Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

И вот – в начале августа, Лёха сидел в кабине новенького Curtiss H-75, только что купленного Францией.

Самолёт был ему почти как родственник, знакомый ещё по Китаю Curtiss H-75, Р-36. Разница была в деталях: у французов шасси убирались, мотор стоял помощнее, а в крыльях сияли четыре пулемёта винтовочного калибра, старательно произведённые Французской Республикой, ну и метрическая система мер, куда же без нее!

Но Лёхе всегда везло особым, издевательским образом.

Ему достался «опытный образец» – самолёт, присланный американцами на испытания, после этого зависший во Франции, а затем спихнутый в эту эскадрилью.

На приборах – футы и мили, на табличках – английский, под сиденьем – место для парашюта, который американцы носили не за спиной, как французы, а прямо под тем местом, где рождаются самые философские мысли пилота. Собственно, как и советские лётчики.

И на этом «Кёртисе» стоял нормальный, американский рычаг газа, у французов же всё было не как у людей, и их машины поставлялись с «обратным газом»! Такой авангардизм, считающийся тут стандартом, чуть не свёл Лёху с ума, пока он летал на учебных самолётах.

Главный же доставшийся подарок – Browning 12.7, стреляющий через винт. Единственная вещь, которая могла заставить сердце Лёхи выдать лишний удар. Пулемёт долбил через винт с удивительной, почти ювелирной точностью. Жаль что Browning был только один. Патронов американцы прислали щедро. А вот оснастки для их загрузки – нисколько.

– Сам решай, – сказали в штабе. – Ты же у нас изобретательный и обеспеченный.

И Лёха решил.

За скромное вознаграждение богатому австралийскому «лейтенанту» местные мастерские были готовы изготовить всё, что хочешь: от приспособления для снаряжения ленты до лёгкой бронеспинки, держащей выстрелы «Мессершмиттов».

Так американский истребитель обрёл своего хозяина.

Французы относились к «Кёртису» примерно так же, как кошка к купанию: уважали необходимость, но предпочли бы не иметь дела. Их сердца лежали к своему родному «Морану 406», который шумел, дрожал и гордо протекал, явив миру истинный дух французской авиации.

Лёха же, обойдя и облазив H-75, пришёл к выводу, который мог бы украсить трактат о мировой авиации:

– Вся авиация мира летает на одинаковых моторах!

Под капотом уютно урчал его старый знакомец – прародитель М-25, только в более зрелой, американской версии – Wright Cyclone. Вид у него был тот же: круглый, наглый и уверенный в себе.

Когда Лёха поднял машину в воздух, он почти огорчился: самолёт не сопротивлялся. Не рвался в сторону. Не пытался убить пилота.

После вспыльчивого И-16, который дерзко кидался в любой вираж, H-75 казался «мягким диваном, что летает». На виражах – уверенный середнячок. Приходилось ну очень резко работать ручкой и педалями, что бы изобразить что-то пристойное. В пике – наверное лучше ишака, но… Лёха честно признал: «Всё-таки хуже, чем мессеры. Те пикируют, как будто им выдали отдельный закон гравитации». Несколько туповато разгонялся, хотя может Лёха тут придирался, по ощущениям ускорение вполне было сравнимо с ишаком.

А вот обзор вперёд и в стороны ему понравился. Назад, правда, нихрена не было видно, и приходилось либо выворачивать голову, либо идти «змейкой».

31 августа 1939 года, Истребительная группа GC II/5 «Ла Файет», аэродром Сюипп.

Утро началось мирно – если не считать того, что художники эскадрильи «Ла Файет» проснулись с похмельем и священной уверенностью, что сегодня самое время обновить эмблему Лёхиного «Кёртиса». Краски нашлись, стремянка подскочила сама, вдохновение тоже появилось, хотя и выглядело подозрительно помятым.

Когда Лёха вышел из ангара, самолёт уже сиял свежей индейской головой – символом эскадрильи. Только лицо у этого индейца получилось какое-то… знакомое. Слишком знакомое.

Лёха обошёл самолёт кругом, посмотрел ещё раз – и начал ржать так, что механик прибежал поинтересоваться, здоров ли месью пилот.

