Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Позже, обернувшись в кабине, Лёха попросил Таккера затянуть плечевые ремни потуже.

Тот усмехнулся:

– Мы и поясной то обычно не пристёгиваем.

Лёха посмотрел на него спокойно, без улыбки.

– Если я вернусь без инструктора, меня посадят. Я не могу себе это сейчас позволить.

Инструктор расхохотался, но демонстративно всё же набросил и подтянул плечевые ремни.

Обратный взлёт вышел обычным. Лёха повёл машину спокойно в набор высоты, как и прежде. Инструктор расслабился, даже демонстративно положил руки в перчатках на борта кабины.

Набрав около километра – три тысячи футов, извращенцы поганые! – Лёха начал.

Дал полный газ и ввёл самолёт в горку так, что пустыня ушла вниз стеной. На вершине шустро дал педаль и самолет крутанулся вокруг мотора – ранверсман вышел чисто и самолетик заскользил вниз. Отдав штурвал Лёха подразогнал аппарат и энергично потянул штурвал на себя, заставляя самолет войти в мёртвую петлю – плотную, с аккуратным зависанием в верхней точке. Движок обиженно зачихал, все таки отсутствие бензонасоса не лучших выбор для фигур пилотажа.

Лёха вывел машину в горизонт, дал мотору успокоиться и ушел в правый боевой вираж, глубокий, с без потери высоты и далее с мгновенным перекладыванием в левый. Потом снова горка. Tiger Moth возмущённо ругался на происходящее, и стонал, как живой. Снова правый вираж, левый и пара разносторонних бочек подряд.

И только тогда Лёха убрал газ, снова вернув машину в учебно-спокойный режим.

Он вдруг ясно понял, как соскучился по нормальному полёту. Не по влётам и посадкам, не по учебным заданиям, а по настоящей работе с небом, когда самолёт не средство, а продолжение тела.

Посадку он сделал демонстративно аккуратную, хотя и не рекомендуемую ученикам – на три точки.

Инструктор выбрался из кабины медленно, даже вальяжно. Махнул Лёхе, и отвёл его далеко в сторону. Снова достал сигареты. Прикуривал он долго и руки у него заметно дрожали.

– Ну и чего военный лётчик делает в моей авиашколе? – пыхнув дымом спросил Таккер.

– Лицензию гражданского пилота получает, – улыбнулся Лёха, став капитаном Очевидность.

Таккер задумался, переодически затягиваясь сигаретой.

– Доброволец из Китая? – в умении делать выводы лётчику Первой Мировой было не отказать.

Лёха молча кивнул.

– На чём летал?

– На американцах, на Кёртиссах, Пэ – тридцать шестых.

– Макаки сбитые есть?

– Двое сбитых! – Гордо произнес Лёха, решив опустить излишние подробности как по количеству, так и по способу исполнения этого действия, но и разочаровывать Таккера было нельзя.

Инструктор долго пускал дым, не глядя на него.

– А чего всё таки тут ошиваешься?

– Сбили над морем. Торговцы меня выловили, подогрели, обобрали. Еле сюда добрался, ни документов, ни денег, ни вариантов. Тут же это теперь наёмничеством считается, чёрная метка. Не возьмут никуда.

Инструктор хмыкнул криво.

– Ладно, Кокс. Ты парень нормальный, наш, лётчик. Тут тебе не место. Ты поубиваешь всех учеников быстрее, чем их научат держаться в воздухе. – Таккер коротко усмехнулся. – Я тебе помогу. Свидетельство получишь завтра и прошлым годом. Есть у меня пара пустых строчек в прошлых группах.

Потом посмотрел на него оценивающе:

– Скажи, а как ты делаешь… и про япошек, про самолеты у макак расскажи!

На тридцать минут двое человек в лётных комбинезонах двадцати пяти и сорока восьми лет превратились в мальчишек. Крича, выделывая странные жесты руками, изображая ими самолеты, они ходили друг за другом, изображая атаки, уходы, пикирование и стрельбу.

– На бар проставиться у тебя хватит? Я позвоню на центральный аэродром. Там в одной авиакомпании у меня приятель работает, попрошу помочь пристроить тебя.

Лёха впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

– На бар хватит. На остальное нет.

