Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Боюсь, критерии здесь совершенно конкретны, – сказал ему позже на земле адъютант эскадрильи, капитан Жерар Порталис с тем сочувственным видом, каким обычно гаишники сообщают об отъеме прав. – Раз немец грохнулся над своими позициями, я не могу записать тебе победу без подтверждения. Прости.

Лёха улыбнулся и кивнул. Ему было абсолютно всё равно, сколько самолетов числится на его счету.

12 мая 1940 года. Военный госпиталь в Реймсе, провинция Шампань, Франция.

Кокс заявился в госпиталь на следующий день, ровно в тот момент, когда врач разрешил Роже вставать, и, надо признать, врач очень быстро засомневался в своём решении. Роже сидел на кровати, как человек, которого уже вернули к жизни, но ещё не удосужились разъяснить, как именно он теперь будет жить. Один глаз украшал фингал внушительных размеров, губа была разбита, а на лбу темнели шишки такого цвета, будто их долго и тщательно выдерживали до состояния перезрелых слив.

Вид у него был одновременно встревоженный, героический и смертельно уставший. Он поел с аппетитом, как будто организм решил отыграться за всё сразу, но время от времени на него накатывало странное беспокойство – без причины и без направления, и он начинал раскачиваться взад-вперёд. В карточке это аккуратно назвали заторможенной реакцией на шок, чтобы не писать ничего более обидного для национального героя.

Кокс оказался первым посетителем. Да, в общем-то, и пока единственным. Пройдя по знакомому коридору, он перецеловал всю дежурную смену женского медперсонала, некоторых – аж по два раза, а особенно приближённых к тушке попаданца ласково ущипнул за выдающиеся места и наконец заглянул в палату.

– Привет вредителям колхозной собственности! – радостно воскликнул Лёха, входя в палату. Затем он окинул ведомого пристальным взглядом. – Господи, «Сосиска»! Ты ли это⁈ Ты выглядишь так, будто тебя долго и со вкусом приводили в негодность. Хотя… в целом гораздо лучше, чем обычно перед взлётом.

Роже моргнул и улыбнулся здоровым правым глазом.

– Правда, Кокс? Правда так ужасно?

Это было самое ласковое, что Кокс говорил ему за последние дни, и Роже это оценил. Его даже слегка тронуло.

– Чем всё кончилось? – спросил он.

– Да без аплодисментов, как всегда, ничем особенным, – пожал плечами Кокс и устроился, развалившись на соседней, пока пустой кровати, закинув ноги на спинку. – Тот «мессер», перед которым ты изображал наживку и яростно размахивал хвостом, оказывается, грохнулся прямо на позиции наших танкистов. И они, надо признать, со всей душой знатно настучали ему в бубен. Говорят, фонари у него – загляденье, гораздо круче и ярче твоих.

– Слушай… Это же делает меня почти асом, да? Пять нужно, а получается это мой третий самолет. Ещё пара сбитых и я ас! – радостно оскалился Роже.

– У-два-с! Вот за что я люблю французов, так это за креативный подход! Этого немца засчитали нам обоим – целиком и без дробей. Предлагаю развить успех. Теперь мы с тобой всегда будем группой сбивать. Потом можно подключить Поля, а лучше сразу всю эскадрилью! Сбиваем одного – а немцев в отчётах сразу бах, и минус тридцать самолётов!

– Тебе точно надо попасть в генералы, Кокс! При тебе танки у бошей уйдут в минус, самолёты спишутся ещё до вылета, а штабы выдадут отрицательный рост, но исключительно быстрый и капитулируют по ошибке. Сильно орали, что я новый самолет разбил?

– В маршалы, Роже, только в маршалы! Никто даже слова не сказал про самолет. Оказывается немцы прошлись сначала по нашему аэродрому и ты угодил в яму от взрыва и самолет скапотировал. Ты опять герой, Роже! А потом начался цирк-шапито! Сначала примчался мордастый полковник от артиллеристов и орал на Поля так, будто он немецкий шпион и лично навёл «Юнкерсы» на их полигон вместо нашего аэродрома. Потом уже явился их генерал – и тоже от артиллеристов – и орал уже громче и дольше, и даже Пук-Пук из первого звена не выдержал и свалил от него подальше. А под вечер приехал из штаба уже наш командир эскадрильи, Марсель Юг и орал минут тридцать сразу на всех вокруг, восстанавливая естественный порядок вещей.

– Что ещё нового на аэродроме? – поинтересовался Роже, успокоившись.