На борту «Кёртиса» нагло щурил узкие глаза и явно выражал презрение к Лёхиным механикам – Алибабаевич собственной туркменской персоной, снабжённый перьями и боевой раскраской.

– Это высший знак уважения, месье Кокс, – сообщил художник, гордо вытирая кисть.

Лёха выдохнул, ухватившись за крыло, чтобы не упасть от смеха.

– Суко… только Кузьмича с другого борта не хватает, и все в сборе!

Глава 10

Австралийское шоу и сплошные недоразумения

3 сентября 1939 года, Небо Франции в районе Меца.

Поль де Монгольфье, капитан Армэ де ля Айр и командир звена эскадрильи «Ла Файэт», дёргался от злости в своем кабинете.

Он уже дважды звонил в казарму и велел немедленно прислать этого соус-лейтенанта… Тьфу, привязалось же! Вслед за Коксом вместо су-лейтенанта всё звено ржало и произносило его как соус-лейтенант. Где этот паршивый Кокс! Вызвать его срочно! Немедленно. Затем Поль набрал старшину технической части и велел начать прогрев двигателей их самолётов.

Франция объявила войну Германии, и ровно десять минут назад из штаба эскадрильи позвонили с приказом поднять патруль. А теперь он застрял здесь, в ожидании этого Кокса. Чёрт бы его побрал. Прошло пять минут. Сердце билось, будто хотело выскочить, он метался, словно тигр, по кабинету. Он дал себе ещё минуту, наблюдая, как секундная стрелка обходит циферблат, а затем выскочил в коридор и буквально влетел в Кокса. Тот спокойно шёл ему навстречу, и не было видно, что он куда-то спешит.

– Ради всего святого, Кокс, где, чёрт побери, ты был? – взвыл Поль.

– Я был в туалете, испражнялся, – очень ответственно сообщил Кокс. – Иногда нам, простым лётчикам, приходится это делать. – Голос его был совершенно ровным, почти благочестивым.

Поль подавился воздухом.

– Ну и время ты выбрал, мать твою…

– Вот как? – Кокс изобразил искреннее страдание и сочувствие и позволил своим бровям взлететь вверх. – Если бы я знал, что тебя так интересуют мои испражнения, я бы, конечно…

– Хватит паясничать, Кокс! – взорвался Поль. – Не неси чушь. У меня нет времени спорить.

– Я и не спорю, – мирно согласился Лёха.

Поль посмотрел на часы. До взлёта оставалось десять минут. Он заставил себя говорить спокойно.

– Слушай внимательно. Две вещи. Первое. Если во время полёта будет хоть какой-нибудь переполох, любой, я хочу знать об этом сразу. Включаешь рацию и докладываешь. Понял?

– Даже тупой австралиец понял бы, о чём речь, – Кокс старательно таращил свои глаза, изображая полнейшую преданность.

Поль почувствовал укол сарказма.

– Второе. Внимательно следи за моими командами.

– Отлично! Буду с интересом следить за твоими передвижениями. – Лёха был сама преданность и внимательность, разлитые в одном флаконе.

Поль осмотрел Кокса, счастливо подтягивающего галифе и чешущего живот и тут же вскипел:

– Ты что не видишь! Моя эскадрилья рассыпается, как песочный замок на пляже Ниццы! – процедил он. – У немцев порядок и железная выучка, а у меня – этот цирк с крыльями. Сборище идиотов!

– Ну, не все же, мсьё, не все… – осторожно заметил Лёха, дерясь с застёжкой шлемофона.

– Верно, – оживился Поль. – Не все. Некоторые – гораздо хуже. Есть ещё полные придурки! Пара штук – вообще ходячее бедствие. Например, ты, су-лейтенант Кокс! Как вы слетали на знание района⁈ Ты видел как вы сели! Видел⁈ О какой навигации можно говорить!

– Погода была ужасная, мессир, – вяло попытался оправдаться Лёха. – Ливень, ветер, облака ниже минимума, верхушки деревьев едва не исчезали в них… Мы всё же нашли аэродром и сели не побившись, ведь так?

Что именно происходило тогда в воздухе, как их с Роже, молодым лётчиком, только выпущенным из учебки, прижимало низкой облачностью, как они нашли аэродром каким-то третьим чувством и что только идиоты тренируют полёты в такую погоду, – рассказывать командиру точно не стоило.

