Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Тогда Лёха стал проситься летать и тут же упёрся лбом в противоположную стену. Нога была ранена, риски очевидны, а вам, месье, должно быть ясно. Ясно ему было только одно. Если его подержат в штабе, он начнёт разговаривать с картами, отдавать честь письменному столу и просто сбежит.

В итоге медики и бюрократы, обменявшись понимающими взглядами, сошлись на компромиссе. Его сунули в учебную часть на месяц. А там, по результатам его полётов, вынесут вердикт. Годен для истребителей или всё-таки его ждёт вечное заполнение формуляров.

С тем, как его сюда запихнули, он так и не согласился. Формально – после госпиталя, официально – для восстановления лётных навыков. По факту же – чтобы не болтался под ногами и не задавал лишних вопросов людям со звёздочками на погонах и лампасами на штанах. Лёха был жив, цел, слегка помят и, по мнению начальства, подозрительно самоуверен.

И теперь он аккуратно зевал на предполётном инструктаже.

Французский механик возился у учебного самолёта, проверяя работу мотора перед учебными полётами. Пропеллер лениво месил воздух на холостых, словно зевал вместе с Лёхой. Механик подкрутил что-то в двигателе, и мотор старенького Avro 504 вдруг взвыл, вспомнив молодость. Не громче – злее. Деятель отвертки радостно зафиксировал полные обороты, спрыгнул с крыла и стал обходить вокруг, стараясь не попасть под молотящий пропеллер. Самолёт дрогнул, будто проснулся не с той ноги. Левое колесо ловко объехало колодку, как пьяный перешагивает через порог. Механик схватил за крыло и попробовал остановить самовольничающий аппарат. Машина дёрнулась, провернулась вокруг себя, вторая колодка сдалась без боя – и в тот самый миг, когда разум ещё надеялся, что это просто глупая шутка, учебный Avro решил жить собственной жизнью.

Он шустро покатился прочь. Пока ещё неуверенно, но с твёрдым намерением.

Подпрыгнул на кочке, качнулся опасно, с намёком. Механик, до этого бывший частью самолёта, вдруг стал частью пейзажа – слетел с крыла, перекувыркнулся и чудом ушёл от хвостового костыля, который явно не собирался его щадить.

Лёха стоял, смотрел и думал:

– Прямо наш По-2! Очень похож!

Это было то самое чувство из дурного сна, когда ты бежишь, а ноги вязнут, и ты знаешь – сейчас будет плохо, и сделать ничего нельзя. Такого с ним не случается. С ним не бывает позорных, нелепых, публичных катастроф. Не должно быть. Не здесь. Не сейчас.

Avro шустро разгонялся. Бежал он, правда, криво, всё больше уводя влево, словно вспоминал что-то неприятное. Техники и пилоты разлетались в стороны, как кегли, почуявшие шар.

И тут самолёт снова подпрыгнул на кочке, оторвался от земли.

Кто-то пальнул красной сигнальной ракетой – вспышка вышла красивая и совершенно бесполезная. Пожарная машина с колоколом рванулась наперерез, но в последний момент струсила и ушла в сторону.

– Трусливая мразь! – заорал командир учебной части, проводивший инструктаж, правда, не особенно рассчитывая, что его кто-то услышит.

Самолёт вышел на ровные сто километров в час и стал всё круче заваливаться вправо. И всё ещё оставалась надежда – слабая, почти стыдная, – что он передумает удирать и приземлится. Или замкнётся в круг, если будет кружить, пока не выдохнется или пока кто-нибудь не залезет в кабину…

Надежда прожила недолго.

Неуправляемый дрон повернул. Низко и злобно. Пожарная машина неслась следом, как собака за велосипедом. И дальше всё произошло без пафоса, быстро и окончательно.

Самолётик задел за забор аэродрома правой стойкой, она тут же сложилась под нагрузкой, законцовка крыла едва не чесала траву.

Он врезался в торец стоящего через дорогу курятника с приданной аэродрому фермы. Удар был прямой, тяжёлый, без колебаний. Курятник оказался стойким деревянным солдатиком: его не смяло, зато беглец снёс ворота и влетел внутрь, словно гигантская мясорубка. Несколько секунд из курятника доносились жуткие звуки, и вот мотор заглох, что-то внутри хлопнуло – коротко и глухо, как лопнувший воздушный шарик.

