Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Но вместо драконов азиат вдруг расплылся в широкой улыбке:

– Мы уже совсем большой порт! Центр! От нас ходят шхуны! Часто! Раз в две недели. До… ну… туда, – он указал куда-то за холмы. – А оттуда – прямо в Дарвин. Месяц – и вы там! Очень, очень быстро!

Середина ноября 1938 года. Порт Дарвин, Северная территория Австралии.

Получив у мордастого охранника свой паспорт, кучку денег и худой мешок – всё это под бодрое Велкам ту Аустралия! – Лёха шагнул в австралийский порт Дарвина из их «вшегонялки» – местного карантинного лагеря – и с хрустом почесался под утренним солнцем, которое сияло так, будто лично подписывало его пропуск в новую жизнь.

Самое удивительное заключалось в том, что у него даже не сперли деньги – и, что ещё невероятнее, вернули паспорт.

Честные, проклятые бюрократы. С такими против их честной жизни не поборешься.

Мы, разумеется, не станем утомлять читателя унылыми подробностями его путешествия: как он был пойман голландскими полицейскими, оштрафован и заставлен зарегистрироваться в мэрии, отчего в его паспорте появился штамп Fak-Fak; как болтался неделю на шхуне между новогвинейским Фак-Факом и Купангом, а потом ещё столько же трясся на австралийском каботажнике, стараясь не задавать вопросов о том, на чём работает их машина и чем так пахнет по всему пароходу.

Хватит сказать, что добрался он хотя и изрядно помятым, но живым – а это уже само по себе чудо, достойное отдельной главы.

Лоснящийся представитель под вывеской Immigration Officer с видом человека, которому выдали власть, но забыли объяснить, что к ней прилагаются обязанности, пролистал паспорт Лёхи, брезгливо поджал губы и лениво поинтересовался, где тот шлялся в последнее время.

Соответствие фото его устроило. Это был редкий случай, когда реальность наконец выглядела хуже официального документа.

– Добро пожаловать… на карантин, – сообщил таможенник тоном человека, который дарит другому новую жизнь, щедро вложив в неё две недели полного отсутствия свободы.

И тут Лёха понял, что попался.

Ему сбрили его шикарные волнистые волосы, заставили отмыться в местном душе, затем обрызгали вонючейшим раствором – из прибора, предназначенном одновременно для очищения тела и унижения духа. Следом его осмотрел врач, выдав жуткие полосатые штаны и рубаху, в которых он выглядел как беглый клоун из киевского цирка. После чего его торжественно упаковали в барак.

На две недели.

Делать там было решительно нечего. Лёха занялся самообразованием:

Он до блеска отточил карточные навыки, денег ни у кого не было и играли на щелбаны. Откуда взялась засаленная колода он даже не поинтересовался. Лёха изучил коллекцию самой грязной австралийской брани и даже попытался внести свой вклад в местную лингвистику, переведя парочку выражений своего первого командира Гены Зелен…ковского.

Эффект был сокрушительный.

– Ну ты даёшь, Кокс! – хором объявили ошарашенные соседи. – Капитан у вас был просто зверь! Как ты выжил!

Помимо лингвистической практики Лёха регулярно занимался спортом на свежем воздухе – просто потому, что делать больше было решительно нечего. Под навесом стояли старая перекладина, брусья и скамья для пресса, кем-то оставленные давным-давно и, вероятно, забытые как ненужные.

Лёха же взял их в работу так усердно, что инвентарь будто ожил: перекладина заскрипела, брусья встрепенулись, а скамья смирилась с судьбой. Через пару дней у барака появился вид, словно здесь поселился тихий, но настойчивый физкультурник.

Спал он исправно. Ел – три раза в день по расписанию.

А воровать у него было нечего: бдительные австралийские блюстители порядка обчистили его ещё на входе, причём с таким усердием, что даже трусы признали за предмет роскоши и изъяли «на хранение».

Когда карантин благополучно выплюнул его обратно в мир, у Лёхи в кармане оставалось ничтожно мало денег по местным меркам – настолько мало, что даже кенгуру посмотрел бы на него с жалостью, если бы умел сопереживать.