– Великолепно! – зарычал Поль. – Значит, Геринг письменно прислал тебе обещание нападать только при солнечном свете! А это! Просто чудо природы – твой Роже! Держит строй только если на него наорать, я всё жду, когда он отрубит тебе хвост.

– У него был насморк, мсьё, – мягко заметил Лёха. – Нос у него тёк ручьями, он чихал громче, чем пердит слон, вот рука и дёрнулась немного.

Поль снова закатил глаза, показывая, как ему надоел этот австралийский шутник.

– Погода начинает портиться, – вдруг произнёс Кокс. – И облачность будет сгущаться. Метеорологи ждут к концу дня полную дрянь.

Поля передёрнуло. Они летят на боевое задание, а Кокс всё паясничает! Чёртовы англо-саксы с их спокойствием, чёртовы немцы с этой войной, чёртовы поляки, которые хрен знает где, и их чёртово французское правительство, которое решило воевать непонятно за какие интересы!

– Тогда выходим немедленно! – произнёс командир Лёхиного звена.

Поль резко развернулся и вышел из здания. Кокс не торопясь последовал за ним.

Мимо проезжал техник с Лёхиного самолета на велосипеде. Лёха приказал ему слезть, забрал велосипед и вальяжно погнал вперёд – мимо штаба, столовой, склада, медпункта, помахал рукой спешащему вприпрыжку Полю.

Лёха соскочил с велика прямо у самолётов, бросил велосипед на руки второму механику, накинул свой болтающийся под задницей парашют и стал терпеливо ждать командира.

Запыхавшийся Поль добежал до самолетов, с трудом вдохнул. Потом выдохнул. Потом посмотрел на Лёху так, будто впервые понял, что именно с этим человеком он сейчас и полетит в первый свой боевой патруль. Но собственно он понимал, что накручивает себя и придирается к Коксу. Самолёт Кокса всегда был вылизан и готов прыгнуть в небо, сам же Кокс…

Наверное его приколы нужно было списать на это странное австралийское чувство юмора, но летал и стрелял он лучше всех в его звене и если уж и лететь на первое боевое патрулирование, так это с ним.

Пара поднялась в небо на первое в этой войне своё боевое патрулирование. Минут через двадцать они прошли над Мецом, плавно легли в разворот в сторону Люксембурга, и именно в этот момент в наушниках хрюкнуло, зашипело и проявился голос:

– Здесь Сюипп. Ведущий патруля, ответьте.

Поль ответил хрипло, голосом человека, у которого пересохло в горле, что слышит.

– Ведущий патруля Сюиппу, слышу вас.

Сюипп запросил его позицию.

Поль бросил взгляд на приборы, потом на мутные поля за стеклом кабины и стал думать, что может выглядеть достаточно правдоподобно для военного доклада.

– Южнее Люксембурга, пятнадцать километров до границы, – влез к нему в шлемофон по внутренней связи спокойный голос Кокса.

Поль автоматически повторил диспетчеру, потом выругался про себя: чёртов Кокс!

Эфир замолчал секунд на десять. Это были самые долги секунды Поля из всего полёта.

Потом радио снова зашипело, хрюкнуло и выдало:

– Патруль, здесь Сюипп. Вражеский разведчик следует к Вердену. Повторяю, к Вердену. Курс один-девять-восемь. Высота пять тысяч. Повторяю. Приём.

Поль на секунду словно забыл, как дышат. Настоящий враг, не нарисованный на карте и не придуманный в курсантских бравадах. Радио снова напомнило о себе, и он очнулся. Пара заложила резкий разворот на юго-запад, прочь от границы, продолжала идти по сырому небесному коридору, где облака висели грязными шапками и довольно низко.

– Патруль принял. Идем к Вердену.

Самолёты вошли в облака, как нож в плотное серое масло. Когда снова вынырнули в чистое небо, Сюипп дал новый курс.

– Один-три-ноль.

На пяти тысячах метров воздух был мутным и тяжёлым. Такая погода не очень подходила для боя. В мыслях Поль уже видел вспышки очередей и разваливающиеся немецкие самолёты и гнал пару на пределе, боясь только одного – чтобы другие не успели раньше. Облака стояли беспорядочно, местами плотными стенами, местами редкими разрывами, словно их раскидали в спешке. Поль рвал взглядом серые завалы, выискивая проходы, и когда ему показалось, что он заметил цель, он моргнул – и она исчезла.

