орал он немецким пилотам.

В какой то момент он увидел, как разрывы зенитных снарядов легли кучно возле серого пятна впереди, и оно дёрнулось в сторону. Лёха разглядел аккуратные немецкие кресты. «Юнкерс-87» – с неубираемым шасси и изогнутым крылом, самолёт, едва ли превосходивший по возможностям бипланы. На мгновение Лёха удивился их храбрости – пикировать вертикально надо было иметь стальные яйца, на его взгляд.

Идущая впереди пара «Девуатинов» неслась оставляя за собой дымный выхлоп. Лёха дал им уйти вперёд. «Юнкерс» взял курс в сторону границы. Первый «Девуатин» ринулся на полной скорости и открыл огонь метров с четырёхсот. Пикировщик мотнулся из стороны в сторону, словно кто-то схватил его за хвост и потряс, и ловко вышел из конуса трасс. «Девуатин» всё ещё лупил в пустоту, когда удивленно пронёсся мимо.

Второй тоже начал стрелять издалека, но «Юнкерс» снова метнулся в сторону и зло огрызнулся очередью стрелка. Атакующий «Девуатин» поймал нить летящий в него трассеров, дёрнулся, запарил белёсым следом и размазал боекомплект вокруг цели широкой спиралью. Затем проскочил мимо цели, прежде чем понял, что упустил свой шанс.

Пока эту пару «Девуатинов» по инерции уносило вперёд, «Юнкерс» отвернул от них и снова свалился в пикирование. Теперь его надеждой было уйти к земле и, прижимаясь к живым изгородям, добраться обратно на ту сторону Мааса, лавируя между деревьями – там, где истребители были слишком быстрыми.