Но он был жив, у него был паспорт, и впереди – целая Австралия, откуда наверняка ходил транспорт в его Союз.

А человеку вроде Лёхи этого более чем достаточно, чтобы неприятности начали бояться его первыми.

В порту Дарвина над Лёхой снова посмеялись добродушно, но громко – так смеются над человеком, который спрашивает, где тут ближайший поезд, в городе без железной дороги.

– Уехать отсюда? В Европу? Сейчас? – чиновник аж просиял. – Молодой человек, вы откуда? Коннунурры? О мой бог… Простите. Для вас мы, конечно, центр мира, но уж поверьте: все крокодилы давно ушли из порта, а за ними – последние редкие пароходы. Крокодилы теперь прячутся по окраинам и в море, только и ждут, когда вы решите пойти искупаться, так что лучше сперва купите билет.

Он ткнул пальцем в расписание, выглядевшее так, будто пережило три нашествия крыс.

– Вам надо в Сидней. Туда и идёт ближайший рейс. Смотрите, как вам везёт! Ваш рейс – завтра! Третий класс, еда включена. Три наших фунта.

Лёха выложил свои оставшиеся гульдены. Чиновник пересчитал их так тщательно, словно оценивал коллекцию ракушек.

– Курс самый честный, – предупредил он, и этим всё сказал.

После такого авторитетного обмана у Лёхи осталась жалкая кучка австралийских фунтов – ровно столько, чтобы купить билет и оставить себе около фунта мелочью на жизнь.

– Ваш билет, мистер Кокс, – сказал чиновник, вручая бумажку с видом человека, выдающего пропуск в лучший мир. – Добро пожаловать в настоящую Австралию. Вам несравненно повезло! Уже через две недели вы увидите Сидней!

Лёха сунул билет в карман и хмыкнул. Век бы ваш Сидней не видать.

В который раз судьба объяснила ему простую истину: если тебе, Лёха, очень надо уехать – тебя обязательно сначала задержат, а потом отправят совершенно в другую сторону.

Глава 3

«Ишопа», один фунт и тринадцать шиллингов

Конец ноября 1938 года. Гавань Сиднея, порт Джэксон, Австралия.

Через две недели, войдя в порт Сиднея на австралийском каботажнике без денег, без сил, совершенно пресытившись морскими пейзажами Австралии, но с твёрдым убеждением, что местное море – изобретение сатаны, Лёха внезапно понял одну простую вещь.

Ему повезло.

Потому что там, в самом дальнем конце порта, куда загоняют самые заштатные пароходы, стоял небольшой пароход с самой родной на свете надписью.

«ИЖОРА».

Русскими буквами. Толстыми. Домашними. Как подпись на домашней посылке в армию от мамы.

Лёха, не веря глазам, соскочил с трапа, перепрыгнуk через леера,чуть не сверзившись, и рванул вперёд. Наверное, он не бегал так быстро никогда в жизни. Или, может быть, и бегал – но три месяца болтания по морям на всяких плавающих помойках сделали из него человека мягкого, пушистого и сильно подорвали атлетические кондиции нашего героя.

Он рвал вперёд, спотыкался, задыхался. Сердце колотилось где-то в боку, пот заливал глаза, лёгкие просились на посмертный покой.

В одном месте его попытались остановить какие-то доброжелательные службы порта, но Лёха пролетел мимо, отчаянно проревев по-русски что-то нечленораздельное, но крайне патриотичное, и ткнув рукой в сторону уходящего судна.

– Стьюпид рашен, – глубокомысленно пожал плечами один из умных и дисциплинированных австралийцев, всего-то с семьдесят лет как отползших от популяции каторжников и связанных с этим различных глупостей. Он важно махнул ему рукой, мол, беги уж, коль так надо.

Лёха влетел на причал – и замер.

Пароход отходил.

Метров десять воды. Может… пятнадцать. Целая пропасть между ним и спасением.

Из трубы клубился дым, винт взбивал воду. Судно медленно отваливало от причала.

Лёха, как одержимый, снова рванул вперёд – на этот раз уже просто по инерции надежды.

' Схвачусь за канат, услышат, вытащат! '

Увы.

Добежав до конца пирса, он понял, что до корабля теперь метров тридцать. Или сорок. Или вся вечность.

Он согнулся пополам, втянул воздух, потом распрямил и сложив ладони рупором и заорал так, что чайки разом взлетели с соседних тумб.

– Я капитан Хренов! Лётчик из Китая! Герой Союза! Мне надо на борт!!

На «Ижоре» как раз на корму вышел старпом.

– Чё он там орёт? – спросил он у старшего палубной команды.

– Да белогвардеец, из Китая! Капитан! Херами кроет!

Старпом прищурился и едко усмехнулся.

– Дай-ка рупор. Щас мы ему ответим!

Матрос протянул ему железную трубу – и тут же сделал шаг назад, потому что знал: сейчас будет красиво.

И оно стало.

Над гладью гавани разнёсся такой залихватский морской жаргон, что океан вздрогнул, волны распрямились, а чайки, кажется, заслушались и перестали кружить.

С переливами, с образными сравнениями, с направлениями путешествий в самых изобретательных позам – старпом объяснил сбежавшему «контрику», куда идут предатели Родины, каким макаром их там встречают и что именно сделает с ним первая в мире страна свободных рабочих и колхозников, даже если он рискнёт догнать пароход вплавь.

Ораторская мощь была такой, что уходящее судно будто прибавило ходу – лишь бы не слушать продолжения.

Матросы замерли в восторге.

– Ну вы сильны, Макар Трофимыч… – прошептал старший палубной команды. – Так на место контрика поставить!

Трофимыч гордо расправил усы, покачал рупор, будто примеряясь, а не усилить им словестное воздействие, и едко улыбаясь спросил:

– А чё все встали? Я ведь и повторить могу!

А Лёха стоял на краю пирса, смотрел на удаляющийся силуэт родного языка – и медленно оседал на грязноватый причал, понимая, что жизнь снова подмигнула ему одним глазом…

– Зато как бежал! – пришла в мозг очередная умная мысль, почти как у Винни-Пуха.

На обратной дороге уныло бредущего Хренова снова тормознули охранники и сочувственно спросили:

– Что, совсем пропил свой пароход? Да! Ваша «ИШОПА» тут долго стояла. Теперь летом только от вас будут.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танциятелеграфа, город Сидней, Австралия.

Лёха, как мог, привёл в порядок свою жуткую, обработанную в каратинных застенках одежду. Он отряхнул рубаху, погладил руками складки, которые категорически отказывались исчезать, и сделал шаг навстречу цивилизации – то есть в центральную телеграфную контору.

Внутри пахло нагретым бакелитом, бумагой и тем лёгким озоном, который появляется всякий раз, когда человек и электричество пытаются договориться без свидетелей. Несколько клерков щёлкали реле так быстро, будто передавали новости о конце света, и только одна скучающая служащая за окном приёма услуг смотрела на Лёху с неподдельным интересом – интересом человека, привыкшего видеть в день сотню бедолаг, но столь странного бедолагу – впервые.

За стойкой сидела женщина в очках, взглядом которой можно было подпалить уголь – скорее всего дома она экономила на спичках.

Лёха вежливо улыбнулся и сунул заполненный бланк.

– За счёт получателя, – сказал он бодро, словно это открывало все двери мира.

– За счёт получателя отправляем только судебные повестки, налоговые требования и правительственные законы, – ответила она с таким достоинством, будто лично представляла все три пункта. – Всё остальное – оплачивается отправителем.

Он обречённо спросил:

– А сколько? Мне в Париж.

Она фыркнула и взлетела бровями, затем заглянула в бланк, быстро пощелкала костяшками счётов и протянула:

– Четыре фунта пятьдесят. Самый дешёвый тариф. Если хотите быстрее – будет ещё дороже.

– Тут всего-то семь слов. – грустно протянул Хренов, понимая, что и одного слова он не может сократить.

Четыре фунта пятьдесят.

Для Лёхи это была сумма из мира фантастики – того самого, где люди летают по воздуху, а он не знает, как оплатить ужин. Завтраки и обеды недавно отменились в его жизни сами собой.

Он посмотрел на свои монетки, потом на бланк, потом снова на монеты. Они не прибавились.