– Командир, три километра правее. Пересёк наш курс слева направо. Ушёл в облако.

– Принял, Кокс. Я тоже видел. Правый разворот, пошли.

На этой высоте воздух был более турбулентным, и «Кертис» прыгал как клоун на ярмарочной карусели. Полю пришлось крепче ухватиться за ручку управления – и тут он вдруг в панике осознал, что гашетка пулемётов стоит на «предохранителе».

Он сдвинул защёлку, глубоко вдохнул, чтобы голос не дрогнул, и сказал:

– Внимание, Кокс, оружие в готовность.

– Как скажешь, командир. – раздался спокойный голос Кокса, Поль только успел проскрежетать зубами.

И ровно в этот момент из облака вышел он – впереди, чуть выше, чёткая, темная тень на фоне солнца – Юнкерс-88! Показался так красиво и ясно, что у Поля внутри всё радостно сжалось.

– В атаку! Кокс. В атаку! – проревел в восторге он.

Поль потянул ручку на себя. В прицеле рос и темнел силуэт бомбардировщика. Каждая мышца напряглась, удерживая его Кертис ровно.

– Команди… хр-р… брит… фр-р… не стре…

Кокс, как всегда, влез со своей репликой в самый неподходящий миг. Поль одним щелчком тумблера отрезал эфир.

Он нажал гашетку – самолет затрясся и из крыльев вырвались струи огня. Он сам вздрогнул от громкости собственных же выстрелов. Четыре пулемёта выбросили вперёд золотой веер разрушения. Сначала очередь прошла перед носом бомбардировщика и тот дёрнулся в сторону, как припадочный. Потом они будто скользнула вдоль фюзеляжа, трассеры рассыпались искрами и исчезли за хвостом.

Поль полубочкой вышел из атаки, освобождая место ведомому. Он перестарался. Разворот вышел слишком резким. В глазах потемнело – центробежная сила вытянула кровь из головы, перегрузка мгновенно отбросила сознание к краям черепа. Несколько секунд ушло на то, чтобы снова вернуться в собственное тело.

Когда зрение прояснилось, далеко слева он увидел удирающий бомбардировщик. Тот тащил за собой, как показалось Полю, красивую и тонкую, ленивую спираль дыма и активно снижался.

– На один Ю-88 меньше, – подумал Поль и в бешенстве включил связь. – Кокс, почему ты его не добил?

– Зачем? – даже сквозь хрипы было слышно, как он смеётся. Даже просто по настоящему ржёт.

– Ты идиот, Кокс! Полный идиот! Врага надо сбивать! Почему ты не стрелял, Кокс! – Поля трясло от адреналина и от тупизны его ведомого.

– Зачем стрелять, командир⁈ Ты прекрасно их взбодрил! Британские разведчики и так всей толпой дружно опорожнились в своём тарантасе! И сейчас вон, смотри, как улепётывают, уже где-то над Реймсом! Газуют что есть сил.

– Это же Юнкерс! Восемьдесят восьмой! – Поль не мог поверить в случившееся.

– Точно! Я так и подумал! И круги они себе на крыльях намалевали: ярко-красная «пуповина» в середине синего круга! Не иначе как маскируются под «Блейнхаймы», вот подлюги!

Холодный пот пробил Поля.

– Да ладно, командир, отрапортуем – вступили в бой с «мессершмиттами», защищая разведчик, пришлось стрелять почти вплотную, а там пускай наше начальство переписывается с начальством бритов! – циничный юмор Кокса потряс командира звена Поля де Монгольфье сильнее, чем сама ситуация с атакой.

8 сентября 1939 года, Аэродром в районе города Сюипп.

8 сентября Лёха попал в дежурную пару с тем самым Роже – новичком, только закончившим авиашколу и вызывавшем приступ зубной боли командира звена.