– Полигон артиллеристов теперь существует только в воспоминаниях, это просто несколько гектаров дров для отопления. А под конец налёта у них красиво рванули склады со снарядами. Мы с тобой сбили по «Юнкерсу», остальные немцы предпочли не задерживаться. Жюля из первого звена сбили «мессеры», он выпрыгнул, но приземлился в лесополосу и в раскоряку, да так, что спать он теперь может только стоя. Его везут в Париж, обещают собрать все причиндалы из запчастей и пришить обратно. Его невеста, помнишь такую упитанную из медпункта, громко сходит с ума потрясая огроменным шприцем и медпункт все обходят стороной.

Кокс перевёл дух и продолжил:

– На твоём самолёте насчитали двадцать две пробоины и винт стал в форме макраме. Техники говорят, за пару дней заштопают. У меня мотор греется так, что через десять минут на полном газу начинает думать о вечном. Поль дерётся, как лев, но, похоже, обе новые машины у нас отожмут и отдадут первому звену. Они взлетели и устроили бардак – «Девуатинов» у них на всех не хватает, и они чуть не побились на старте с «Кертисами». По радио истерика: немцы вломились в Бельгию, англичане со своим экспедиционным корпусом попёрлись им навстречу, и теперь все делают ставки, сколько бельгийцы продержатся и кто первый сдастся.

Роже рассмеялся, но тут же зажал губу от боли.

– Забавно… Я вот, знаешь, не помню, как меня вытаскивали и везли сюда. Но оно того стоило. Ты видел, как рванул «Юнкерс»?

– Видел, – кивнул Кокс. – В любом случае ребята просили передать: поправляйся. Ты нужен на свадьбе. Наш Поль – парень основательный и решил пойти под венец прямо немедленно и тут же.

Он перевернулся на кровати, взял с тумбочки Роже бутылку с тёмной этикеткой, понюхал и скривился.

– Что это за дрянь?

– Какая-то волшебная смесь, – пожал плечами Роже и полез в карманы. – Вот, держи. Триста франков. Хватит на подарок?

– А что она вообще делает? – Кокс пригубил бутылку, отмахиваясь от денег.

– Без понятия. Наверное, бодрит. Сказали: чайная ложка три раза в день…

Кокс снова сделал щедрый глоток, закатил глаза и замер.

– Христос всемогущий… Роже, тебе это точно нельзя! Это лупит, не хуже нашей «Испано-Сюизы»!

Роже расхохотался и тоже плюхнулся обратно на кровать.

– Забавно ты сказал, Кокс. Я кое-что вспомнил. Чётко. Самолёт в прицеле, нажал гашетку – и меня трясло. Прошёл им от мотора до хвоста и врезал. Разнёс к чёртовой матери. Всё взлетело. А потом пушка встала. Дёргал перезарядку – наверное, просто кончились снаряды.

– Молодчина, – сказал Кокс, отхлебнул ещё и прочитал этикетку. – Вот оно, источник лечебных свойств! Восемнадцать процентов алкоголя! На вкус – чистый «Ягермайстер»! Роже, надо запомнить это название и закупать для профилактики на всё звено. Знаешь, я тогда был ужасно зол. Ты же меня злым ещё не видел, да?

Он допил приличных размеров бутылку, вытряс остатки себе на язык, запрокинув голову, и облизнулся.

Роже тоже взял бутылку и прочитал состав.

– Конечно, – кивнул Кокс. – Я всегда говорил, держись подальше от этой гадости, старина. Это чистый яд.

Он встал, отобрал у Роже микстуру, прицелился и метнул бутылку в мусорное ведро через всю комнату. Бутылка неспешно пересекла палату, врезалась в фикус на полке, тот качнулся, и уже вдвоём они красиво спикировали точно в ведро.

– Ты видел, Роже⁈ Вот это бросок! Наш фикус пикирует лучше «Юнкерса»! Тебе что-нибудь нужно? Вино? Карты? Похотливых французских дам?

– Я бы… – смущённо сказал Роже, – нормального пива выпил.

– Роже! Забудь об этом! Мы в вашей проклятой Шампани! За пивом надо ехать в Бельгию, а там бюргеры уже жарят свои сосиски – как-то уж больно оптимистично диктор рассказывал об успешной обороне Маастрихта. И вообще, теперь пиво приравнено к государственной измене. Так и быть, подгоню тебе несколько бутылок шампанского, – отозвался Кокс, уже направляясь к двери. – С тебя кстати две микстуры, договорись с доктором!