Жизнь, как всегда, подмигнула ему теперь обоими глазами сразу.

– Понятно, – вздохнул он. – Телеграмму отменяем. Старина Кокс сам как-нибудь выкрутится.

Клерк сурово кивнула, как командир, одобривший капитуляцию.

Лёха вышел на солнце и глубоко вдохнул тёплый воздух Сиднея.

Если жизнь решила устроить ему ещё один крюк, он хотя бы посмотрит на него на сытый желудок, принял гениальное решение Лёха.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танциятелеграфа, город Сидней, Австралия.

Музыкальный магазин Лёха обнаружил случайно. Просто шел по Сиднею, как человек, который ищет то, чего купить не может, и всё равно надеется, что судьба устанет смеяться и даст скидку.

Витрина сияла так, будто внутри продавали кусочки рая по розничной цене. На бархатной подстилке лежал аккордеон – красно-чёрный, лакированный, будто только что сошёл с корабля в порт Сиднея и сразу поступил на службу ангелам.

Табличка под ним невозмутимо сообщала

4 фунта 10 шиллингов.

Лёха посмотрел на табличку.

– Телеграмма в Париж из семи слов. – Он решил округлить сорок пенсов в пользу аккордеона. – Зато инструмент производственной деятельности.

Табличка посмотрела на Лёху.

Они оба многое поняли друг о друге.

Он вошёл внутрь – просто посмотреть.

Человек имеет право смотреть на чудо, даже если чудо имеет право не продаваться нищебродам.

Продавец был гладким, как новая обувная щётка, и смотрел на Лёху с тем участием, с каким врач смотрит на пациента, который просит пересадку сердца за три пенса.

– Интересует инструмент, сэр?

– Интересует, – честно ответил Лёха. – Но, видимо, не меня.

Продавец вежливо улыбнулся, как умеют улыбаться только люди, которым зарплату платят за то, что они видят бедность ежедневно и всё ещё сохраняют оптимизм.

– Играете?

– Иногда. Когда есть на чём.

Лёха осторожно коснулся клавиш – будто трогал женщину, с которой знаком только по фотографии.

Аккордеон ответил ему тихим, тёплым аккордом.

И мир на мгновение стал чуть менее австралийским.

Слишком аккуратно для человека, у которого в кармане звенел всего один несчастный фунт.

– Может быть, позже, – сказал Лёха.

– Хотите, изобразите что-то. Недолго только, пока хозяин на ланче. – Судьба вдруг расщедрилась и повернулась тылом от него.

Лёха нажал первую клавишу – и будто открыл дверь в комнату, где давно не был. Звук вышел осторожный, будто проверял, можно ли здесь жить. Пошла забытая мелодия, затем другая, потом ещё одна – пальцы вспоминали сами, без размышлений. Немного позже музыка свернула в сторону и пошла импровизация, смутная, но удивительно уверенная.

Закончил он «Рио-Ритой» – резво, с оттенком озорства.

Продавец стоял неподвижно, точно магазин на пару секунд перестал существовать.

Потом спохватился, споро забрал инструмент, достал из ящика маленький листок и протянул Лёхе.

– Сходите к Джеку. Бар на углу около рынка. По пятницам и выходным у него любят музыку. Он вам даст инструмент на первое время.

Продавец критически оглядел Лёхины штаны.

– И… наденьте что-нибудь поприличнее.

– Спасибо, – сказал Лёха, убирая бумажку в карман.

На улице он вздохнул. Неделя только начиналась, а пятница была где-то далеко на горизонте – желудок согласно возмутился такой трехразовой диете – пятница, суббота и воскресенье! Он, поганец есть хотел, к сожалению каждый день!

– Я же ещё и прилично и в карты играю. Сходить что ли в покер-клуб? Но тоже костюм нужен! И не с лысым же черепом.

Следующий день был полностью посвящен поиску честных способов отъема денег у населения.

Начало декабря 1938 года. Порт Джексон, окраина Сиднея, Австралия.

К вечеру Лёха был настолько уработался, что даже мышцы, о существовании которых он и не подозревал, жаловались и плакали. Вообще как-то на удивление много в такой поджаром теле оказалось мышц. Он разгружал мешки в порту, носился вместе с местными грузчиками и моряками и уже собрался было доползти в свою конуру упасть в койку, когда его бодро подхватили и совратили.

– Пойдём, Кокс! Сегодня покажем тебе настоящий Сидней! Тебе пустят в казино!

– Казино? Вы смеётесь? Они же запрещены! Да и денег у меня нет даже на грёбаный сэндвич!

– Да ладно тебе! Первый жетон бесплатный! Целый шиллинг! Платишь только за вход – всего пять пенсов. И один первый дринк – тоже за счёт заведения!

Лёха, вздохнул как человек, которого заманили в авантюру аргументом «это же бесплатно», и пошёл.

Казино оказалось убогим подвалом, раскрашенным так, будто художнику платили не за красоту, а за яркость мазков. Воздух стоял тяжёлый – смесь табачного дыма, паров алкоголя, прошедших через лужёные глотки и громких голосов, которые спорили друг с другом, судьбой и арифметикой одновременно.

Толпа гудела, кричала, ругалась и время от времени пыталась перейти к рукоприкладству – скорее для разрядки, чем со зла.

У стойки Лёхе выдали круглый, с гравировкой, медный жетон – в двенадцать пенсов или один шиллинг номиналом. Нормально. На улице такие деньги шли за хороший ужин, а здесь – на эксперимент.

– Ну-ка, зелёные человечки, напрягитесь и поработайте, а то жрать очень хочется! – тихо пошептал он.

Рука сама потянулась к рулетке и поставила на красное – и он выиграл, удвоив свою ставку. К хорошо прожаренному стейку в видении нашего героя радостно присоединился бокал пенного напитка на заднем плане.

Он поставил половину выигранного – целый жетон, а чёрное. Бокал неодобрительно покачал пеной от такого запредельного риска. Лёха снова выиграл. Уже три жетона оказались зажатыми в руке.

Рука сама хотела третьего подхода – но кто-то толкнул его в спину, Лёха обернулся и машинально бросил половину на чётное. Выпало не чётное. Минус жетон.

Оставшиеся два жетона он сжал в кулаке, как два аргумента судьбы.

– Ладно… РИскнем пивом, – сказал он и положил один шиллинг на номер 23.

Стол притих на миг, словно умел чувствовать драму.

Дилер крутанул колесо и ловко запустил шарик в другую сторону, колесо бешено завертелось, шарик радостно запрыгал навстречу несущимся номера, скакнул – и номер 23 показался, как маленькое чудо.

Зал взорвался криками и улюлюканьем.

Крупье пододвинул к нему 36 таких же прекрасных и красивых жетонов.

В фунте двадцать шиллингов значит это один фунт и семнадцать шиллингов… Без трех шиллингов почти два фунта!

Извращенцы английские или австралийские, с такой арифметикой! Хотя какой он фунт, он тут произносится как паунд! А quid – квид⁈ Это сколько⁈ А это просто фунт, но по модному. А соверн⁈ Тоже фунт? А вот хрен вам по все роже! Это 21 шиллинг! Сука! Двадцать один! А чего стоят одни ваши футы и дюймы⁈ Нация математических извращенцев!

Лёха аккуратно сгреб своё богатство и направился к кассе. Зал разочарованно загудел за его спиной. Двое охранников встали рядом – тепло улыбаясь так, что сразу хотелось проверить, все ли свои зубы на месте.

– Ну что, чемпион… сыграешь ещё?

– Спасибо ребята! Нет. На сегодня хватит, – сжав ягодицы, что бы улыбнуться произнёс Лёха.

Он высыпал фишки на лоточек кассы и они посыпались красиво – как мелкий, но денежный дождь.

Кассир щёлкнул счётами, подвинул монетки и торжественно сообщил:

– Вот ваши один фунт и тринадцать шиллингов, сэр! Прекрасный выигрыш!

Лёха моргнул. Сука, посчитал он что-ли не верно⁈

– Подождите… Было тридцать семь шиллингов, минул двадцать на один фунт должно быть – один фунт и семнадцать шиллингов.

Кассир посмотрел добрым сожалением на него с выражением «ещё один, ковбой, с трудом слез со своего лошади и не понимает в математике».

– О, сэр… всего четыре шиллинга идут на комиссию. За пересчёт фишек, место у стола, за вашу безопастность и обслуживание. Это же очевидно!

«Обслуживание» прозвучало как-то особенно дорого и насмешливо.

Толпа за спиной дружно заржала.

– Смотри-ка, наш умник из деревни думал, что тут всё бесплатно!

– Эй, Кокс, ты свой бесплатный дринк просрал! Мы его выпьем за тебя!

Один фунт и тринадцать шиллингов. Это прекрасно, но легли в ладонь как-то особенно холодно.

Вроде и выиграл – но ощущение было такое, будто весь мир только что ловко подменил тебе карты в колоде.

Начало декабря 1938 года. Где-то в самом центре Сиднея, Австралия.

Виновником следующего блудняка оказался не замполит – о нет, этих преданных блюстителей коммунистической нравственности Лёха вспоминал теперь почти с нежностью, как вспоминают зубную боль после визита к стоматологу.

Здесь замполиты оказались ни при чём.

Во всём виноват был ПЛАКАТ.

Эти плакаты висели везде в центре города – на трамвайных остановках, на тумбах на углах, в витринах дорогих магазинов и ресторанов. Сидней будто решил украсить себя ими, как ёлку перед Рождеством: ярко, щедро и без малейшего вкуса.

Плакат сиял так самодовольно, словно получил орден за личный вклад в разврат мироздания:

American Trans-Pacific Lines

ПРЕДСТАВЛЯЕТ

Рождественский гала вечер!

В честь открытия первой Американской линии Сидней – Сан-Франциско и Лос Анжелес!

Лучшее общество всей Австралии! Приглашенные звезды Голливуда!

Отель «Австралия» – Большой бальный зал!

Пятница, 9 декабря 1938 года – ваши идеальный выбор!

Лёха остановился перед ним как человек, к которому внезапно обратились по имени посреди пустой улицы.

Он просто шёл из своего паба в три часа ночи и загляделся на красивую картинку.

Он не собирался ни на какие «Гала», корпоративы и прочие мероприятия, где официанты выглядят дороже гостей.

Но… Плакат победил.

– Ну здравствуй, очередная хренотень… – сказал он тихо завлекательно улыбающейся красотке в Шапочке Деда Мороза на фоне океанских кораблей, Статуи Свободы и американских флагов.

Он оглянулся по сторонам и вороватыми движения Герой Советского Союза оторвал плакат от тумбы, скатал его картинкой вовнутрь, словно боялся что кто-то украдет. И счастливо напевая отправился в свою конуру имени Папы Карло на окраине города.

Но судьба, как выяснилось, умела читать и по-английски.

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

В тот вечер Лёха впервые понял, зачем вообще придумали пиджаки и смокинги, попав в магазин бэ-ушной одежды.

Первым отозвался пиджак – тёмно-синий, распахнувший перед ним свои немного уставшие полы, как старший родственник, готовый принять племянника на перевоспитание. Подкладка явно пережила несколько драматических сезонов, но мужественно держалась. Он сидел на нём почти что не плохо, и сильно лучше, чем седло на корове.

На какое то время Лёха углубился в животноводство, мысленно пристраивая седла на разных животных. На свинье он сломался и заржал.

Брюки попались вполне стоящие – чуть короче, чем из мечты, но длиннее, чем полное отчаяние. Их главным достоинством было почти полное совпадением с пиджаком по цвету. На этом достоинства местного изделия моды заканчивались.

Рубашка была белой настолько, насколько может быть белой вещь, слишком часто попадавшая в добрые и усердные руки прачек. Тонкая, чуть просвечивающая от бережной стирки, она будто заранее просила Лёху носить её аккуратно – и по возможности недолго.

А ботинки… ботинки были честными. Честные ботинки – вещь раритетная. На них было словно написано:

Мы служили до тебя и переживём и тебя, если что.

Буквально за несколько часов до этого Лёха стоял перед выбором, который веками решали все безымянные герои приключений: поесть сейчас или выглядеть потом. На то и другое денег у судьбы, как водится, не хватало. Желудок голосовал за немедленный ужин и подавал сигналы тревоги с такой настойчивостью, что мог бы работать церковным колоколом. Но рассудок, этот старый прохиндей, шепнул, что в приличном виде еду раздобыть куда легче, чем в неприличном. И Лёха, вздохнув с тем видом, с каким люди прощаются с последним честным намерением, выбрал одежду. А желудок, лишённый права голоса, перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.

Сунув руку в оказавшийся немного дырявым карман штанов, Лёха с удовольствием нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Присутствует аж в двух единицах!

– Вперед! Да здравствует здоровая и вкусная пища! – продекларировал наш герой, облачившись в изделия местной одёжной промышленности.

Глава 4

Стальной характер в дырявом кармане

Начало декабря 1938 года. Отель «Австралия», самый центр Сиднея, Австралия.

Сунув руку в оказавшийся дырявым карман штанов, Лёха нащупал… Да чего там нащупаешь! Стальной характер! Катается аж в двух штуках!

Через парадный вход отеля «Австралия» – на минуту, самый шикарный отель Сиднея – идти конечно, было нельзя. Зато у каждого уважающего себя роскошного заведения всегда есть вход для тех, кто эту роскошь поддерживает на плаву.

Туда Лёха и направил свои ботинки «прощай молодость» – как человек, которому помимо выбора двери приходится угадывать, что судьба придумала спрятать за ними.

– Ну что, – весело продекларировал Лёха, с театральной широтой распахивая дверь, – покажем всяким самозванным Бендерам и Балагановым, чего на самом деле стоят настоящие самозванные Коксы!

Он шагнул вперёд с таким лихим блеском в глазах, будто входил не в тёмный коридор, а прямо на подмостки собственной авантюры, где аплодисменты всегда звучат либо оглушительно, либо посмертно – но обещают быть громкими в любом случае.

Первым после кивнувшего деловому Лёхе охранника, его встретил долговязый парень в жилетке и с карандашом за ухом – тот самый младший помощник старшего распорядителя, который жил уже третий день на кофе, страхе перед начальством и расписании, меняющемся быстрее погоды.

– Эй ты! Стой! Ты кто? – строго спросил он.

Лёха даже не сбился с шага.

– Музыка. Меня ждут. Где этот мудак, руководитель оркестра?

Тон был таким уверенным, будто он действительно опоздал всего на десять минут и имел полное право быть недовольным.

– Музыка⁈ А! Так ты от Джека? Сейчас проведу тебя!

– А от кого же ещё, – недовольно отмахнулся Лёха. – Не знаешь, ваши сраные костюмы готовы? И да, куда идти я знаю, был уже как-то.

Эти слова парализовали собеседника. Если человек так уверенно говорит, что «был уже», значит не смотря на его затрапезный вид, лучше не проверять его на храбрость.

– Господи… хоть один нормальный музыкант! И вовремя! Пошли! Там уже орут, что трубы нет, кларнет пьяный, что репетиция сорвана и что американцы платят не за молчание!

Он прихватил Лёху под локоть – и вот уже коридор втянул их внутрь, в шум, запах жареной рыбы, крахмала и доведённой до отчаяния предрождественской суеты.

Сопровождающий говорил быстро, сбиваясь:

– Давай сразу в костюмерную! Оркестр в малом зале репетирует, но сначала костюм.

– Только не исчезни, слышишь? У нас уже один корнетист, кларнетист, тьфу, нажрался и пропал! Американцы в бешенстве – у них сегодня ГАЛА!

– А чего ты так коротко стрижен? – вдруг спросил долговязый в жилетке.

– Да вы что, издеваетесь? Ваши сраные пендосы потребовали бритого аккордиониста! Извращенцы поганые! Мне лишнюю пятёрку пообещали, лишь бы я постригся!

– Во-во! Слышал! – оживился парень. – Они официантов нарядили в Санта-Клаусов! Нет! Представляешь, а всех гостей оденут в его рождественские шапочки! А девчонкам нашим дали пышные юбки и рожки на голову! Они олени теперь, понимаешь? Как нагнётся – так взгляд от оленихи не оторвать! Ладно, удачи, я побежал!

И на этом разговоре Лёха окончательно понял – он внутри! И начал планомерное исследование закулисья отеля.

Нос, руководимый желудком, уже несколько дней живущим на усиленной воздушной диете, принюхался и, уловив завлекательные ароматы, неконтролируемо потянул нашего героя в сторону. Будучи пойманным сознанием в последний момент, он снова перешёл на траурный марш, сопровождая каждый новый куплет причитаниями и всхлипами.

В коридоре для прислуги Лёха довольно быстро присмотрел себе донора, подходящего по комплекции – худого официанта с уверенной походкой и лицом человека, у которого в жизни всё давно разложено по правильным подносам.

– Эй ты! Босс приказал принести какое-то барахло из той дальней каморки!

– Какое барахло из какой каморки? – проблеял Санта Клаус с сильным акцентом.

– А я знаю⁈ Тебе приказали! Ну ладно, пошли, покажу! – и процессия двинулась в нужном нашему герою направлении.

Зайдя в каморку Лёха аккуратно, без лишнего шума, приложил его к черепу подвернувшейся под руку короткой палкой, подхватил сползающее тело и за пять минут организовал ему персональный отдых в дальней кладовке среди пустых ящиков, старой рухляди и прочего барахла.

Официант пришёл в себя быстро. Глаза у него стали большими и крайне недоверчивыми к миру, хотя и аккуратно завязанными Лёхой.

– Да ты не волнуйся, – добродушно сказал Лёха, аккуратно проверяя узлы. – Верёвка мягкая, узлы хорошие. Я их у японцев научился вязать. Отдохнёшь, сил наберёшься. Завтра снова к сервировке вернёшься, со свежими песнями.

– Лёд тронулся! Господа присяжные заседатели! – Лёху сегодня что-то прям вдохновлял товарищ Бендер.

Так в зале появился ещё один официант – довольно бестолковый, чуть неуклюжий, зато чрезвычайно деятельный. Он носился между столами, иногда задевал стулья, пролил соус, а в те редкие секунды, когда никто на него не смотрел, честно отправлял себе в рот закуски с чужих тарелок, что придавало ему вид человека, искренне любящего свою работу.

Музыка заиграла, джентльмены в дурацких шапочках Санта-Клауса распрямили спины, дамы встряхнули набриолиненными кудрями, бокалы зазвенели. Лёха уже прикинул, где стоят самые разговорчивые компании и где лучше всего не попадаться на глаза лишний раз, когда заметил симпатичного молодого джентльмена, направляющегося в сторону туалета с надписью Male – да, именно так, по-английски, без всяких затей. Самец.

Один из Санта Клаусов вдруг вырулил следом за ним с большой тележкой и с самым несчастным видом в жизни въехал вместе с ней прямо в указанное помещение помещение. Спустя минуту на двери появилась аккуратная табличка Under cleaning.

Бум! Бум! Разнеслось по помещению.

Из одной из кабинок послышалась странная возня. Впрочем, мало ли какие потребности могут настигнуть настоящего джентльмена вдали от общества. Звуки были не слишком аппетитные, но вполне укладывались в рамки приличий, если приличия случайно поскользнулись.

Через несколько минут из кабинки осторожно выглянул знакомый нам пока ещё Санта Клаус, на пути превращения в нового джентльмена, слегка похожего на прежнего. Он деловито осмотрелся так, как люди обычно осматривают только что завоёванную крепость, убедился, что табличка по-прежнему охраняет его спокойствие, и спокойно вышел.

Вновь обретённый джентльмен пока ещё в костюме Санты, посмотрелся в шикарное зеркало, почесал короткий ёжик чуть отросших волос.

– Хорошо, что побрился вчера, и не изрезали меня вусмерть, – мельком подумал Лёха.

Он щедро пшикнул себя приятно пахнущей водой из здоровенного сифона, распахнул курточку и особо старательно прошёлся по подмышкам. Воздух вокруг него на секунду стал похож на праздник.

– Да, руки, конечно, так себе.

Вчера он только собрался философски махнуть на них рукой, но старик парикмахер, прищурившись, покачал головой. Так нельзя!