Роже был совсем ещё мальчишкой – худой, будто вытянувшийся вверх раньше времени, отчего в эскадрилье к нему приклеилось прозвище «Сосиска». Над верхней губой уже упрямо пробивалась первая, едва заметная полоска усов, которую он тщательно принимал за солидность. Глаза – большие, настороженные, с той застенчивой серьёзностью, что бывает у отличников, которых внезапно отправили на войну. Стоял он обычно чуть сутулившись, засунув руки в карманы – то ли от волнения, то ли от желания не ударить в грязь лицом перед старшими. Лёха явился к самолёту с видом фокусника, готового вытащить кролика из шляпы, и действительно вытащил… две деревянные модельки самолётов, выточенные ему в мастерских. Одну он торжественно вручил Роже.

Полтора часа два лётчика ходили вокруг готовых к вылету истребителей, размахивая игрушечными самолётиками. Зрители развлекались, делали ставки, кто первый уронит свою модельку, а Лёха, не обращая внимания ни на кого, излагал премудрости маневрирования и боя, пытаясь сделать ведомого чуть более сложной целью для немецких охотников.

Минут через сорок Роже уже ловко ловил перестроения деревянных самолётов, а Лёха имитировал короткие команды по рации – чёткие и хриплые. Напоследок он даже отключил «воображаемую рацию» и заставил парня действовать молча, на одном чутье.

Когда через полтора часа Роже наконец устал и залез в кабину, Лёха усмехнулся:

– Ну что ж, посмотрим, сколько он всего из этого забудет в воздухе.

И, зная жизнь, рассчитывал в лучшем случае на половину. И тут прозвучала сирена на вылет.

8 сентября 1939 года, Небо Франции в районе бельгийской границы.

Пара набирала высоту по направлению к бельгийской границе. Диспетчер снова хрипло влез в эфир и направил их на замеченного разведчика.

– Будем надеяться, это не англичане, – усмехнулся Лёха, вспомнив какой переполох они устроили с «Бленхайном». Тогда им двоим повезло благодаря стойкости в показаниях и мифическим «мессерам», которые сделали их чуть ли не героями.

На пяти километрах высоты Лёха лёг в пологий вираж, осматривая воздух. До границы было километров пятьдесят. Вскоре чуть выше, встречным курсом, показался тёмный силуэт с двумя точками сопровождения сверху.

– Второй, лезем вверх. По команде – резко влево в вираж и выход на разведчика, – Лёха старался говорить спокойно.

Их американские «Кертисы» снова полезли вверх.

Через минуту тонкий силуэт стал хорошо различим. Вполне себе знакомый нашему герою «Дорнье» и две «мухи»-«мессеры» в сопровождении. Те сразу рванули вперёд, оставили подопечного сзади и, не подведя Лёху тактическими хитростями, синхронно перевернулись через крыло и стали пикировать на их пару.

Лёха выждал, пока те разгонятся и наберут скорость, и резко скомандовал:

– Внимание! Вираж! И – раз!

Он завалил машину влево, и разогнанные на скорости очереди немецких самолетов просвистели мимо. Выйдя из виража, он сделал короткую «змейку» и радостно увидел Роже – тот хорошо держался сзади, хотя и чуть ниже.

– Неплохо.

Немцы сделали горку и набирали высоту в стороне, но пока были ниже. Разведчик, насилуя моторы, тоже пытался набрать высоту.

– На встречном! Оттянись дальше и бей с ходу! – скомандовал Лёха.

Сам он поймал силуэт разведчика в прицел, выждал момент и нажал гашетку. Разрывы прошли у кабины и удачно перечеркнули немецкому самолёту правый мотор. Мгновение – и тот вспыхнул длинным рыжим хвостом и густо задымил.

– Левый вираж! – орал Лёха, стараясь зайти в хвост промелькнувшему над ним разведчику. Роже вираж несколько размазал, но довольно быстро догнал своего ведущего.

«Мессеры» уже набрали высоту, развернулись и неслись навстречу, выжимая всё из своих моторов.

Лёха дал очередь из пары крыльевых пулемётов 7,5 мм MAC 1934 M39 снизу-сзади – крупный калибр он решил сохранить для встречи «мессеров». Он отвалил чуть в сторону, уступая сектор обстрела Роже.

– Второй! Давай! Атакуй! – проорал в рацию Лёха.

«Всё-таки даже такие рации – это чудо», – мелькнула в голове быстрая мысль.