Инструктор хлопнул его по плечу:

– Значит, начнём с бара!

Конец мая 1939 года. Центральный аэродром Маскот под Сиднеем.

Март тысяча девятьсот тридцать девятого года выдался в Сиднее на редкость ясным и подозрительно удачливым. Лёху вызвали в контору. Контора, впрочем, громко называлась «головным офисом авиакомпании», а на деле представляла собой малюсенькую комнатку в одноэтажном дощатом здании при центральном аэродроме, где сквозняки работали исправнее бухгалтерии. На двери висела табличка Southern Royal Air Freight – гордое имя для фирмы, которая бралась перевезти всё, от почтовых мешков, золотых слитков до мёртвых осликов, лишь бы платили вперёд.

– Ну что, Кокс! Мы рады тебя обрадовать! – глава компании, мистер Брейнаут, человек ростом с табуретку и с улыбкой шире собственной груди, вылез из своего крошечного закутка и с видимым удовольствием в прыжке пожал Лёхе руку. – Премируем тебя поездкой… в Париж!

У Лёхи едва не отвалилась челюсть. Он уже три месяца пахал пилотом в этой помойке и не ожидал добра.

Друг Таккера, очень добродушный тип из Qantas, полдня носился по кабинетам с Лёхинами бумагами, как запоздалый Санта, вернулся, расстроенно почесал лысину и устало объявил:

– Сынок… вход в Квонтас для тебя пока закрыт и я не могу тут ничего поделать. Я понимаю, что ты хорошо летаешь, но бумаги…

Он тяжело вздохнул, будто только что похоронил надежду, и добавил:

– Но за тебя просил Сэм Таккер и вот что, я тебе скажу. Есть тут одна контора. Пилоты им нужны всегда.

– Звучит обнадёживающе.

– Не спеши радоваться, – усмехнулся он. – Нужны они им потому, что долго там никто не задерживается. Люди уходят, самолёты остаются. Иногда наоборот.

Он хлопнул Лёху по плечу.

– Я им сейчас позвоню, они нам должны тут кое-чего. Возьмут то тебя без вопросов, но за деньги бейся сам, как лев. Платят они вечно с задержками и всякими подтасовками. Но думаю, ты продержишься, парень крепкий, и судьба тебя любит…

Так Лёха и оказался в летающей подтираловке под название «Южный Рояль», компании, которая хваталась за самые сомнительные рейсы, но с заказчиков драла денег много и исправно, а персоналу недоплачивала с той же регулярностью. Их пара старых транспортных Юнкерсов – надо сказать, во вполне в приличном состоянии – носились по самым отстойным помойкам австралийского неба. Они стоически терпели пыль, грязь и полосы, больше похожие на следы от прыжков кенгуру, чем на аэродромы. Лёхе же они больше всего напоминали железные табуретки с крыльями, которые сделали из дюраля и заставили возить почту.

И тут вдруг – Париж. Париж!

– С хрена ли! – едва не вырвалось у него вслух.

Выяснилось всё до обидного просто. Мистер Брейнаут, глава и главный махинатор компании, подрядился забрать с прииска под Броукен-Хиллом несколько десятков килограммов технического серебряного порошка и срочно доставить его во Францию. Видимо во всей честной Австралии на идиотов больше кандидатов не нашлось.

Получателем значилась французская электротехническая фирма Avions Pipolet.

И куда мы с этими Авьон Пиполетами приедем, подумал Лёха. Пароходом якобы было долго, а время во Франции стоило дороже серебра. «Южно-Рояльская» планировала сама доставить груз в Дарвин, а дальше – отправить его по линии Qantas Empire Airways с сопровождающим. Вот этим сопровождающим и осчастливился стать Лёха.

В тот же вечер он вышел к самолёту, на котором ещё вчера носился по удалённым пастбищам и иным, совершенно диким местам. Лёха погладил холодный фюзеляж, посмотрел на грязноватое стекло кабины и усмехнулся. Судьба, как выяснялось, любила дешёвые авиакомпании не меньше, чем хорошие повороты.

И вот теперь Лёха, вместе с небольшим алюминиевым дипломатом на десять килограммов, внезапно оказывался на пути к Европе.