И, ловя стены и мебель как ориентиры, он уже взялся за ручку, потом обернулся, будто вспомнил что-то между делом, но голос стал заметно серьезнее:

– И ещё, Роже… если ты можешь ходить – сваливай отсюда. У Седана закрутилась какая-то адская мясорубка, похоже, немцы прорвались через Ардены. А это семьдесят километров от аэродрома. Нас бросили на прикрытие войск. В общем тут не самый полезный адрес для выздоравливающих.

И он исчез в коридоре, оставив после себя запах лекарства, отличного настроения и тревог войны.

Глава 21

Луковый суп и прочие стратегические решения

12 мая 1940 года. Аэродром к районе города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», провинция Шампань, Франция.

Лёха ел луковый суп осторожно, как человек, имеющий дело с веществом двойного назначения. Во Франции этот суп считался блюдом стратегическим: после него враг предпочитал держаться на дистанции, а свои узнавали друг друга по запаху ещё до того, как становилось видно знаки различия.

Французы уверяли, что луковый суп уместен в любое время суток. Особенно после полуночи, после боя и перед следующим боем. Иногда – одновременно, если день выдался насыщенным.

Состав его был прост и честен до жестокости. Лёха довольно быстро понял, что это вовсе не суп, а изящный способ переработать всё, что не успели съесть вчера. Лук, вода и твёрдая вера в то, что именно так и было задумано изначально.

Сыр же в этом сооружении играл роль не ингредиента, а философской категории. Его клали столько, чтобы забыть о существовании лука как такового и сосредоточиться на более важных вопросах жизни.

Лёха как раз добрался до той стадии, когда начинаешь уважать блюдо за настойчивость, когда над столовой разнёсся знакомый окрик…

– Кокс! К командиру!

Ложка замерла на полпути ко рту. Лёха медленно выдохнул, как человек, которого выдёргивают из отпуска прямо в ад. Он посмотрел на тарелку с тем выражением, с каким прощаются с хорошими людьми.

– Вот так всегда, – пробормотал он. – Только начинаешь понимать Францию, и сразу ты кому то нужен.

Он поднялся, отодвинул табурет и пошёл к выходу. За спиной тут же поднялся неодобрительный гул. Французские лётчики смотрели на него с осуждением – не за то, что его вызвали, а за то, что он посмел бросить еду. Поль даже обречённо покачал головой, будто Лёха только что совершил тяжкое преступление против кулинарной нации.

– Я вернусь, – пообещал Лёха супу. – Если, конечно, командир не решит, что мне сегодня положено питаться исключительно приказами.

* * *

– Кокс! – командир эскадрильи окликнул его так, словно имя уже содержало в себе упрёк. – Ты же всё мечтал и просил съездить в госпиталь, в Реймс, проведать Роже?

Он был явно не в духе. Всё вокруг развивалось не так, как рассчитывали, не по плану и уж точно не по красивым стрелочкам начальства на карте.

– Как ты умудрился так укатать новый самолёт за два дня? – продолжил он с тем спокойствием, за которым обычно скрывается желание сказать гораздо больше. – Техническая служба хочет посмотреть, в чем проблема температурой и обещает вернуть его к полётам только завтра. Так что считай, тебе повезло.

Кокс пожал плечами с видом человека, который искренне не понимает, почему от него все всё время ждут чуда, но удивляются, когда оно выходит боком.

– Давай, – махнул рукой командир. – Передай Роже приветы от всех нас.

Он сделал паузу и добавил уже тише:

– И главное, Кокс, зайди к бриттам. Они тебя помнят и не очень любят с того памятного пари, но уважают. Не потому что ты самый умный, а потому что ты умеешь слушать и не спорить с идиотами раньше времени. Да и говоришь ты на их этом варварском языке.

Он затянулся, выдохнул.

– Скажи им про высоты. Пусть держатся выше нас. Мы обычно идем на трех – четырех километрах, ближе к земле и зениткам.

– Если они уже в бою – мы не суёмся. Если начали мы – они держат верх и не изображают эту свою воздушную кавалерию. Их «Харрикейн» для нас похож на «сто девятые», и в карусели можно и не разобраться.

Он посмотрел на Лёху уже прямо.

– И главное. Скажи им честно: если увидят бардак – это не предательство и не паника. Это французская система управления. Она такая с рождения.

Командир усмехнулся, но без веселья.

– Пусть не ждут порядка. Пусть ждут дыма, зениток и того, что каждый самолёт в небе считает себя последним выжившим.