Аэродромный народ споро рванул.

– Эх, – подумал Лёха, – такой рилс пропадает!

Обошлось в итоге без жертв среди персонала фермы, но курятина разной степени сохранности и целостности надолго обосновалась в рационе столовой учебной части.

Конец апреля 1940 года. Окрестности Меца, регион Лотарингия, Франция.

Вернувшись в свою родную эскадрилью в конце апреля 1940 года, Лёха неожиданно для себя загрустил. Война шла строго по расписанию, как поезд второго класса без буфета. Патрули вдоль линии Мажино, редкие полёты на перехват ещё более редких разведчиков, карты по вечерам, повышенный интерес официанток к одному конкретному лётчику и ночное злоупотребление алкоголизмом.

Всё было чинно, безопасно и до зевоты надёжно.

– У меня есть идея, – сказал Лёха однажды днём и понял, что если сейчас её не озвучит, то начнёт стрелять по облакам. Он без церемоний порылся в бумагах на столе у Поля, нашёл письмо и торжествующе поднял его вверх. – Приглашение с местных виноградников. Экскурсия, обед у хозяина, дегустация в погребах. Давай позовём всех свободных из эскадрильи.

– Они будут в восторге, эти свиньи, – философски кивнул Поль.

– Зная их, – добавил Лёха, – два дня после этого по земле ползать будут. Есть что-нибудь ещё в программе?

Экскурсия на виноградники прошла блестяще. И опять не без участия нашего героя.

Посредине дегустации возник спор, естественно, о вине.

Жюль де ля Пук, командир первого звена, аристократ и потомственный знаток всего изысканного и негласный конкурент Поля, наблюдал за процессом с тем спокойным превосходством, которое появляется у людей, уверенных, что вкус у них наследственный.

– Вино, – сказал он, не глядя на бокалы, – это не напиток. Это воспитание.

Начался спор. Не громкий, но принципиальный. Хозяин предлагал сравнивать, Поль подшучивал, остальные молчали, потому что уже вовсю дегустировали из больших бокалов. Жюль уверял, что различит год, регион и, возможно, склон и настроение винодела с первого глотка.

Для объективности результата дегустацию решили проводить с завязанными глазами, чтобы, как выразился хозяин, вино говорило само за себя.

Хозяин винодельни, человек с лицом, которому доверяешь только после того, как он что-нибудь нальёт, выставил на стол четыре бокала. Он сделал это медленно, с расстановкой, будто раскладывал карты перед партией, исход которой уже известен, но приличия требуют видимости интриги. Жюлю завязали глаза, и он обещал определить, где какое вино.

Лёха, воспользовавшись суетой, молча смешал остатки двух простеньких вин, зачерпнув из чанов, добавил пару аккуратных буль-бульков дешёвого коньяка с полки, слегка взболтал, как будто раскрывал аромат, и, выдержав паузу, достойную хорошей посадки, выставил пятым в ряд.

– Прошу, месье.

Жюль де ля Пук с завязанными глазами пригубил одно, второе и, наконец-то, дошёл до Лёхиного. Помолчал. Пригубил ещё раз, уже внимательнее.

– Интересно… – сказал он осторожно. – Очень… нетривиально. Поздний год. Смелый. Явно Божоле, южный склон, смею предположить.

Лёха кивнул с видом человека, который и сам это знает.

– Такое вино нельзя спутать, – продолжил Жюль, уже увереннее.

Лётчики тихо давили смех, хозяин улыбнулся и задал решающий вопрос.

– Месье де ля Пук, какое из представленных вин вам нравится больше всего?

Жюль, не колеблясь ни секунды, уверенно ткнул пальцем в бокал со смесью имени Лёхи.

– Вот это, бесспорно. Винтажное.

Спор был выигран без единого выстрела.

Начало мая 1940 года. Окрестности Страсбурга, регион Эльзас, Франция.