Конец мая 1939 года. Аэродром рядом с рудником Броукен-Хиле.

В Броукен-Хиле их встретили прямо на лётном поле – что здесь считалось примерно так же нормальным, как кенгуру стоять в очереди в банк. Лёха не успели даже поздороваться, как по трапу поднялся серьёзный человек в форме рудника, просил паспорт и изучил его так, словно изобрел рентген.

Груз оказался небольшим новомодным алюминиевым чемоданом – блестящим, мечта банковского клерка, с двумя замками затянутыми металлическими шнурками, плотно зажатыми свинцовыми пломбами.

– Осмотрите пломбы и распишитесь, – велели ему.

Лёха расписался во всём, что подсовывали: в накладной, в декларации, в инвойсе, в журнале, и, кажется, даже оставил автограф лично в блокноте контролёра.

Документальный пакет был увесист – инвойс на 195 фунтов, куча разрешений на транзит, таможенная бумага: технический серебряный порошок 99.9%. Лёха почесал затылок:

– Странно… билет на Qantas стоит дороже всего груза.

– Тестовая партия! – бодро заявил чиновник от шахтеров. – За огромный контракт боремся. Сейчас время – дороже серебра.

Ему даже выдали деньги на дорогу – десять фунтов – и предписание доставить чемодан в Марсель и сдать на заводе компании вьон Пиполет.

Один момент покоробил нашего Лёху: отправителем значилась не рудник, а какая-то Pipez Entire Limited.

– М-да… я бы с такой фирмой ничего не стал бы подписывать, – подумал Лёха. Но промолчал. Чемодан был его билетом домой.

Перелёт до Дарвина вышел лягушачьей чередой прыжков: два часа полета, посадка, заправка, сэндвич, опять в воздух.

И спустя двенадцать часов после рудника Лёха снова стоял в Дарвине – там, где и началась его австралийская эпопея.

Конец мая 1939 года. Летающая лодка Short S.23 Empire, гидропорт города Дарвин.

Лёха протиснулся в салон летающей лодки, пригнувшись так, будто входил не в самолёт, а в чулан, где хранят ненужные вещи. Потолок давил, как и вся обстановка – дорогая, холёная и непривычная.

Салон напоминал вагон первого класса, которому кто-то приделал крылья. Широкие голубые кресла парами стояли у иллюминаторов, между ними – небольшие лакированные столики с серебристыми пепельницами. Пахло кофе, хорошим одеколоном кого-то из пассажиров и его родным самолётный запахом – смесь бензина, масла и выхлопа двигателей. Стюард проводил Лёху к его месту. На табличке около окна, значилось: Mr. A. Сox.

Человек в кресле у прохода поднял голову в точности в момент, когда Лёха пытался запихнуть свой чемоданом на багажную полку и Лёха едва не снёс ему голову своим металлическим сундуком. Лёха почувствовал себя бегемотом на премьере в оперетте.

У незнакомца был тонкий нос, чрезвычайно мобильная улыбка и глаза, в которых читалось то ли любопытство, то ли профессиональная навязчивость.

Он привстал, освобождая проход к окну.

– Пожалуйста, сэр, проходите, – сказал он слишком дружелюбно для человека, которого Лёха видел впервые в жизни.

Лёха улыбнулся, насколько получилось искренне.

– Спасибо, конечно.

И всё же взгляд его то и дело возвращался к тому типу. На табличке его билета, вставленной в рамку у кресла, значилось: Mr. A. Fox.

Фокс заулыбался так, будто всю жизнь ждал именно этого момента, и протянул руку:

– Давайте знакомиться! Нам все же больше недели вместе болтаться в этой консервной банке! Александр Фокс! Сотрудник Барклайс Банк Австралия. Ха-ха-ха! – он ткнул пальцем в табличку над креслом. – Прочитал вашу фамилию… Кокс! В этой авиакомпании большие шутники – посадить нас рядом!

Он рассмеялся громко, сердечно и может быть слишком долго. Потом он разговорился сам с собой. Он летит, видите ли, в Лондон, в головной офис банка; совещание, инспекция, отчёты, «всё это вам не интересно, мистер Кокс, конечно, но обязанности, обязанности…»

Он болтал о погоде в Лондоне, о качестве кофе в Сингапуре, о том, что имперские летающие лодки – лучшая штука после швейцарских часов.