Он докурил, затушил окурок о каблук.

– Ты там не договаривайся о победе, Кокс. Договаривайся о том, чтобы мы друг друга не поубивали. Это сейчас важнее.

Командир кивнул, будто разговор окончен.

– Всё. Езжай. И если они предложат этот свой этот чай с молоком – сожми ягодицы и соглашайся. У них это почти военный союз. Влей туда тихо грамм сто коньячка и отлично.

– А, и да, там же у них глянь на сбитый связной самолёт, что ты докладывал в первый день. Вроде нашли его, правда уже записали на бриттов. Ну напишешь рапорт потом.

Кокс отдал честь с такой серьёзностью, будто получил задание стратегического масштаба, и пошёл прочь, размышляя о том, что в этой войне иногда проще всего оказаться виноватым.

Что бы читатель, уже знакомый с посещение Коксом госпиталя, понимал, о чем идет речь, расскажем о предшествующих событиях.

10 мая 1940 года. Травяной аэродром к районе города Трир, Германия.

Он не любил слово операция. Оно звучало слишком аккуратно и обещало больше порядка, чем мир обычно готов был предоставить. Поэтому майор Вайнер Хеддерих называл происходящее проще – вылазка. Короткая, дерзкая и, если повезёт, быстрая. Если не повезёт – тоже быстрая, но уже без рапортов.

Люди стояли, лежали, сидели вдоль полосы, и многие курили. Курили так, как курят перед тем, как их попросят не курить вообще. Сто двадцать пять человек – цифра красивая, округлая и совершенно неподходящая для самолётов, рассчитанных на двоих с чемоданом или троих без надежды.

– Antreten! – команда прозвучала резко и чётко.

Майор Хеддерих прошёлся вдоль своих людей из 34-й пехотной дивизии. Он смотрел в лица, иногда говорил ободряющие слова, проверял оружие и ту странную смесь уверенности и фатализма, которая всегда появляется у пехоты, когда ей вдруг выдают крылья.

– Мы не идём воевать, – сказал Хеддерих перед строем. – Мы идём обеспечивать движение. Не взрывать, не ломать, не устраивать подвиг! Наша цель – чтобы завтра вечером наши танки проехали дальше, а не чесали свои стриженные затылки. Наша работа – сделать так, чтобы война прошла по расписанию.

Кто-то в строю усмехнулся.

Самолёты стояли в темноте, как большие насекомые, терпеливо ожидающие, когда им разрешат укусить врага. «Шторьх» Fi 156 выглядели несерьёзно для войны – слишком хрупкие, слишком тихие, слишком живые. Но они могли сесть на любом пятачке, именно поэтому их и выбрали.

Распределение по машинам шло быстро. По двое с боеприпасами, по трое, а иногда и по четверо, если удача сегодня была в хорошем настроении. Первая партия десантников вылетела в Люксембург по расписанию.

За один раз перевезти все сто двадцать пять человек было невозможно ни по арифметике, ни по милости Божьей, и потому операция, задуманная как стремительная, немедленно превратилась в упражнение по протискиванию войны сквозь слишком маленькие самолёты. Самолётики сновали волнами и на третий заход пошли уже под вечер первого дня войны.

Последними грузились люди фельдфебеля Шнобеля.

Шнобель был из тех, про кого в армии говорят: служит давно, переживёт всех. Поджарый, быстрый, с лицом, которое уже ничему не удивляется. Он служил так долго, что казалось, армия появилась уже после него. Его отделение выглядело так же – молчаливое, собранное и немного зловеще спокойное.

– Ну что, фельдфебель, – сказал Хеддерих, узнавая ветерана, – вы, как всегда, замыкаете процессию.

– Так привычнее, герр майор, – ответил Шнобель. – Кто-то же должен следить, чтобы эти олухи ничего не сломали, не украли и не всё выпили. Не волнуйтесь, всё будет нормально.

К рассвету, почти уже одиннадцатого мая, они взлетели. Тихо, без фанфар, без ощущения начала истории. Просто оторвались от земли и растворились в темноте.

Навигация была делом тонким и, как выяснилось, несколько оптимистичным. Сумерки, дымка, усталость и уверенность, что границы существуют для того, чтобы их было легко найти, сыграли злую шутку. Пилот не стал рассказывать о своих сомнениях, что они летят уже лишний час.

Когда под крылом показались огни, они не были похожи ни на Люксембург, ни на Бельгию. Они вообще были слишком прямолинейны, ярки и слишком уверены в себе.