В начале мая эскадрилью отправили с официальным визитом в Страсбург. Город встретил их тишиной. Он стоял лицом к германской границе, и в самом начале войны всё его население – почти двести тысяч человек – вывезли подчистую. Пока машины ехали по улицам, лётчики видели лишь редкого жандарма да патруль военной полиции. Ни прохожих, ни торговли, ни даже голубей – словно город выключили из жизни и забыли включить обратно.

Они побывали на армейском опорном пункте на Рейне. В двухстах метрах, на противоположном берегу, впервые за всю кампанию увидели живых немецких солдат. Те без всякого стеснения гоняли футбольный мяч, иногда крича гадости в сторону французского берега.

– Какая идиллия, – заметил Лёха, обращаясь к сопровождавшему их офицеру.

– Да. Полная глупость. Чистый идиотизм, – ответил тот.

– А на той стене что написано? – спросил Кокс, прищурившись.

– La France aux Français, – произнёс сопровождающий.

– Забавно, – сказал Поль. – Особенно учитывая, кто это написал.

– Немцы, – спокойно пояснил француз. – Пытаются сеять недоверие. Намекают, чтобы мы убирались отсюда, они до сих пор считают Эльзас своим, суют нос в наши французские дела.

– И как вы им отвечаете?

Француз молча указал на стену на своём берегу. Там крупными буквами было выведено: La Pologne aux Polonais!

– Я думал, что это название танца, – сказал Поль.

– Почти, – отозвался Лёха. – Франция французам, Польша – полонезу.

Дальше сопровождающий рассказал, что месяц назад немцы вывесили напротив огромный транспарант с надписью: Мы не начнём, если вы не начнёте.

– И что вы на это? – поинтересовался Поль.

Француз усмехнулся и кивнул в сторону чёрного фургона с громадным рупором на крыше.

– Нам прислали службу информации Генерального штаба. Теперь они уже который день орут через реку, объясняя немцам, что Эльзас и Лотарингия – это исконные французские земли и как Гитлер собирается уничтожить Францию.

– О, как интересно, завлекательно даже, – произнёс один попаданец и, пока товарищи смотрели немецкий футбол, исчез.

И тут фургон ожил. Он сначала зарычал, потом как-то неуверенно хрюкнул, после чего выразительно пыхнул сизым дымком из выхлопной трубы, словно собираясь с мыслями. А затем над Рейном раздался грохочущий голос – такой, будто рассерженный бог ради хохмы выучил немецкий по самоучителю.

– С вам, тупым идиот, говорить австралийский передач из Би-би-си на немецкий язык. Специальный передач для футбол вместо война!

Пауза была выдержана идеально.

– Слушать сюда внимательно, толсты немецки колбаски!

Мяч на том берегу замер.

Мы не будем утомлять читателя, дословно передавая колорит немецкого акцента нашего попаданца.

– Эй ты, толстая свинья с мячиком в полосатых носках, кто так бьёт по воротам? – продолжал голос с явным удовольствием. – Ты что, боишься бежать, навалил полные штанишки?

– В цель ты не попадаешь ни при каких обстоятельствах, – не унимался голос. – Ты же мочишься мимо унитаза! Ни мячом, ни в жизни. Но не переживай, это у вас семейное.

Футбол окончательно остановился. Немцы стояли, в шоке уставившись на французский берег, как люди, внезапно обнаружившие, что радио умеет говорить лично с ними.

– А ты, вратарь! Что, переел своей жареной капусты? Не стесняйся, дай газу – сразу и ускоришься, и окружающих соперников траванёшь! Им станет понятно, с кем они имеют дело.

Наступила ещё одна пауза, после которой удар был нанесён уже в не спортивной форме.

– А знаете, зачем вас собрали тут, у самой границы? – спросил фургон почти ласково. – Чтобы вы были подальше от дома, пока ваши жёны получают новые впечатления от местных гестаповцев. Приедешь ты, Курт, или ты, Вилли, в отпуск и увидишь жену с сюрпризом на девятом месяце! А потому, что ты фотокарточку прислал девять месяцев назад!

На том берегу начался крик. Немцы орали, махали кулаками и обещали фургону немедленное международное возмездие.