Роже радостно рванул вперёд, как игривый щенок, и накрыл разведчик очередями из четырёх пулемётов. Второй мотор вспыхнул и задымил, «Дорнье» загорелся всерьёз и сорвался в пикирование.

И в этот момент на них сверху обрушились «мессеры».

Дальше всё превратилось в парк аттракционов с каруселями, горками и вытряхиванием кишок на перегрузках. Самолёты перемешались быстро, и любые тактические приёмы улетели к дьяволу, началась «собачья свалка», так не любимая Лёхой. Резкая, жестокая, с двумя серыми и двумя зелёными «псами», рычащими и стреляющими друг в друга.

Виражи, петли, развороты – Роже старался спасти свою исключительно ценную задницу и справлялся с этим, надо сказать, на удивление неплохо. Его машину уже несколько раз прорезали тонкие строчки немецких очередей, но видимо не попали в ценные детали самолета. Роже каждый раз уходил в вираж, пытался стряхнуть преследователя и даже стрелял – куда именно, оставалось загадкой и для него, и для оппонентов.

Но в какой-то момент один из «мессеров» удачно поймал его на выходе из виража и повис у Роже на хвосте, пытаясь довернуть и поймать француза в перекрестье прицела.

А Лёха… Лёха вышел в три четверти, дал себе долю секунды и поймал немца в прицел. Браунинг не подвёл – разнося мотор фрица горячим американским приветом. «Мессер» завис с остановившимся винтом и начал проваливаться вниз, планируя к земле.

Второй противник дал длинную очередь издалека и попал. Пара пуль вошла в Лёхино крыло с сухим, дробным грохотом. Немец же развернулся и ушёл со снижением в сторону границы.

Глава 11

Шалом, мон капитен!

Середина сентября 1939 года, Аэродром в районе города Сюипп.

В эскадрилью принесли пухлую стопку листов, перевязанных бечёвкой. На сопровождающем документе крупно и грозно стояло:

СЕКРЕТНО. ПОЛЬСКИЕ ФРАЗЫ ДЛЯ ПИЛОТОВ.

Поль согнал пилотов своего звена в штабную палатку, адъютант, красный как помидор на солнышке, раздал листы пилотам, а сам убежал, сославшись на занятость. Поль тоже исчез, свалив всё на Лёху.

Началось коллективное заучивание польских фраз. Народ смеялся, тренировался, произносил текст с совершенно безумными акцентами. Развернулось обсуждение, когда их перебросят в Польшу.

Лёха взял свой листок, развернул… и задохнулся от смеха.

– Ну нет, ребята… – сказал он вслух, когда дыхание вернулось. – Это уже слишком даже для нашей летающей дурдом-компании.

На листе были аккуратно выписаны десяток фраз и формулировок:

– Шолом! – Добрый день.

– Азохен вей! – неопределённое восклицание, употребляется для связи слов.

– Лехайм! – Как здоровье.

– А шейнем данк. – Большое спасибо.

– Гейбт ойф ди хент! – Сдавайтесь!

– Их дарф хильф. – Мне нужна помощь.

– Лиг зех арунд. – Ложись.

– Гей авей. – Уходите.

– Хап мих нит! – Не трогайте меня!

– А гутн тог. – Добрый день.

– Зай зис, хоб а минут. – Подожди минутку.

– Фарштейст? – Понимаешь?

Всё это выглядело так трогательно серьёзно, что Лёха понял – кто-то в штабе окончательно потерял связь с реальностью.

Его смех привлёк половину эскадрильи. Они сгрудились вокруг.

– Что там? – спросил Роже.

– Спасение Европы в наших руках, – торжественно объявил Лёха. – Приказано выучить польский. Срочно. Потому что вдруг мы завтра попадём в Варшаву.

– А где это? – спросил кто-то.

– Да кто ж его знает. Может, она вообще не существует. Но приказ есть приказ.

Пилоты взяли свои листы и начали читать вслух. Получилось хоровое бормотание, больше похожее на молитву растерянных студентов перед экзаменом. Через пять минут все дружно пришли к выводу, что польский язык создан природой специально для того, чтобы мучить нормальных французов.