И периодически бросал короткие, почти незаметные взгляды наверх, туда, где над их головами мирно покачивался Лёхин алюминиевый чемоданчик. Взгляды были быстрыми и цепкими. Человека, который делает вид, что смотрит на пейзаж, а на самом деле считает овец в чужом загоне.

Лёха, уставший от нервотрёпки последних дней, несколько расслабился и посмеялся про себя:

– Ну конечно. Фокс и Кокс. Судьба решила меня снова разыграть…

И самолёт качнулся, на волне, будто соглашаясь.

Конец мая 1939 года. Летающая лодкаShort S.23 Empire, Дарвин – Александрия.

Летающая лодка мягко оттолкнулась от понтона, загудела моторами, как деловая пчела, и побежала по воде – сначала робко, будто проверяя, не передумал ли кто.

В салоне всё задрожало: столики, пепельницы, даже мысли в головах пассажиров. Вода под Лёхиными ногами шипела и хлопала, как огромная мокрая простыня, которую кто-то пытался вытрясти.

Лёха почувствовал, как корпус лодки начинает стучать ритмичнее – будто под ними завёлся невидимый джаз-бэнд. Мадам через ряд крепче сжала перчатки, англичанин привстал в кресле, а Фокс расплылся в улыбке человека, который делает вид, что летает ежедневно, хотя внутри у него, наверняка, тоже всё плескалось и тряслось.

Разбег становился всё быстрее; нос лодки задрался, вода перестала бить, и вдруг – лёгкий толчок, почти поцелуй воздуха.

Салон выровнялся, дрожь ушла, звук стал выше и чище.

И правда – они уже поднимались, оставляя внизу сверкающую дорожку, которую поспешно стирали волны.

Дальше у Лёхи начался очередной день сурка размером с неделю. Подъём затемно, взлёт около четырех-пяти, две–три посадки, когда летающая лодка скакала по волнам так, будто пыталась сбросить с себя всех греховных пассажиров, и вечер в каком-нибудь приличном отеле, куда всех свозили чуть живыми, но улыбающимися.

Самый приятный в данном путешествии было то, что наливали почти без ограничений, кормили и даже была специальная курительная комната.

За это время он сроднился с Фоксом и пожилой парой через проход, методистским священником позади, австралийским бизнесменом от скотоводства и парой чиновников, образовав почти образцовую семью.

Мелкие заправочные станции Лёха перестал запоминать уже на вторые сутки – одни мокрые понтоны со шлангами и азиатскими заправщиками сливались с другими. А ночёвки в более крупных городах шли нескончаемой цепочкой: Сурабая, Сингапур, Бангкок, Калькутта, Карачи, Басра…

И тут с Лёхой случилась незапланированная ночёвка в Александрии.

При посадке самолёт скакал по волнам как проклятый, и Лёха, вцепившись в подлокотники, крепко сжал зубы и тыл, думая:

– Морской лётчик Хренов, герой флота… который на гидросамолётах-то ни разу не летал. Какие отважные всё-таки это люди, настоящие морские лётчики…

Он, конечно, разговорился с пилотами, облазил всю лодку, посидел в кресле второго… но вот так – мчаться по волне на бешеной табуретке, надеясь, что вода сегодня будет мягче бетона – нет уж, увольте.

Вода хлестнула по иллюминатору, корпус вздрогнул ещё раз, будто возражая, лодка замедлилась, и качаясь на волне, порулила к месту стоянки.

Стюард вышел в проход с выражением вселенского сочувствия пассажирам и объявил:

– Господа пассажиры, по метеоусловиям дальнейший полёт невозможен. Средиземное море сегодня штормит. До Афин сегодня не вылетаем, останавливаемся на ночёвку в Александрии. Просьба забрать ручной багаж и пройти, катер вас ожидает.

Пассажиры загудели.

Фокс стал самим одним большим радостным шаром:

– Вот и славно. Если судьба не знает, куда меня девать, она высаживает меня в Египте!

Лёха посмотрел на восторженного банковского гения, покачал головой, захватил чемоданчик, свой походный саквояж и вышел в жару Александрии, чувствуя, что этот пункт маршрута явно хочет сказать ему что-то особенное.