На этом берегу французы тоже заорали – но уже друг на друга – и рванули к фургону, пытаясь остановить передачу. Однако машина, будто понимая всю ценность сказанного, снова чихнула, выпустила облако вонючего дыма и скрылась за поворотом.

Начало мая 1940 года. Окрестности Страсбурга, регион Эльзас, Франция.

После радиовыступления немцы, видимо, решили, что дипломатия исчерпана.

Через полчаса на том берегу Рейна появился хмырь в высокой тулье, с красными лампасами, которые было видно даже без бинокля, и с таким количеством блеска на плечах, будто солнце решило отметить его лично. Он стоял спокойно, не торопясь, как человек, привыкший к тому, что события начинаются по его расписанию. Вокруг него суетились другие, а он лишь смотрел через реку.

Следом появилась рота солдат с винтовками. Маршируя чётко, строем, как на параде. Они вышли на ровную гальку у воды, развернулись к французским позициям спиной и по команде синхронно задрали шинели и сняли штаны, демонстрируя миру первозданную немецкую культуру.

Жест был ясен без перевода. Французы сперва даже растерялись.

– Очень выразительно, – заметил Лёха. – Сразу видно – культурная нация.

В этот момент французы попросили у Лёхи посмотреть его «Кольт». Просто из любопытства, как у иностранного лётчика. Пехотинцы до этого показали ему свою винтовку – ну винтовка и винтовка, длинная, тяжёлая, стреляет куда целишься.

– А вот скажи, – задумчиво спросил кто-то, глядя через реку, – а твой «Кольт» вообще туда дострелит?

– Через Рейн? – переспросил Лёха.

Он посмотрел на воду. Прикинул расстояние на глаз. Метров триста, не меньше.

– Долететь-то долетит, – сказал он. – Вопрос – куда попадёт.

– Не долетит! Ваши слабые американские патроны только для гангстеров, – подначили Лёху окружающие.

Наш герой передёрнул затвор. Поднял руку вверх, градусов под тридцать, может, чуть больше. Французы притихли. Не потому что ждали попадания – просто стало интересно, что выйдет.

Лёха нажал на спуск. «Кольт» громко бабахнул, внося свою аргументацию в немецкую действительность.

– Слабоумие и отвага! – выдал по-русски известный клич боевых австралийских аборигенов наш герой.

Потом он нажал на курок ещё раз. Дальше, уже с усмешкой, он высадил весь магазин – семь выстрелов, аккуратно, без спешки, глядя на цель и стреляя в небо.

И вот тут всё пошло по-лёхински.

Одна из пуль, явно сговорившись с кем-то сверху, на излёте, уже почти потеряв всякое достоинство, нашла себе цель. Немецкую. Начальственную – с тульей, лампасами и явно выраженными амбициями.

Раздался вопль. Такой, что его услышали с этой стороны реки и без радио. Немецкий строй рассыпался мгновенно. Солдаты судорожно дёргали свои полевые брюки цвета фельдграу, падая, прыгая, путаясь в штанинах. Судя по тональности звучания, пострадавшему начальственному генералу, видимо, отстрелили всё его немецкое достоинство.

Французы согнулись пополам от хохота.

Немцы, наконец осознав, что это уже не шутка, похватали винтовки и открыли беспорядочный огонь через реку. Засвистели пули.

С французской стороны через небольшую паузу в ответ рявкнул пулемёт, кроша площадку и немцев, на которую они так уверенно вышли минуту назад. С немецкой стороны через минуту захлопали миномёты, накрыв пулемёт и заставив его заткнуться.

Завыли сирены. Заорали офицеры. Кто-то пытался что-то отменить, кто-то – наоборот, начать.

С французской стороны застучали полевые орудия, и за Рейном аккуратно, почти воспитанно, начали вставать разрывы. Немцы ответили без сантиментов. Откуда-то издалека полетели уже не снаряды, а самые настоящие чемоданы, и французская артиллерия за несколько минут превратилась из аргумента в колбасный фарш.

Мир, который ещё полчаса назад обсуждал футбол, колбаски и официанток, незаметно, но очень уверенно перешёл в состояние полноценного огневого контакта.