Едва Лёха закончил тренировать звено, заполнил тестовые листы на отлично, как в дверь ввалился капитан Поль и очень подозрительно оглядел лётчиков звена, держа в руках кружку кофе.

Он спросил самым подозрительным тоном:

– Кокс! Что вы там опять делаете?

Лёха расправил плечи.

– Как приказано, учим язык союзников, мон командир. Вот, прислали из штаба! Польский. Самые рабочие фразы, проверено временем. Смотрите, тест сдан на отлично!

Командир взял лист, прочитал первую строчку, поднял брови.

– Как это можно выучить! Варварский язык! И на немецкий отдалённо похож! Но это же секретные вопросы, Кокс, я за них расписался, – упрямо возразил Поль, пытаясь прочитать каракули пилотов. – Чёрт побери, они же секретные!

Лёха посмотрел на него так, словно командир только что признался в совращении всех малолетних Франции.

– Уверен, что так, мон капитен. Сейчас всё секретное, особенно если это из министерства авиации, – произнёс он тоном человека, который уже видел слишком много бумаг и слишком мало смысла.

Он взял пачку листов, повертел в руках и небрежно отправил всё это богатство в мусорную корзину.

– Вот. По назначению. Самое безопасное место для нашей государственной тайны.

Поль поперхнулся воздухом.

– Кокс!!! Ты что творишь⁈ Это же секретные документы!

– Документы – да. Тайна – нет, – поправил Лёха. – Даже туалетная бумага у них под грифом секретно. Вдруг кто-то узнает, что половина штаба страдает поносом. А они, кстати, там действительно страдают. Работают напряжённо, дышат тяжело, думают мучительно… всё совпадает.

– Тем более, – успокоил его Лёха. – Раз ты за них расписался – значит, теперь ты отвечаешь за то, чтобы они не попали в руки врага. А они, поверь, в корзине куда надёжнее, чем у нас в штабе. Но, если хочешь, могу предложить переместить их в дощатые домики на краю аэродрома.

После этого Лёхе доставляло огромное удовольствие приветствовать командира: – Шалом, мон капитен! – пока тот не взорвался и не запретил «польский язык» в своей эскадрилье.

Ещё долгое время эскадрилья «Ла Файете» радовала слух окружающих секретными приветствиями, вопросами и выкриками на иностранном языке.

Конец сентября 1939 года, Поезд Реймс – Париж.

Через три недели «странной войны» все окончательно убедились, что она странная, и улеглась в размеренный ритм: день – тревога, ночь – карты, утро – обещание дождя и кофе. Лёха дождался удобного момента и, с самым честным выражением лица, выпросил у командования увольнительную в Париж. Нужно было попасть на почтамт, узнать про Гонсалеса, если повезёт – найти Машу, и да. Лёха решился. Эта «странная война» не отвечала его представлениям, как надо бить фашистов, и советское посольство стучало в его сердце.

Но сначала до Парижа было добраться.

Он думал, что видел переполненные поезда в Китае, но это оказался детский сад, ничто по сравнению с тем, что творилось в вагоне из Реймса в Париж.

Чтобы протиснуться по коридору на десять метров, Лёха потратил пятнадцать минут, потерял иллюзию вежливых французов, протискиваясь сквозь плотную, спрессованную массу. Всё это сопровождалось запахами, которые могли бы выиграть конкурс «Самый проникновенный аромат Европы».

В части говорили, что французские поезда едут со скоростью улитки. Ему бессовестно врали! Улитка обошла бы этот состав на повороте.

Наш прохиндей был полон решимости найти себе место и вздремнуть часа четыре.

Он заметил свободное место – не целое, конечно, но вполне себе заметное пространство – сидячее место! Точнее, промежуток между двумя из четырёх французов в купе, уже покачивающихся в сладком объятии никотина. Сиденье было даже с обивкой!

Лёха уже схватился за дверь, как некий чин в форме вцепился в его руку.

– Это место для старших офицеров! – заорал он, перекрикивая грохот колёс. Поезд нёсся с оглушительной скоростью в ночь… километров двадцать в час.

– Идите в ж***у!.. – вежливо ответил наш герой. – Нет таблички! Видишь? НОУ НАДПИСЬ! Да и они же не людоеды. Вон, смотри – улыбаются.