Глава 7

Фокс, Кокс и Аурум 99.99%

Начало июня 1939 года. South Western Hotel, около порта Александрии.

Лёха довольно быстро осознал, что этот гостиничный сейф, как и его предыдущие коллеги, был хорош для документов и кошельков, но не для чемодана, который сам по себе мог бы служить сейфом. Дипломат в отверстие не лез, да и по весу был сродни младенцу-недоноску, обшитому дюралем. Поэтому Лёха, не мудрствуя, погрохотал купленной в Сиднее цепью, щёлкнул американским замком – за который отдал маленькое состояние и до сих пор вздрагивал, вспоминая – и приковал чемодан к монструозной железной раме кровати. Конструкция получилась скорее тюремной, чем гостиничной, но в этом была простая красота советской инженерной мысли.

Он настроил самодельный сторожок из спиз***ной сигнальной ракеты, пружинки и тумблера от списанного самолета, работающих на разрыв.

– Эх! Гранату бы сюда, Ф-1! – размечтался милитарист Хренов.

И, посвистывая, он отправился на ужин.

Входившее в меню египетское пиво сильно напоминало разведённую ослиную мочу, горячее несли что-то неизмеримо долго, и наш герой оставил надежду на удовольствие. Половина путешественников пропускала ужин. Сидя на открытой террасе, наслаждаясь вечерним бризом и прохладой, он заказал бокал вина и посматривал на окна своего номера на втором этаже, размышляя, что и он гастрономические подвиги на ночь сегодня совершать не станет.

И тут что-то отдалённо хлопнуло за стёклами его номера. Лёху аж подбросило. Сигналка сработала! Возвращался он в номер почти бегом – ровно до того момента, как увидел полоску света под дверью.

Рука сама легла на ключ, который в его кулаке превратился в подобие кастета. Лёха, тихо, как кот, подкрадывающийся к хозяйскому куску мяса, повернул ручку и приоткрыл дверь.

Картина оказалась достойной полотна импрессионистов. Ослеплённый мистер Фокс стоял на коленях у кровати, как благочестивый прихожанин, только вместо молитвы он деловито потрошил Лёхин чемодан. Замки сорваны, половинки раскрыты, будто устали держать тайну, маленькие мешочки разбросаны по полу, а сам Фокс пытался проморгаться.

Лёха мягко кашлянул.

– Бог помощь! Нашли чего-нибудь? – поинтересовался он голосом вежливого дворецкого, который только что наступил себе на яйца.

Фокс дёрнулся так, будто его в задницу укусил скорпион.

– Ты же на ужине…

– Ага. Уже наелся, – сказал Лёха и, не теряя времени, двинул ему резким ударом ноги в голову.

Звук был характерный – будто зубами захлопнули крышку пианино. Фокс повалился на бок. Лёха, чтобы не оставлять вопросов без ответов, добавил ещё пару аккуратных, но убедительных аргументов.

Через две минуты мистер Фокс сидел на стуле, привязанный полосами из простыни так тщательно, что любой японский палач позавидовал бы. Обшарив карманы гостя, Лёха вылил на голову своего попутчика воды.

Глаза Фокса прояснились – ровно настолько, чтобы в них возникло чувство глубокого сожаления о существовании Лёхи.

– Мой банковский друг, слушай внимательно. Сейчас я выну кляп. Если пикнешь без разрешения – огребёшь совком, – спокойно сказал Лёха и продемонстрировал каминный совок, заботливо обмотанный всё той же простынёй.

– Понял? Кивни.

Фокс кивнул, изображая понимание.

– Хорошо. Кто ты и зачем тут? Только не начинай сказки про беса попутавшего, – предупредил Лёха. – Вон кусачки валяются. Убедительно, правда?

Фокс раскрыл рот – и попытался заорать.

Вероятно, с другим пассажиром это бы сработало. Но Лёха был знаком с японцами, чекистами и политруками. Кляп в виде носков самого товарища Фокса вернулся в его рот мгновенно. Следом мистер Фокс завёл близкое знакомство каминным совком. Трижды. И каждый раз он подпрыгивал сидя, душевно выгибался, пучил глаза, видимо пытаясь показать нашему герою, что степень его готовности продолжить знакомство всё время увеличивается.

– Врать нехорошо, понимаешь? Очень вредно для здоровья. Теперь понял? – уточнил Лёха.

Фокс, яростно глядя одним глазом, коротко кивнул.

Вроде бы разговор наконец мог начаться.

Но Советская Армия учила своих бойцов, ходивших на выходы в далёкие душманские провинции: пока оппонент не гадит под себя, не трясётся и всеми силами не желает излить тебе душу – значит, вы пока не готовы слиться в правдивом экстазе.

Лёха раскурил сигарету… не будем утомлять читателя описанием оздоровительных процедур для сознания мистера Фокса, занявших ещё около десяти минут.

Фокс мелко трясся, пытался подвывать несмотря на кляп, поверх кальсонов расплывалось жёлтое пятно, да и пахло в комнате так себе.

И после этого Фокс заговорил.

Фокс, пошатываясь под тяжестью собственного раскаяния, рассказывал быстро, запинаясь и захлёбываясь, будто боясь, что Лёха перестанет его слушать.

Что лежит в мешочках – он не знал, но знал, что серебром там и не пахло. Ему дали задание прокатиться рядом с курьером и неотрывно следить, чтобы чемоданчик доехал до Франции. Там курьера и чемоданчик должны были встретить в Марселе. Самая опасная часть маршрута была в Афинах, Бриндизи и Риме. Во Франции курьера должны были встретить сразу после таможни, которая почему-то у его начальства не вызывала особого беспокойства.

Поэтому авиакомпанию Лёхи наняли в тёмную, пообещав хорошие барыши, мол, груз серебра, стоимостью всего-то на двести фунтов, идёт в Париж, нужен надёжный сопровождающий.

А Фокс, человек предприимчивый, решил рискнуть тут, на незапланированной остановке в Александрии. Он планировал просто изъять мешочки, сунуть взамен похожие по весу мешки с песком, аккуратно затянуть металлические струны, поставить пломбы – вон же они на полу валяются, рядом с пломбировщиком, всё приготовлено.

– И всё бы сошлось, мистер Кокс, всё бы сошлось, – шептал он тихо, валяясь на полу, словно оправдывался перед жизнью.

Лёха посмотрел на него и подумал, что судьба иногда сама пишет лучшие фельетоны – только делает это без предупреждения и авторского права на правку.

Мистера Фокса он с трудом дотащил до его же номера – соседнего, как выяснилось. Уложил вместе со стулом поперёк кровати, аккуратно, почти нежно, и даже накрыл одеялом.

– Ничего, утром найдёт тебя горничная. Надеюсь, порадуется, – пробормотал Лёха, закрывая дверь и вешая табличку Do not disturb.

Начало июня 1939 года. Cecil Hotel, около центра Александрии.

Лёха сдал билет в городе. Кассир посмотрел на него так, будто Лёха только что попросил вернуть всё вывезенное британцами из колоний за столетие, но всё же вернул часть денег – целых двадцать пять фунтов.

– Жлобы! Из ста девяносто пяти-то фунтов за билет! – подвёл Лёха итог характерной черте этой нации.

Остальное ушло на часть маршрута, которую Лёха пролетел, и в какие-то таинственные «аэропортовые сборы» и «приведение полосы в порядок».

– На выпрямление волн и успокоение ветра? – поинтересовался у служителя Лёха. Тот гордо сохранил молчание.

Он устроился в отеле в центре Александрии, города, где британские фуражки росли гуще пальм, ожидая завершения эпопеи золотом и нужного парохода.

Лёха присел к столу, развернул один из мешочков и осторожно высыпал чуть-чуть содержимого на белую бумагу, постеленную поверх гостиничной тарелки, которая по недоразумению считалась фарфором. Порошок лёг ровным, плотным холмиком – тяжёлым, будто сам выбирал, где именно ему лежать.

Он пригладил крупинки ножом. Те не серели, не тускнели, не отдавали холодом, как серебро. Цвет был жёлто-зелёный, матовый и густой.

Лёха наклонился, присмотрелся ближе.

– Техническое серебро… ага, щас, – пробормотал он. – Если это серебро, то я китайская балерина.

Он повернул тарелку – порошок медленно, тяжеловесно съехал в край.