– Это не та страна, это Франция! – пробормотал пилот.

И в этот момент сверху, из серого холодного неба, свалился запоздалый истребитель. Одинокий, уверенный и явно недовольный тем, что кто-то без спроса шляется под его облаками.

Лёха увидел их почти сразу. Низко, медленно и нагло пёр самолёт связи – отличная цель и плохой знак одновременно. Он даже не сомневался. Война уже не была временем вопросов.

Очередь была длинной, профессиональной и слегка насмешливой – как урок, который даётся один раз.

«Шторьх Fi 156» дёрнулся, как птица, которой внезапно объяснили, что существует гравитация. Сначала самолётик просто потерял смысл происходящего, ибо перепиленное длинной очередью крыло буквально отвалилось, а потом он начал кувыркаться.

Шнобель успел только выругаться – коротко, по-немецки и без адресата.

Даже самая изящная идея имеет привычку заканчиваться проблемой при встрече с чужим коллиматорным прицелом.

Гораздо позже историки назовут это исключительно успешной десантной операцией «Ниви», обеспечившей продвижение танков через Люксембург и южную Бельгию. Потери – пять самолётов и тридцать человек личного состава – аккуратно запишут в допустимые и потому несущественные.

Фельдфебель Шнобель в эти подсчёты уже не входил. Выданные таблетки он принять не успел, и металлическая коробочка с аккуратной надписью «Pervitin» так и осталась у него во внутреннем кармане.

12 мая 1940 года. Британские военно-воздушные силы во Франции, Аэродром Курси к районе города Реймс, провинция Шампань, Франция.

Связной «Шторьх» лежал на боку за ангарами реймсского аэродрома – среди прочих остатков авиатехники, будто специально собранных в наглядное пособие «утро после налёта». Немецкая авиация поработала здесь на совесть, и самолётик смотрелся нелепо даже на этом фоне: крыло подломлено, остекление выбито, фюзеляж перекошен, словно он споткнулся на ровном месте, упал и так и не понял – обо что именно.

Вещи экипажа побросали на брезент, хотя уже и изрядно подрастащили. Всё выглядело до смешного буднично, как будто война на минуту забыла, что она и есть война. Лёха перебирал это без особого интереса, пока в ладонь не легла жестяная коробочка с аккуратной немецкой надписью.

Pervitin.

Лёха слышал о нём ещё в прошлой жизни – вскользь, между делом, в разговорах, которые тогда казались чисто историческими. Немцы, мол, в моменты операций массово сидят на стимуляторах. Не героизм, не фанатизм – химия. Сон отменяется, усталость откладывается, страх притупляется. На время.

А потом приходит счёт на оплату.

Три, максимум четыре дня. Иногда даже меньше. Потом люди начинают сыпаться. Руки дрожат, глаза пустеют, решения становятся резкими и глупыми. Командиры орут, солдаты путают приказы, техника ломается, а сил на ремонт уже нет.

Лёха аккуратно спрятал коробочку в карман. Пользоваться этим он не собирался. Зато вывод был полезный.

Французам сейчас не до таких тонкостей. Они и без таблеток бегут слишком быстро. А вот нашим об этом узнать и понять силу и слабость фашистов… да и союзникам не помешает.

Вопрос был только один: как это знание передать так, чтобы его не похоронили под сукном и скепсисом.

– А этот самолет можно купить? – Лёха потряс своим вопросом техническую службу.

– Купить? Ну купить этот хлам точно можно. С тебя ящик сидра и закуски на всех, а если добавишь немного денег, я завтра и документы подпишу у коменданта, как на трофей и мы тебе его быстро упакуем в ящики.

Через два дня несколько огромных ящиков без лишнего шума погрузились и отправились на юг Франции, а оттуда – дальше, к морю и в далёкую Австралию…

12 мая 1940 года. Командный пункт Клейста, р айон Арлон – Нёфшато (Neufchâteau) на территории южной Бельгии.

Двенадцатого мая на командный пункт Эвальда фон Клейста явился человек, которого не звали зря и не ждали без причины. Старший адъютант Гитлера, полковник Шмундт, вошёл без спешки, но с тем выражением лица, какое бывает у людей, приносящих вопросы, на которые лучше отвечать сразу и правильно.

– Фюрер интересуется, – сказал он тихо и ровно, чем вызвал повышенное внимание собравшихся, – собираетесь ли вы форсировать Маас завтра или предпочтёте дождаться подхода сил генерала Листа.