Лёха давно опустивший «Кольт», смотрел на дым над рекой из щели укрытия, вздохнул и улыбнулся:

– Ну вот, – удовлетворённо произнёс наш попаданец. – Опять «зелёные поганцы» постарались. А то «странная война», мы не нападём, если вы не откроете огонь. Пида*** сы немецкие!

Глава 18

Выстрел в большую политику

Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.

Поезд шёл ночью, мягко, почти неслышно, будто боялся потревожить собственные мысли своего главного пассажира.

Кабинет Гитлера в Führersonderzug был узким и вытянутым, словно коридор сомнений, терзающих его хозяина. Тёмное дерево, отполированное до глухого блеска. Порядок, доведённый до навязчивости. Узкий стол, намертво прикрученный к полу, лампа с абажуром, карта Европы, окно закрыто шторой. За ней – Германия, станции, ночь, рельсы. Внутри – тишина и лёгкая дрожь вагона, передающаяся в ноги, в позвоночник, в голову.

С начала сорокового года План «Гельб» – нападения на Францию – «Жёлтый план», если называть вещи своими именами, был готов, но война ещё стояла на тормозах.

Войска подтягивали к границе и так же осторожно отводили назад, эшелоны шли короткими пробными рывками, словно проверяя работоспособность железной дороги. Штабы жили в режиме ожидания. Карты лежали раскрытыми неделями, стрелки на них давно не перерисовывали – их просто показывали пальцами. Армия была собрана, механизм заведён, но приказ на действия всё откладывали.

И всё же он сомневался. Он уже перенес начало операции больше десяти раз, мотивирую разными поводами.

Польша не вызывала у него колебаний. Там всё складывалось в удобную, почти учебную формулу. Коридор в Восточную Пруссию, исконные немецкие земли до Первой Мировой, разорванная география, ликование немецкого народа. Война выглядела как исправление ошибки, допущенной когда-то предательской рукой. Быстро, жёстко, без пространства для сомнений.

А вот Норвегия его тревожила. Сама операция шла не плохо – люфтваффе и и десантники проявили себя почти образцово, – а вот флот… Флот нарвался на англичан. Потерян тяжёлый крейсер, пара лёгких, эсминцы – счёт шёл не в пользу рейха. Флот был нужен тут, для давления на Британию, а не для утопления у никчемных скал. Кампания затягивалась, британцы не собирались уходить, и вместо быстрой демонстрации силы получалась вязкая, нервная история на море. А море Гитлер не любил.

Да и Франция была иной.

Эльзас и Лотарингия тоже нужно было вернуть – история давала для этого достаточно слов и аргументов. Но за словами стояла французская армия. Большая, опытная и уверенная в своих защитных линиях. А за Францией, как тень, опять маячили проклятые островитяне, которые обещали и даже послали французам помощь. С тем упорном постоянством, которое не сулит ничего хорошего.

В январе произошёл инцидент, о котором в Берлине потом предпочитали не говорить вслух. Связной самолётик Messerschmitt Bf 108 Taifun, летевший в штаб группы армий, в плохую погоду сбился с курса и сел в Бельгии. И всё бы ничего, но на борту был штабной майор Райнбергер с портфелем. А в портфеле рабочие документы наступления – направления ударов, сроки, расчёты. Бумаги попытались сжечь прямо на месте, но зима оказалась сильнее спешки – часть карт уцелела.

Когда об этом доложили, фюрер долго молчал. Потом произнес, что если планы можно подобрать с земли, значит, это плохие планы. Старый замысел удара через Бельгию в повторение Первой Мировой – в тот день умер окончательно. И именно тогда идея Манштейна – рискованная и неудобная, удара через горные Арденны – перестала быть теорией.

Формально решение было принято давно, планы выверены, приказы доведены.

Но причина этой странной войны была одна – он сомневался.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Однажды утром на аэродроме приземлились сразу два новых самолёта, и утро мгновенно перестало быть обычным. Пара «Девуатин 520» стояла у кромки поля так, будто это не боевые машины, а участники выставки – на них смотрели все. Вся свободная эскадрилья собралась вокруг новых машин сразу, без команды, так что отогнать было невозможно. Самолёты обступили плотным кольцом, как редкую добычу.

Самолёт был французский до кончиков заклёпок и при этом странно знакомый.

Лёха обошёл машину ещё раз и вдруг понял, почему. Двигатель Hispano-Suiza – почти родня его старому М-100 на СБшке, кабина сильно сдвинута назад, отчего самолёт выглядел хищно и настороженно. Лёхе он сильно напоминал Миг-3, виденный в прошлой жизни. Но главное, что восхитило Лёху – пушка. Настоящая двадцатимиллиметровая Hispano-Suiza, аккуратно спрятанная в развале мотора, безумной длинны, из-за которой и сдвинули кабину назад. Не оружие, а хороший аргумент в каруселях с «мессерами».

Жюль де ля Пук, получивший новые истребители по праву и по званию, ходил рядом с выражением человека, которому только что подтвердили родословную до Карла Великого. Лёха дождался момента, подошёл и очень вежливо напомнил про одно старое пари, проигранное при совершенно неподходящих для аристократии обстоятельствах.

Жюль вздохнул так, как вздыхают люди, понимающие, что честь – вещь тяжёлая, но носить её всё равно придётся. Через полчаса Лёха уже сидел в кабине новенького самолёта, аккуратно застёгивал ремни и улыбался так, будто судьба снова ненадолго решила сыграть на его стороне.

Девуатин взлетел легко, без надрыва, пошёл в пилотаж охотно, почти с удовольствием, а когда дошло до стрельбы по конусу, пушка сказала своё веское слово, рявкнув коротко и убедительно.

– Кабина у него назад уехала прилично, – говорил Лёха, прислонившись к фюзеляжу и глядя, как остальные разглядывают машину. – Сначала вообще ощущение, что тебя посадили не туда. Капот длинный, винт где-то далеко впереди, будто между тобой и мотором ещё полсамолёта.

Он хмыкнул.

– Но в виражах он не клюёт носом и не валится, а крутится ровно, цельно, как будто ты сидишь почти в центре всей этой конструкции. Смотреть особо не надо – всё чувствуется задницей. Крен, скольжение – без сюрпризов.

Лёха помолчал и добавил уже серьёзнее:

– Петли выходят чистые, если не дёргать ручку. Но, если ручку резко дёрнуть, а не тянуть, – объяснял Лёха, показывая рукой, – у тебя угол атаки скачком лезет вверх. Скорость при этом падает резко и петлю начинает ломать. Получается овальная гадость с заломом сверху и перегрузку ловишь резко. А вот посадка – отдельная песня. Полосу закрывает, приходится вести по краям.

Лёха слез с крыла, похлопал самолёт по борту и сказал, ни к кому особо не обращаясь:

– Хорошая машина. Конечно, французская… но стреляет хорошо.

Жюль Пук-Пук важно кивнул.

Май 1940. Поезд Гитлера между Дортмундом и Дюссельдорфом, Германия.

План «Гельб» лежал на его столе давно. Аккуратный, вылизанный, готовый к употреблению. Войска выходили на рубежи, штабы шевелились, карты затирались до дыр. Всё было готово. Кроме одного человека.

Он всё не мог решиться.

Поезд стоял где-то между Руром и западом Германии. За окнами тянулся аккуратный пейзаж, не подозревавший, что ему осталось жить в прежнем виде считанные дни.

Гитлер колебался.

Оперативное совещание – обычная текучка – шло в узком вагоне, переделанном под штаб.

Здесь были те, кто должен был быть. Кейтель представлял верховное командование и следил, чтобы решения фюрера немедленно облекались в приказы. Йодль вёл оперативную часть – докладывал обстановку, цифры, факты и варианты действий. Гальдер отвечал за сухопутные войска и реальное выполнение плана наступления армией. Рёдер, выдернутый из штаба флота, выглядел бледно и нервно. Флот всё ещё не мог прийти в себя после неудачной норвежской кампании. Геринг отсутствовал, и начальник Генерального штаба Люфтваффе отдувался за всю авиацию.

Доклад по Норвегии закончился тяжёлым молчанием. Потери флота никто не озвучивал вслух второй раз – они и так висели в воздухе.

– Есть ещё один пункт, мой фюрер, – сказал Йодль слишком быстро, будто надеялся, что слова проскочат мимо сами. – Инцидент на Рейне.

– Инцидент? – спросил Гитлер.

– Мерзкая французская провокация. Сначала радио-оскорбления через громкоговоритель наших мирных немецких футболистов. Судя по акценту – явно англичане влезли. Потом стрельба снайпера и нападение на нашего генерала. Затем полномасштабная перестрелка, включая работу крупнокалиберной артиллерии.

– Кто стрелял первым? – поинтересовался фюрер.

– Один выстрел с французской стороны. Не иначе работал снайпер.

– Один выстрел? – голос Гитлера стал выше и резче. – И что? Насмерть?

Докладывавший сглотнул.

– Намеренное попадание в нашего генерала. Они явно могли просто его застрелить, но нет. Намеренно попали ниже пояса. Господин генерал теперь в больнице, но на женщин ему реагировать теперь совсем нечем.

Тишина в комнате стала неловкой. Даже карты, казалось, отвернулись.

– Ниже пояса… – медленно произнёс Гитлер. – То есть это был снайпер.

– Несомненно, мой фюрер. Наш генерал осматривал передний край обороны, вышел на берег Рейна. Его могли убить, но не стали. Лягушатники выбрали другое. Они намеренно отстрелили ему яйца… Очень точно и в высшей степени оскорбительно. И для генерала, и для Германии.

Гитлер резко махнул рукой.

– Неважно. Это детали. Важно, конечно, для генерала и не важно для Германии.

Он нервно прошёлся вдоль стола. Потом обернулся.

– Потери?

– Четверо убитых. Восемнадцать раненых. Мирных немецких воинов, законно охраняющих границу.

– Мирных, – кивнул Гитлер. – Вот именно. Это не мы начали, на нас напали!

Он остановился у карты, ткнул пальцем в Арденны.

– Они провоцируют нас. Думают, что мы будем ждать дальше. Что мы снова отменим. Перенесём. Сошлёмся на погоду.

Он выпрямился.

– Хватит.

Генералы затаили дыхание.

– Это уже не инцидент. Это провокация. Сознательная. С прицелом. С оскорблением. С яйцами генерала, если уж на то пошло.

Кто-то нервно кашлянул. Гитлер резко обернулся и пронзительно уставился на присутствующих, вгоняя их в ступор:

– Немедленно ввести в действие план «Гельб»!

Он сделал паузу и добавил тише, почти с облегчением:

– Пусть знают. Они хотели войны – они её получили.

Когда совещание закончилось, в коридоре один штабной офицер сказал другому, очень тихо:

– Странная война закончилась.

– Да, – ответили ему. – Началась она из-за вшивых поляков и закончилась, как всегда, по какой-то идиотской глупости.

Как бы удивились собравшиеся, узнав про лозунг одного виновного в этом попаданца:

– Слабоумие и отвага!

И большая европейская бойня, как ни неловко это признавать, началась с попадания по самой уязвимой части германского командования.

Слабоумие и отвага, как выяснилось, иногда отлично работают и на стратегическом уровне.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

– Привет, Кокс!

Поль, командир третьего звена эскадрильи «Ла Файет», отловил Лёху в самый подходящий момент – тот как раз занимался делом первостепенной важности, а именно кадрил новенькую официантку. Девушка мастерски ускользала, но при этом не переставала строить ему глазки. Поль окинул её внимательным взглядом, отчего та слегка покраснела, и с безупречным шармом произнёс:

– Мадемуазель, я вынужден похитить у вас этого бессовестного австралийца. Если не он, то защищать несчастную Францию будет просто некому. Но я рассчитываю на вас – не бросьте Францию на растерзание! Как закончите смену, приходите к нашему домику. Обещаю, ближайшей ночью этот франт будет совершенно свободен и полностью в вашем распоряжении.

Официантка улыбнулась так, что у Лёхи на секунду пропал дар речи.

– Кокс, – продолжил Поль, уводя его в сторону, – хватит раздевать задницу новенькой. Ей сейчас никак: видишь вон, их старшая мегера какие пламенные взгляды кидает на неё. Спокойно тра***ешь её после смены.