Он видел несколько раз в прошлой жизни техническое золото, и память сказала тихо, но уверенно:

– Это оно! Техническое золото.

Лёха сел обратно и стал внимательно разглядывать маркировку, прицепленную к каждому двухсот пятидесяти граммовому, тяжёлому, но всё равно маленькому мешочку.

Assay: 999.5 AU POWDER METALLICUM

Weight: e. g. Nett 250g

Consignment No.: BH–A/1939–11

– Теперь ты точно знаешь, куда меня втравили, – сказал он тарелке.

Он собрал порошок обратно в мешочек, тщательно завязав.

Средина июня 1939 года. Cecil Hotel, около центра Александрии.

Лёха застрял в Александрии ровно настолько, насколько занимала арифметика судьбы. Сорок шёлковых мешочков по четверти килограмма превращались в деньги неохотно, по два–три в день – наверное, можно было бы рискнуть и превратить в наличность больше и быстрее, но можно было и нарваться. Египетские ювелиры были людьми степенными: они не спешили, не удивлялись, только щурились на свет через монокль, взвешивали, проверяли, вздыхали и платили. Египетские фунты стали скапливаться с ужасающей быстротой. Лёха носился и менял их на английские фунты стерлингов, но всё равно пока проигрывал в этой борьбе.

В британском Barclays к нему отнеслись с уважением, каким обычно награждают клиентов, у которых в руках пакет с чем-то подозрительно тяжёлым, но явно интересным и выгодным. Лёха обменял египетские фантики, открыл счёт, получил добротную синюю книжицу – три сотни – на стерлинги. Остаток, тоже внушительный, остался в местной валюте и грел карман, словно горячий кирпич надежды.

– Приятно иметь деньги в стране, где тебя никто не ищет, – сказал он кассиру, который так и не понял комплимента, но вежливо кивнул.

Через две недели Лёха познакомился с местной еврейской мафией и быстро стал обладателем необходимой суммы, которая на секунду заставила бы его родного политрука умереть от зависти и тут же воскреснуть, чтобы выдать Лёхе ещё один выговор.

Лёха завис перед расписанием Империал Аэрвэйз. Маршрут словно издевался над ним: Афины – греческие фашисты, Бриндизи – итальянские фашисты, Рим – рассадник фашистов, хоть и с архитектурой. Лёха был не трусом, но австралийские паспорта, как он знал, фашисты любили брать в руки только для того, чтобы начать задавать подробные вопросы. А уж если кто его узнает… испанское турне тут же превращалось в прощальный вояж.

Прикинув шансы, он решил, что и так уже застрял в пути почти на девять месяцев, чёрт с самолётами, корабль – вот что нужно человеку, который ценит собственную целую и непробитую голову.

Французский пароход подходил идеально. Франция была ближайшей страной, где стояло советское посольство, а у посольства – надежда, что в него не станут стрелять на входе.

Лёха купил билет, прихватил саквояж, который теперь весил как младший брат сильно похудевшего бегемота, и направился на причал.

– Париж, мой дорогостоящий друг, – продекларировал он себе, – я иду к тебе!

Конец июня 1939 года. Лайнер Mariette Pasha, компании Messageries Maritimes, Александрия – Пирей – Марсель.

Можно было подождать ещё две недели и загрузиться на флагманский лайнер Messageries Maritimes в богатый первый класс или же, не выпендриваться и купить билет во второй класс более простого корабля – Мариетты Паши. После всех махинаций Лёхин капитал вырос аж до тысячи пятисот пятидесяти пяти фунтов. Сумма, конечно, не королевская, но таким богатым он себя не чувствовал очень давно, со времён Картахены.

На французский пароход он взошёл без особой торжественности, но с видом человека, который знает, что жизнь вот-вот начнёт налаживаться. Лёха купил себе крошечную каюту второго класса – зато одноместную и с настоящим иллюминатором. И это окно в мир сияло для него не хуже любого бриллианта.

Стюард во фраке, поглаживая усы, взял его билет.

– Deuxième classe, monsieur. Ваша каюта – C-12. У вас есть даже иллюминатор… правда небольшой.

– Небольшой – это даже хорошо, – улыбнулся Лёха и полез наверх по трапу.