– Там генерал! – продолжал истерить блюститель начальственной уединённости.

– И что? Я генералов не видел⁈

Поражённый в самое сердце страж калитки вытаращил глаза и затих.

Лёха рассмеялся. Смех заставил его потерять равновесие, он вцепился в ручку двери… та сдвинулась – и Лёха ввалился внутрь купе.

Четыре пары глаз уставились на него.

Лёха вежливо кивнул и попытался отдать честь – и вместо этого с размаху ударил костяшками пальцев по смешной кастрюльке на голове ближайшего военного. Кастрюлька вспорхнула и улетела куда-то им под ноги. Лёха постарался нагнуться и достать злополучный головной убор и почти въехал своей худой задницей в нос сидящему без фуражки офицеру. То ли от усердия, то ли от неловкости позы, а может, от обилия фасоли в рационе лётной столовой, но в этот момент желудок издал предательский звук – и выпустил небольшое дипломатическое заявление в атмосферу.

Тут этот четвёртый член начальственной тусовки, получивший в нос заряд Лёхиной бодрости, вскочил, что-то проорал и пулей вылетел из купе. Лёха улыбнулся остальным участникам передачи и, не сомневаясь, устроился на освободившееся место.

– Какие вы импульсивные люди, французы, – произнёс наш прохиндей.

Через всё купе были вытянуты ноги – как оказалось, принадлежали они офицеру с четырьмя полосками.

«Французская свинья, – подумал Лёха, – даже и не подумала их убрать.»

Лёха аккуратно переступил через них. Бросил свой баул на багажную полку, сверху постарался пристроить китель. Тот немедленно упал на четырёхполосочного. Наш герой успел его поймать, но при этом споткнулся о другую пару вытянутых ног с лампасами.

– Простите, – жизнерадостно проявил вежливость наш герой.

Напротив сидели два воина с пятью и четырьмя полосками – полковник и майор, наконец-то разродилось сознание. Лёха быстро глянул направо – на диване с ним сидел престарелый тип с двумя звёздочками, чьё ледяное выражение лица заставило его вздрогнуть. Генерал-майор.

Лёха решил быть учтивым.

– Добрый вечер, мон женераль. Добрый вечер, господа офицеры.

Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом и подавать к столу.

Чтобы развеять неловкость, Лёха попытался спеть что-то бодрое – и его собственный голос удивил его. Как и генерала: выражение стеклянного оцепенения исчезло с его лица. Он прокашлялся. Это было первое осознанное движение, которое Лёха у него увидел.

Потом Лёха посмотрел на собравшихся военных, вспомнил и решил достать свой Кольт из баула – ну нельзя же держать оружие где попало! Новая кобура оказалась скользкой, тяжелый пистолет выскользнул из его руки и врезался точно в колено генерала с глухим звуком.

Генерал напрягся, побледнел, покраснел, его глаза расширились, и голова медленно начала клониться набок. Он задержал дыхание. Наконец из его искривлённых губ начал вырываться тонкий, жалобный звук, и он медленно расплылся на сиденье, а глаза налились кровью.

– Ужасно извиняюсь, – прошептал Лёха. – Он соскользнул. Знаете, эти американские Кольты, пистолеты я имею ввиду, ужас какие неудобные.

Генерал сделал несколько вдохов, достойных парового котла. Потом спросил:

– До какого пункта вы едете?

– До Парижа, мон женераль.

Генерал кивнул, словно одна мысль о возможном прибытии такого нахала в Париж лично его оскорбила.

Чтобы поддержать разговор, Лёха спросил:

– А как оно там – на фронте, месье генерал? Воюете?

Тишина стала ещё гуще.

– Откуда вы взялись? – наконец спросил генерал.

– Из Австралии, месье генерал. Это Доминион Британской империи. Очень, очень далеко! Знаете, там много диких кенгуру, а уж сколько у нас там кроликов – и не сосчитать…

– Имя? Часть? – прорычал генерал, прерывая словесный понос нашего героя.

– А! Вы хотите узнать, где я служу? Я лётчик из Армэ дэ ля Эр. Соус-лейтенант Кокс. Вторая группа пятой эскадрильи, это около Реймса.

Генерал злобно наглаживал пострадавшее колено: