Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

«Юнкерсы» Ju 87 стояли в гигантском круге, один за другим. Пикирование – сброс – выход – и тут же следующий.

Топливные склады вспыхивали коротко и зло, ремонтные ангары оседали, стоянки самолётов превращались в дымящиеся пятна.

Над ними, выше, шёл бой. Рваная, злая свалка. Видимо, дежурное звено всё-таки успело взлететь и теперь изо всех сил рвалось к бомбардировщикам. Истребители метались, пикировали, вываливались из виражей, вспарывали воздух короткими очередями.

– Здрасьте, девочки, приехали! – подумал наш попаданец.

– Второй, уходим вниз, – произнёс Лёха на удивление спокойным и деловым голосом. – Снижаемся и идём на предельно малой. Ловим на выходе из пикирования, снизу. По очереди. И сразу – в правый вираж и новый заход от земли.

Наш товарищ подумал и добавил:

– И давай на этот раз без геройства.

Он не стал уточнять, что «геройство» сегодня закончится очень быстро и очень плохо. Роже подтвердил, что понял.

Лёха толкнул ручку вперёд, и его новенький «Девуатин» послушно клюнул носом, прижимаясь к земле.

Глава 19

Шестьдесят огурцов вопреки инструкции

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Выровняв самолёт на высоте трёхсот метров, Лёха впился глазами в приближающуюся гигантскую карусель, совершенно неосознанно напевая привязавшуюся вдруг присказку:

– Всё будет так, как мы хотим. На случай всяких бед

– Есть пулемёт у нас «Максим». У них «Максима» нет.

На этой высоте сначала исчезла красота, а затем исчезла и картинка пейзажа, превратившись в быстро несущиеся навстречу серо-зелёные пятна полей и лесов, которые уже не складывались ни в деревни, ни в дороги, ни в реки, а сливались в сплошную дрожащую мозаику, лишённую формы и смысла.

Остались только скорость, ощущение направление и, опасение, что неверное движение может стать заключительным. Лёха чувствовал самолёт спиной, затылком и главное задницей – «пятьсот двадцатый» шёл ровно и уверенно, как хороший нож в руке мясника.

Наш герой порадовался пинку от командира перед вылетом насчёт шампанского и решил, по старой родной логике, что пивом водку не испортишь, а хорошим шампанским – тем более. Лёха без долгих раздумий припахал Роже и затащил на борт транспортника аж четыре ящика приличного, не стыдного «шампуня», и, как выяснилось, сделал это с редким тактическим чутьём. В Тулузе снабженцы, механики, начальники смен, инженеры и даже угрюмые оружейники внезапно обрели живость во взгляде и готовность помогать ближнему, разве что не выстраиваясь в очередь, чтобы оказаться хоть чем-нибудь полезными и получить свою долю шипучего счастья. Самолёты вылизали настолько, насколько вообще возможно бедламе военного завода, работающего в чрезвычайном режиме.

Вообще-то самолёты с завода выходили пустыми, без единого снаряда, и так было заведено испокон веков, но для героев со страниц «Пари Матч» правила вдруг оказались удивительно гибкими. Лёха, не моргнув глазом, распиарил покрасневшего, как помидор, Роже, живописно поведав, как тот без боекомплекта, только с чистой совестью таранил немца. Усиленный шипучкой из Шампани рассказ подействовал безотказно. Нашлись эталонные партии снарядов и патронов, которые тут же загрузили на их борта, с тёплым напутствием от начальства: шестьдесят патронов – шестьдесят фрицов. Или гансов.

Единственное, что оказалось абсолютно неподкупным, – это мотор-пушка. На просьбу Лёхи сделать не шестьдесят, а хотя бы восемьдесят, а лучше сразу сто, рабочие дружно посмеялись, похлопали его по плечу и продемонстрировали барабанный механизм питания. И даже шампанское оказалось в данном вопросе бессильно. Его пришлось раздать просто так, без всякой надежды на чудо.

Видя такую бескорыстность, рабочие шустро отрегулировали им подающие механизмы барабана, убрали все люфты, вручную отбалансировали затворные группы и тщательно отполировать направляющие.