– Думаешь, придёт?

– Кокс! – Поль буквально взвыл, закатывая глаза. – Скажи, у тебя хоть раз было иначе?

– В целом – никогда… но…

– Никаких «но», она же тебе ясно сказала, что любит смотреть на звёзды, значит, придёт. Давай к делу. Что скажешь про «пятьсот двадцатые»? Девуатины. Есть смысл рвать задницу и переходить с наших «Кертиссов»?

– Тебя гложут какие-то сомнения? Тебе надо срочно пообщаться с офицером писхич… тьфу, психического здоровья! Наверное ты слишком долго общался со своей невестой в прошлый раз и она подорвала у моего командира чувство веры в показания приборов свои силы! Скорость, манёвренность и пушка! Меняемся, Поль!

– Смотри, какой расклад. – Продолжил разговор Лёхин командир звена, – По графику D.520 должны пригнать сюда на следующей неделе и выдать второму звену. Наша очередь – только в конце мая. Но, – он понизил голос, – по слухам, гнать их с завода реально некому. Я договорился с Марселем, командиром эскадрильи, если ты с Роже смотаешься на завод в Тулузу, где их собирают, – есть шанс ускорить дело и получить их прямо сразу. Всё равно у Роже мотор гонит масло, как проклятый, у тебя компрессии нет в цилиндрах, так что есть вариант отправить вас получать новые. Сумеешь два раза смотаться туда-обратно и получить самолеты на всех?

– А пока вас не будет, мы с Жюлем отдежурим в патруле за вас, – добавил Поль.

– Всегда готов! – торжественно заявил Лёха и отдал пионерский салют. – Точнее, завтра с утра точно готов. А сегодня мой командир уже позаботился о несчастных подчинённых – у меня, кажется, намечается урок французского языка. Или урок пользования языком по-французски? Поль, ну и сложный же у вас язык…

Поль усмехнулся.

– Завтра с утра, чтобы я вас тут не видел. У тебя же деньги остались? Возьмёшь пару ящиков шампанского и раздашь на заводе, тебе дадут выбрать из готовых. Завтра в Тулузу удачно идет наш транспортник за запчастями, сунешь пару бутылок командиру за проезд, хотя кого я учу! В общем, с утра двигайте – за новыми «пятьсот двадцатыми».

– Будет исполнено, мон женераль! – Лёха шутливо бросил два пальца к пилотке – Совершить подвиг во имя Франции за свой счёт!

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Около восьми утра, пара новеньких, сверкающих «пятьсот двадцатых девуатинов» – Лёхи и его ведомого Роже – выкатилась на взлётную полосу аэродрома Бурж–Авoр, что ровно посредине между заводом в Тулузе и их родным аэродромом в Сюиппе, в ста километрах от бельгийской границы.

На рассвете воздух оказался чистым и тугим, как хорошо натянутая струна. Лёха закрыл фонарь, проверил ремни, привычно положил ладонь на ручку – и вдруг поймал себя на странном ощущении. Будто он опаздывает. Опаздывает вообще – к чему-то важному и неизбежному.

– Ну что, – сказал он в рацию, стараясь, чтобы голос звучал буднично, – домой.

Они взлетели и взяли курс на северо-восток. Земля под крылом потекла медленно и спокойно – поля, дороги, деревушки, аккуратные и ухоженные.

Чем ближе подходили к Сюиппу, тем всё более горизонт начинал вести себя неправильно.

Вдалеке, над районом аэродрома, в воздухе вились самолёты. Сначала это выглядело почти красиво – тонкие петли, медленные дуги, аккуратные круги, словно кто-то репетировал показательный пилотаж.

Над Сюиппом крутилась карусель.

Но не праздничная и яркая, с веселой музыкой, а медленная, тяжёлая, смертельно аккуратная. Он видел такое раньше. В кинохронике. В прошлой жизни. На дрожащих чёрно-белых кадрах, где пикирующие самолёты выглядели почти игрушечными. Тогда это казалось историей. Теперь это было живое, объёмное и слишком настоящее.