Каюта оказалась настолько узкой, что руки раскинуть в стороны можно было только от двери к окну. Узкая койка, умывальник, шкафчик для одежды, небольшой столик. И – гордость судоходной компании – настоящий иллюминатор, диаметром примерно с добрую сковородку. Лёхе же больше всего в каюте понравился здоровенный железный засов на двери.

– Для второго класса роскошь, – сказал себе Лёха и аккуратно поставил саквояж на койку.

Он прислушался. Никто за дверью не топтался. Никто не наблюдал. Пара минут – и бывший дипломат, сейчас засунутый в брезентовый мешок, занял самое глубокое и, по мнению Лёхи, самое морально устойчивое место под койкой, пристёгнутым стальной цепью к её проушине.

– Жаль больше сигналок нет! – сказал он мешку, как живому. – Жмём во Францию, мой алюминиевый друг,

Лёха выглянул в иллюминатор. Матовое, ленивое Средиземное море лениво плескалось под вечерним солнцем.

Судно вздрогнуло, словно собиралось откашляться, и тихий гудок прошёл по корпусу.

– Ты смотри-ка… поехали, – улыбнулся Лёха.

Он вымыл руки, провёл ладонями по лицу, посмотрел в зеркало на человека, который уже давно перестал удивляться собственной сумасшедшей жизни. За бортом шумела вода, корабль тихо скрипел, и в голове сама собой всплыла бородатая песнь его прапорщика из армейской учебки.

– Только покойник не сс***т в рукомойник, – вспомнил Лёха и заржал. – Надо опробовать!

Прапорщик любил повторять эту песню, будто она была гимном целого поколения советских людей.

Лёха впервые высунул нос в коридор утром, держа в руках скромный саквояж, который по весу мог бы претендовать на перевес в багаже будущего. Слева по коридору скромно виднелась табличка Toilettes – Messieurs.

Он вздохнул.

– Европейская цивилизация. Туалет – общий, деньги – личные, и берегите, пожалуйста, мою спину.

Коридор был пуст, корабль тихо вздрагивал на волне, и Лёха, чувствуя себя шпионом в плохом сериале, отправился исполнять естественные потребности с небольшим состоянием в саквояже. Он осторожно открыл дверь, заглянул, осмотрелся и шагнул в тесное помещение с белыми кафельными стенами и блестящими трубами.

– Да уж! Проще в каюте всё-таки пристёгнутым в дипломате оставлять, чем по кораблю с таким мешком шарахаться. Мне же так ещё четыре дня кантоваться! – с горьким юмором подумал наш герой.

Конец июня 1939 года. Порт и старая набережнаяМарселя.

Лёха с этим боролся. Честно. Но иногда его охватывало странное помутнение честности. Неконтролируемый приступ внезапной правдивости, который случался с ним редко, почти никогда, но почему-то именно в такие моменты, когда лучше всего было соврать. Вот и в порту Марселя его накрыло этим внезапным нравственным туманом.

Он подошёл к стойке декларирования в добром расположении духа и указал полностью – как на духу – что везёт с собой полторы тысячи фунтов стерлингов. И честно приписал ниже:

«Профессия – лётчик. Место жительства: БОМЖ – без определённого места жительства». – не удержался от точности формулировки наш герой.

Поставил точку. Даже красивую.

Таможенный служащий, мужчина с выражением лица, словно его с детства учили подозревать всех, кто улыбается слишком широко, прочитал строчку с деньгами дважды. Потом поднял взгляд на Лёху – слегка, как бы из-под бровей – и позвал старшего.

Старший нарисовался тоже очень оперативно, с важностью профессора, которого попросили взглянуть на странный экспонат: полуграмотный австралиец привёз вагон денег в его любимую Францию. Он пересчитал указанную на бумажке сумму в родные франки. Четверть миллиона! Его беспорочный труд, без взяток и подношений, за ПЯТЬ лет! Ну если не быть столь жестоким к мелким радостям жизни, то за год. Но это ГОД зама начальника портовой таможни Марселя!!!

Лёху попросили с подчеркнутым французским изяществом пройти в «небольшую комнату», где происходят «обычные формальности». Формальности оказались такими, что ими можно было заполнить учебник.