И теперь, когда их машины стремительно неслись в крутящийся впереди бой, Лёхе хотелось верить, что всё это было не напрасно.

Из свалки истребителей вдруг вывалился горящий «Кертис», перекувырнулся, потянул за собой длинный дымный хвост и начал разваливаться на глазах. От него отделился крошечный тёмный комок, на мгновение завис в пустоте – и над ним распустился белый колпак парашюта, нелепо спокойный на фоне огня и падающего горящего металла.

Вот они – «Юнкерсы». Лёха видил, как очередная тройка выстроилась и нырнула, уходя в пикирование. В этот момент он не мог защитить аэродром и всё что он мог, это бить их на выходе и он планировал максимально реализовать этот простенький сценарий.

Лёха коротко бросил в эфир:

– Роже, оттянись. Двести пятьдесят назад. Влево на сотню. Я бью первого, ты лови и бей второго и вираж вправо и снова заход на следующих.

– Понял. – Роже не отличался болтливостью.

Он убрал газ ровно настолько, чтобы Лёха ушёл вперёд, и сместился влево, разрывая пару по фронту и по дистанции, не теряя ведущего из виду. Между ними сразу появилось пространство – нужное и рабочее.

И тут Лёху наконец осенило, да так, что мысли минутной давности потеряли всякое уважение. Немцы бомбили вовсе не аэродром. За Сюиппом, на северо-востоке, всего в каких-нибудь трёх-четырёх километрах, начинался огромный артиллерийский полигон – аккуратный, как макет местности прилежного ученика. Круги, линии, директрисы, аккуратно прочерченные в лесу. Война там была условной, опрятной и почти воспитательной. Но сегодня нападающие с истинно немецкой педантичностью заменяли учебные отметки настоящими взрывами, вынося сосредоточенные там артиллерийские батареи, подразделения резерва и тыловые склады с боезапасом и техникой, которые война застала ещё в палатках и на учебных позициях.

Первый «Юнкерс» тяжело выходил из пикирования, будто воздух требовал с него отдельную пошлину за горизонтальный полёт. Автомат выхода сработал штатно, машина вышла в горизонт, и несколько секунд шла прямо и ровно, не слушаясь толком ни рук, ни мыслей. Пилот в этот момент видел мир как через мутное стекло – зрение ещё не вернулось, кровь только-только соглашалась подняться обратно к голове, и самолёт летел почти сам по себе, прямо, тяжело и удивительно беззащитно.

Серое брюхо «Юнкерса» наползало на догоняющий снизу истребитель, и когда метрах на пятидесяти стало видно закопчённое днище, потёки масла у люков и дрожащие от набегающего воздуха закрылки – Лёха зажал на пару секунд гашетку. Эти секунды он знал наизусть. Вместе со спецами завода, он посчитал, что в секунду уходило около десятка снарядов, значит, его шестьдесят – это шесть коротких, весомых фраз, а может получиться и сильно меньше.

Пушка в развале мотора рявкнула глухо и резко. Самолёт заметно вздрогнул, словно кивнул в знак согласия. Трассы мелькнули и ушли вверх, впились в мотор «Юнкерса», и в этот же миг тот перестал быть самолётом. Исчезла форма с торчащими «лапами», исчезло намерение кидаться бомбами – остался лишь тяжёлый кусок металла, который больше не хотел зачем-то и куда-то лететь.

Лёха не стал смотреть, чем всё это закончится. Любопытство в воздухе – роскошь. Он потянул ручку, уводя машину вниз, в правый вираж.

– Роже, давай! – орал в ажиотаже наш герой.

Где-то рядом мелькнул второй «Девуатин», и Лёха на секунду ощутил странную, почти детскую радость.

Внизу всё продолжало гореть и взрываться. Бочки с бензином, склады, изуродованные орудия – свидетели того, что странная война закончилась не громким объявлением, а вот так, между делом, в шесть утра – аккуратным немецким приветом.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Заваливая свой самолет в вираж, Лёха почему то вспомнил ту самую новенькую официантку с аэродрома и порадовался, что «Юнкерсы» сегодня крошили полигон, а скромная авиационная столовая осталась вне их прицельного внимания.

Конечно, тогда новенькая пришла посмотреть на звёзды, и они действительно любовались ими чуть ли не всю ночь. Правда небо оказалось затянуто тучами, было темно и не видно было ровным счётом ничего, но это обстоятельство никого не смутило. Ночь оказалась занятной и без небесных тел.

Она поцеловала его – неожиданно, будто между делом, и этим сразу нарушила весь прежний порядок вещей. Потом они кое-как устроились под простынями и одеялами.

Её трясло так, что он просто обнимал её, ничего не делая, пока эта дрожь не перестала быть нервной и не сменилась чем-то иным – настойчивым, живым и удивительно приятным.

И тогда Лёха решил, что в такие моменты ничего не нужно выдумывать. Достаточно просто не мешать собственному желанию делать то, для чего оно, собственно, и придумано.

Утром Мадлен – имя её звучало красиво даже когда человек ещё не проснулся, – заявила, что им непременно нужно сфотографироваться вместе. Лёха, будучи чужд всяких лётных предрассудков и прочих суеверий, просто согласился и даже неожиданно для себя добавил:

– Я тоже так думаю. И лучше сразу несколько раз. Вопрос в одежде или без?

Мадлен прищурилась, оценивающе, как человек, который только что получил разрешение на эксперимент:

– Мне не страшны оба варианта. Я навела порядок там, где он мешает этой твоей – как её – «авиадинамике». Как я тебе больше нравлюсь?

– Думаю, я пойду на компромисс. – Он подумал секунду, ровно одну, словно художник прикидывающий композицию, и кивнул, – Хочу, чтобы ты была в резиновых сапогах и белых перчатках. И обязательно шляпка с вуалью, иначе будет смотреться ужасно вульгарно.

Тут стоит сделать маленькое лирическое отступление, чтобы стало понятно, откуда в лётной столовой взялось это фантастическое слово. Всё началось с глупости. Лёха, дурачась, укатал одну из столовых барышень и, смеясь, дунул прямо в лишнюю растительность подмышки девушки, закинувшей руку за голову, заметив, что это мешает аэродинамике. Фраза оказалась на удивление живучей, превратившись в «авиадинамику». С открытыми платьями и летним настроением она быстро превратилась в негласную инструкцию, заметно приблизив местных дам к стандартам будущего века.

Правда, у прогресса нашлись границы. Опасная бритва, приблизившись слишком близко к стратегически важной зоне бикини, встретила решительное и возмущённое сопротивление. Там модернизация была объявлена нежелательной, вредной и отложенной на неопределённый срок.

Мадлен рассмеялась и, ни капли не удивившись, ответила:

– Хорошо. А ты тогда будешь в своих ужасных берцах, чёрной маске и в лётном шлеме, а потом я повяжу тебе бантик, сам догадаешься куда!

Лёха заржал, решив, что утро началось конечно неправильно, но весьма перспективно и многообещающе.

10 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Он шёл третьим в звене – в общем-то почти по собственному желанию, и это его устраивало. После месяцев, когда сперва приходилось болтаться наблюдателем, глядя на войну в Польше словно со стороны, а потом и вовсе числиться адъютантом в Вене, таская бумаги и исполняя чужие приказы, ему хотелось только одного – летать и воевать. Не высматривать с высоты вражеские колонны, скопления пехоты и тягачи с орудиями, не передавать по радио сухие донесения и не стоять у кого-то за спиной, а быть в строю, видеть цель и самому решать, когда нажимать гашетку.

Пока ещё замыкающий, третий в звене пикировщиков, он воспринимал это как возвращение к нормальной войне – такой, какой он её понимал и какой ждал.

Первое, что он увидел, выйдя из пикирования, было пламя и пустота впереди. Один «Юнкерс» уже лежал внизу, горел широко и спокойно, как костёр, которому некуда торопиться. Второго не было вовсе – только в небе ещё висело короткое, ослепительное воспоминание о взрыве, после которого от самолёта остались лишь разлетающиеся обломки, не способные ни лететь, ни воевать, ни оправдываться.

Он заорал в эфир. Кричал на прикрытие, которое ушло выше, увлеклось охотой и забыло, что пикирующие бомбардировщики не любят оставаться одни. Кричал стрелку, чтобы тот смотрел в оба. Сам же делал единственное, что мог – прижимал «Юнкерс» к земле и выжимал из него скорость, которой у этой машины от природы было немного. Самолёт шёл тяжело и неохотно, словно каждый метр приходилось добывать отдельно.

И тут, к счастью, появились они. «Мессеры» вошли в бой резко и вовремя, как люди, которые всё-таки вспомнили, зачем их сюда прислали. Он не стал смотреть вверх – это было лишнее. Просто прижал машину ещё ниже и ушёл, выбирая направление куда-то в сторону границы, лишь бы подальше отсюда, туда, где воздух снова можно было считать союзником.

Хорошо, что весь боезапас ушёл за один заход, мелькнула мысль. С бомбами он бы сейчас не уходил – он бы падал.

Его звали лейтенант Ганс-Ульрих Рудель, но в тот момент это имя не значило ровным счётом ничего. Он уже успел побывать в Польше в роли офицера и наблюдателя, вернуться в Пренцлау и получить Железный крест второй степени – награду, которая плохо заменяла любимое дело. Его просьбы вернуться в пикирующие бомбардировщики отклоняли с вежливой настойчивостью, и с марта сорокового он служил полковым адъютантом в учебных частях – сначала в Вене-Штаммерсдорфе, потом в Крайльсхайме, среди строевых разговоров и аккуратных расписаний.

И вот ему всё-таки разрешили вернуться в «Штуки» и первый же боевой вылет против этих лягушатников закончился такой неожиданной трагедией.

А пока он летел низко над землёй, живой и целый, и думал о том, что иногда судьба сначала забирает всё лишнее – ведомых, уверенность, высоту, – прежде чем оставить человеку самое необходимое. Время.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Если Лёха подошёл к своему «Юнкерсу» снизу и почти по оси полёта, то Роже сотворил совсем другой вариант атаки. Лёхе хватило пары секунд – точных, экономных, чтобы разобрать немецкую машину на убедительные запчасти. Роже же заходил под приличным углом, с нетерпением, и гашетку зажал сильнее и дольше, будто хотел высказаться полностью. Видимо, снаряды пушки зацепили оставшиеся на внешней подвеске пятидесятикилограммовые бомбы или попали куда-то ещё в самолете немца – сначала мелькнула короткая вспышка, а затем всё рвануло разом.

«Юнкерс» исчез как самолёт и превратился в огненный шар, из которого в разные стороны полетели крылья, хвост и какие-то обломки, утратившие всякий смысл. Этот пылающий метеор рванул вниз, оставляя за собой кривой дымный след, словно комета, решившая не ждать своей очереди на падение с неба.

Роже ещё не успел толком осознать, что именно он только что сделал, когда сверху и сбоку на них обрушились «мессеры».

Они свалились на них сверху – в своём любимом пикировании, резком и самоуверенном. Если бы бой шёл на высоте, вполне могли бы и сбить, мелькнула у Лёхи трусливая и предательская мысль. Но сейчас его «Девуатин» крутился всего на пятистах метрах, и немцам пришлось выходить из пикирования сильно раньше, чем они привыкли. Атака получилась пологой и растянутой – без внезапного удара и без запаса высоты для второго захода.

Резко переложившись из правого виража в левый, Лёха сломал прицел ведущему пары. Тот дал несколько длинных очередей с дистанции, больше для порядка, чем всерьёз рассчитывая попасть, после чего ушёл в набор высоты с разворотом, прикрывая уцелевший и поспешно удирающий прочь замыкающий «Юнкерс».

Ведомый вышел из пикирования в стороне и раньше и пристроился к ведущему.

Лёха задрал нос и дал пару коротких очередей из пулемётов вслед уходящей вверх паре. Далеко и бесполезно. Его истребитель был медленнее врага, да и высоту набирал явно хуже. Он снова свалил машину в вираж, стараясь выйти туда, где «Юнкерсы» должны были вынырнуть из пикирования, если решатся на ещё один заход.

Рация хрипела и свистела, забивая эфир треском. В неё лезла какая-то невнятная французская речь – обрывки фраз, крики, ругань. С земли вызывали помощь, пытались навести, говорили все разом и никто никого не слышал.

И тут он увидел Роже. Тот крутил отчаянные виражи чуть в стороне, и к нему уже прилипла другая пара «мессеров» прикрытия.

– Роже, справа сзади! Пара у тебя на хвосте! – наплевав на позывные, заорал Лёха в эфир.

Ответ пришёл сразу, резкий, почти весёлый.

– Кокс! Не могу! Зажимают!

Немецкий ведущий, в отличие от первой пары, не стал уходить вверх. Он полез в манёвренный бой, уверенный, что сейчас дожмёт француза на виражах. Ведомый, отстав ловил Роже на выходе из очередной фигуры и пытался стрелять издалека.

– Влево и на меня! Заходи мне в лоб! – заорал Лёха в рацию, перекрикивая хрипы и свист.

Роже резко переложился и пошёл ему навстречу, словно нарочно подставляясь под удар. Немецкий ведущий, не раздумывая, повторил манёвр, сев ему на хвост, уверенный, что сейчас дожмёт – ещё немного, ещё полсекунды, и француз окажется у него в прицеле.

Самолёты сошлись, и в этот миг всё решили доли секунд и метры расстояния. «Девуатин» Роже промелькнул мимо Кокса так близко, что тот машинально пригнул голову, хотя между ними были изрядные десятки метров воздуха. А следом, точно по нитке, вывалился преследующий его «мессершмит» – быстрый, злой, уверенный, что жертва попалась в капкан.

Лёха не стал экономить и просто зажал гашетки, как только крест прицела лёг на серую машину. Пушка загрохотала, выплёвывая боекомплект, пулемёты вторили, часто и хлёстко. Трассы прошли мимо кабины немца и врезались в фюзеляж, срывая клочья обшивки. Мессер дёрнулся, попытался выйти вверх, но было поздно – ножницы захлопнулись, и охотник вдруг понял, что сам оказался под ударом. Ведомый дал длинную очередь в сторону Лёхиной машины и стал набирать высоту.

Видимо, самым чувствительным частям немецкого самолёта так и не довелось познакомиться с огурцами двадцатимиллиметровой «Испано-Сюизы». Ведущий решил не испытывать судьбу, дал полный газ и полез вверх, аккуратно сворачивая в сторону бельгийской границы. Ведомый, как положено дисциплинированному человеку без собственных идей, последовал за ним без вопросов.

Лёха машинально глянул на приборы и понял, что спектакль пора заканчивать. Температура двигателя уверенно заползла в красную зону, а указатель бензина намекал, что в баках осталось примерно на два честных стакана и один очень короткий тост. «Юнкерсы», прикрытые «мессершмитами», уже растворялись вдали, и Лёха выровнял машину, беря курс на аэродром Сюиппа.

Роже пристроился сзади неуверенно и как-то криво, словно всё ещё сомневался, закончился ли бой или это просто затянувшаяся пауза перед продолжением.

Глава 20

Эликсир героизма

10 мая 1940 года. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Поле на аэродроме особенно у башни выглядело так, будто его использовали для наглядного пособия под названием «спасибо, больше не надо». Воронки, обломки, горящие самолёты – всё это убедительно намекало, что садиться здесь стоит только тем, у кого хорошие нервы, вера в тормоза и философский взгляд на жизнь.

Поэтому Лёха, как человек искренне ненавидящий героизм, выбрал другой конец аэродрома, почти в полуторах километрах от ангаров, и приготовился рулить вдоль периметра. Роже, с трудом управляющий самолетом, решил садиться ближе к цивилизации и цивилизация его подвела. Уже в самом конце пробега его самолёт угодил в свежую яму от бомбы, подпрыгнул, дал бодрого козла и за секунду встал хвостом вверх, уткнувшись носом в землю. Ничего страшного не случилось, если не считать пропеллера, изогнутого затейливыми рогами, и самого Роже, который встретился лбом с приборной доской и временно разлюбил авиацию.

Лёха этого всего ещё не знал.

Под деревьями Лёха заметил расчёт французского зенитного пулемёта «Гочкис», который отчаянно махал ему руками, изображая семафор и одновременно призывая к здравому смыслу. Он остановился, заглушил мотор и выбрался из кабины.

Пока он выбирался из своего самолёта, он успел увидеть, как на другом конце поля Роже воткнулся в землю и задрал хвост. Но почти сразу вокруг машины Роже набежала целая толпа техников, а вслед за ней подкатило и престарелое санитарное авто, видавшее, судя по всему, ещё прошлую войну. Роже ловко извлекли из кабины и шустро увезли, не задавая лишних вопросов. Добежать туда при всём желании не успел бы даже олимпийский чемпион – да и тот, скорее всего, передумал бы на полпути.

К Лёхе же вприпрыжку бежал лейтенант – молодой, пыльный и удивительно вежливый для зенитчика и тем более для француза.

– Там много неразорвавшихся бомб, – сказал он, кивнув куда-то в сторону поля. – Лучше пока туда не соваться. Мы поможем закатить самолёт под деревья.

– Прелестно! – сказал Лёха. – Правда мне нужно топливо и к оружейникам.

Лейтенант задумался, как человек, которому задали сложный вопрос о мироустройстве.

– Могу предложить отличный свежий французский батон и кусок домашней колбасы. Родители одного из парней прислали, шикарный вкус!

Пока Лёха взвешивал стратегическую ценность этого предложения, где-то вдали воздух и земля дружно содрогнулись, а из поля поднялся свежий фонтан земли.

– Вот, видите! – с удовлетворением кивнул лейтенант. – Именно об это я и говорил.

Лёхе вручили бутерброд и кружку чая. И только тогда он понял, насколько голоден. На ногах он был уже часов шесть, в воздухе – больше двух, а всё остальное время жил на адреналине и чистом упрямстве организма.

Он сел под деревом, жуя длинный, хрустящий французский хлеб, глядя на свой аккуратно припаркованный под деревьями «Девуатин», и вдруг ощутил странное чувство. Если не счастье, то что-то подозрительно на него похожее.

11 мая 1940 года. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Ночь на одиннадцатое мая сорокового года вышла на редкость деятельной и потому совершенно непригодной для сна. Пушки по обе стороны границы гремели так, будто решили не откладывать аргументы на утро, а лётчиков подняли ещё до рассвета – в то время, когда приличные люди видят последние сны, а неприличные только переворачиваются на другой бок. На аэродроме ещё только светало и завтрак оказался символическим и состоящим из одинокой кружки чая, которую, впрочем, лётчики не успели даже толком осмыслить – эскадрильи приказали подняться в воздух.

Звенья уходили одно за другим, собирались в порядок и растворялись между Мецем и Люксембургом. Оперативный офицер уверял, что вражеские самолёты теперь повсюду, но плотная дымка переходящая в кучевые облака честно скрывала всё до пяти тысяч метров, а выше начиналось небо, такое чистое и голубое, будто оно не имело ни малейшего отношения к происходящему внизу.

Спустя час с лишним они вернулись, узнали, что война уже заглянула в Бельгию.

В половине одиннадцатого завтрак был уничтожен во второй раз, а в одиннадцать пятнадцать их резко подняли вновь – и снова к линии Мец—Люксембург.

Наконец-то здравый смысл одержал робкую победу над аэродромным начальством. Эскадрилью Лёхи аккуратно разрезали пополам: из десяти потрепанных, но боеготовых «Кёртиссов» и одного пока ещё потрепанного слегка «Девуатина» получилось две вполне приличные половины.

И они снова приготовились патрулировать.

А самого Лёху, как человека со своим «Девуатином» и потому особенно ценного, выделили в отдельную летательную категорию – в разведку.

Теперь он должен был носиться над нужными районами на такой высоте, где даже мысли становятся редкими и прозрачными, и бодро диктовать по рации всё, что увидит: самолёты противника, движение на земле, подозрительные облака и, если повезёт, прочие признаки разумной жизни.

Мысль о том, что лётчик – существо живое, которому иногда требуется пить, есть, желательно спать и уж совершенно точно время от времени испражняться, начальству в голову не пришла. Видимо, считалось, что на высоте эти низменные желания рассасываются как-то сами собой.

На третий по счёту полет за этот длинный день, пока его самолёт заправляли, у Лёхи образовалось примерно два часа на все личные дела сразу. Он оценил ситуацию трезво и с некоторым философским юмором человека, которому снова предстоит долго летать одному.

Начать он решил с самого насущного и направился к отдельно стоящим домикам. В конце концов, разведка разведкой, а задница – лётчику штука необходимая и упрямая, а на приказы головы реагирует хуже, чем французская авиация на приказы её командования.

11 мая 1940 года. Небо между Люксембургом и Саарбюккеном, Франция.

Лёха вёл свой новенький французский «Девуатин» на высоте шести с половиной километров и мёрз, несмотря на жаркий май внизу. Вражеский разведчик шёл высоко над восточной Францией и пока лишь угадывался – крохотной точкой на грани видимости. Лёха колебался. Сегодня его отправили вдоль границы от Люксембурга в сторону Саарбрюккена, с задачей посмотреть, что происходит на севере линии Мажино. Уже минут двадцать он болтался в этой мутной высоте, где воздух редеет, а мысли становятся вязкими. В эльзасском небе погода стояла несколько лучше, чем над Седаном, но это не сильно помогало. Лёха честно всматривался вниз и не находил ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Воздух был пуст, и на земле тоже – кроме редких артиллерийских фонтанов от снарядов, особого движения не наблюдалось.

Одинокий разведчик манил его, как добыча манит любого истребителя. Лёха тянулся за ним с той самой секунды, как пересёк границу южнее Люксембурга, – но всё ещё не мог подойти достаточно близко, чтобы разобрать тип. Перед ним была всего лишь большая точка с крылышками, упрямая и наглая, и всё время ускользающая. Немец явно знал о преследовании. Стоило Лёхе прибавить газ и попытаться сократить дистанцию, как тот сразу же лез выше. Чем выше они поднимались, тем сильнее «Девуатин» начинал плавать и пытаться завалиться на крыло, а холод становился таким, будто в тело медленно, но настойчиво вгоняли одну и ту же острую боль.

Со стороны могло показаться, что Лёха проигрывает, но он упорно держался, понимая – немец тоже не выигрывает. Болтаться наверху, у самого потолка неба, было бессмысленно. Разведчик теоретически мог вести фоторазведку, но гораздо ниже, на пяти километрах, впереди над Францией тянулось сплошное облачное поле до самого горизонта. Сверху оно выглядело пустыней, и искать там разведчику было нечего. Оставалась линия Мажино – и одинокий «Девуатин» над ней. Чтобы выполнить задачу, немцу так или иначе пришлось бы спуститься под облака.

С другой стороны, у противника, скорее всего, было больше топлива. И был штурман – а значит, он точно знал, где находится.

Лёха решил рискнуть. Он сделал демонстративный уход: накренил свой самолет крыло и почти вертикально стал проваливаться вниз, так что слабый солнечный свет на мгновение выхватил силуэт «Девуатина». Падать было недалеко, самолет затрясло в белой мути, управление грубело по мере того, как он резал облака и вдруг увидел под собой Францию. Через тридцать секунд он нашёл ориентир. Через три минуты снова вышел в исходный район – над Саарбрюккеном.

Под нижней кромкой облаков Лёха крался, как браконьер, бродя по разрывам и лоскутам серой ваты. Испано-Сюиза закашляла и он переключил топливный бак даже не глядя.

Прошло пара минут минут и ничего не менялось. Та же разорванная облачность здесь, тот же ландшафт внизу и сплошная пустота между. Шея ныла от постоянного верчения головой. Немец, казалось, перехитрил его и ушёл другим путём. Глаза начали слезиться от бесконечного всматривания в даль, появлялись точки и пятнышки. Он моргнул. Пятна исчезли – кроме одного, далеко слева. Оно росло, превращаясь в крошечную чёрно-серую точку, будто кто-то ткнул в небо чернильным пером.

Лёха плавно заложил вираж, стараясь прижимать машину к нижнему краю облаков, и нашёл самолёт врага метров на пятьсот ниже – Дорнье-17, спешащий домой и оставляющий за собой две тонкие чёрные дымовые полосы.

Геометрия была против него, и Лёха это понимал. Стоило немецкому пилоту заметить «Девуатин» и сообразить, что это не случайный встречный самолет, а самый настоящий охотник по его душу, как «Дорнье» немедленно полез вверх, к облакам, будто там продавали бессмертие по сниженной цене. Лёха видел, как немец щедро меняет скорость на высоту, и прикинул на глаз, что тому может не хватить каких-нибудь ста – двухсот метров и буквально заклинал свой истребитель дать ещё чуть-чуть скорости.

На практике его «Девуатин» повёл себя даже лучше, чем обещали официальные бумаги и оптимисты с заводских стендов. Когда до облаков у «Дорнье» оставалось меньше сотни метров, Лёха мягко, без виражей, вышел ему в хвост, потянул ручку на себя, задрал нос истребителя и отчётливо увидел, как немецкое крыло заполняет коллиматорный прицел, словно тот специально приспособился для мгновенного портрета страждущих смыться.

Лёха подождал пока мотор его лезущего вверх самолета станет задыхаться, выгадывая метры расстояния, и нажал гашетку, считая про себя: раз, два, три. Сходящиеся струи огня врезались в бомбардировщик. Пушка рявкнула зло и рассерженно, пулемёты зашлись огненными струями, стараясь внести в немецкий самолет повреждения, несовместимые с жизнью.

Немецкие стрелки к этому времени уже давно и нервно пытались достать его длинными очередями, но Лёха старательно держался в мёртвых зонах, смещаясь так, чтобы их огонь каждый раз уходил в пустоту. Стреляли они упорно и зло, но больше по привычке и на нервах, чем с расчётом.

Отдача мягко, почти вежливо толкнула «Девуатин» назад. «Дорнье» дёрнулся, будто споткнулся на ровном месте, и на секунду исчез из поля зрения. Лёха свалил самолёт на крыло, возвращая потерянную скорость, и нашёл его почти сразу. Немец пытался уйти в пике – как человек, который решил, что лучше уж сразу прыгнуть вниз, чем дальше сомневаться на краю обрыва…

Догнать его оказалось делом нетрудным. Лёха поднырнул под спутный след, чтобы не угодить в болтанку, и дал короткую очередь. Она прошла мимо кабины пилота, но эффект имела замечательный. Немец завалил самолёт в панический, скользящий вираж. Этого оказалось достаточно. Пока «Дорнье» вяло, без всякого энтузиазма входил в вираж, Лёха спокойно поймал его в прицел и на этот раз зажал гашетку пушки.

Снаряды легли кучно и убедительно. Один из моторов вспыхнул, выплюнув в небо густой, жирный дым и длинный язык пламени – такой, каким обычно ставят точку в разговорах.

С этого момента немецкий пилот перестал быть пилотом и стал пассажиром несущегося в пропасть экспесса. А совсем скоро – пассажиром без будущего. Лёха ушёл в широкий вираж, развернулся и прошил кабину пулемётной очередью. Осколки стекла вытянулись за машиной блестящей цепочкой и тут же растворились в дыму.

Он снова набрал высоту и заметил вокруг себя разрывы зениток – теперь уже над немецкими позициями. Лёха петлял, сбивая прицел расчётам, и краем глаза наблюдал, как «Дорнье» врезается в склон холма, словно пьяный, который был уверен, что до стены ещё далеко, а она внезапно оказалась прямо перед носом.