Генерал кавалерии Клейст слегка наклонил голову – не поклон, а светская вежливость старого аристократа, – а потом с раздражением посмотрел на карту так, словно Маас был не рекой, а причиной его головной боли и досадной складкой на скатерти.

– Немедленно, – ответил он, не поднимая головы. – Если ждать, время уйдёт. А время – наш главный союзник в этой операции.

Шмундт кивнул, будто именно это и хотел услышать.

– Я передам ваши слова. От себя хочу заметить, что фюрер одобряет ваши действия. Он распорядился обеспечить вас полной поддержкой пикирующих бомбардировщиков. Восьмой воздушный корпус Рихтгофена будет действовать полностью в ваших интересах.

– Прекрасно, – сухо сказал Клейст. – Они расчистят нам дорогу и помогут выйти на оперативный простор.

Полковник улыбнулся, отчего у собравшихся прошли мурашки по телу, и ушёл так же тихо, как появился.

Он происходил из старого прусского аристократического рода, с военными традициями ещё со времён Фридриха Великого, и да, он не любил Гитлера и относился к нему настороженно и без восторга. Но – как офицер старой школы – считал своим долгом исполнять приказы, как минимум пока они оставались в рамках военной логики.

Клейст некоторое время с раздражением смотрел на карту, словно проверяя расстановку сил.

В тот же вечер он вызвал Гудериана.

– Завтра, – сказал Клейст, – форсируете Маас в районе Седана. Начало в четыре дня. Воздушный корпус Рихтгофена вас поддержит.

Гудериан помолчал. Это было редкое, осторожное молчание человека, привыкшего говорить прямо. Он был всего лишь генерал-лейтенантом – звание недостаточное, чтобы спорить с Клейстом, но вполне достаточное, чтобы говорить по существу.

– У меня сейчас только две дивизии, – наконец сказал он. – Вторая танковая на севере завязла у Семуа, и не похоже, что быстро освободится. Французы держатся крепко. Я бы предпочёл дождаться всего корпуса.

Клейст посмотрел на него холодно и внимательно – как на человека, который перепутал осторожность с промедлением.

– Мы не можем и не будем ждать, – сказал он.

– Это риск. И большой, – заметил Гудериан.

– Война вообще вредная привычка, – отрезал Клейст. – Возьмите моторизованный полк «Великая Германия», они прекрасно усилят ваших танкистов, я отдам распоряжение. Начинайте с тем, что есть. Немедленно.

Гудериан кивнул. Он понимал, что разговор окончен. Маас никуда не денется, а вот время – да, испаряется мгновенно.

12 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», регион Шампань, Франция.

В эту ночь Мадлен, не стесняясь, пролезла к нему под одеяло без разрешения, без объяснений и без иллюзий – так, как входят люди, уверенные, что имеют на это полное право. Она долго возилась, устраиваясь со знанием дела и с видом человека, который давно всё решил и теперь просто приводит решение в исполнение.

Комната дышала временным жильём. Лётчиков перевели на почти казарменное положение, запретив отлучаться из части. После долгих нежностей она прижалась к нему, устроилась поудобнее и, казалось, затихла. Лёха тоже начал проваливаться в сон – и именно в тот момент, когда тело сдаётся раньше головы, – она прошептала ему прямо в ухо:

– К-о-окс.

Слово прозвучало негромко, но так, что сон отступил мгновенно. Она никогда не называла его по имени. Только Кокс.

– Кокс. Что дальше будет? Немцы уже в Бельгии. Ходят разные слухи, что они почти у Седана.

Он не ответил сразу. Говорить правду женщине, которая делит с тобой постель в ночь перед войной, казалось ему делом неприятным. Лёха смотрел в темноту и понимал, что его спрашивают не про фронт и не про политику, а про будущее – самое неудобное из всех возможных направлений.

– Дальше будет оккупация севера, – сказал он наконец. – А на юге появится зависимое правительство. Очень вежливое, очень французское и очень несвободное от немцев. Если у тебя есть кто-то на юге – уезжай немедленно.

Мадлен не ответила сразу. Он чувствовал, как она напряжённо думает, будто перебирая варианты, которые ещё вчера казались невозможными.

– У меня есть тётя в Марселе. Младшая сестра матери. Они никогда особенно не дружили, да и по возрасту она меня старше всего лет на десять.

Она повернулась к нему лицом, и даже в темноте он понял – сейчас будет продолжение.

– Кокс… – сказала она с той самой нотой, на которой женщины обычно не спрашивают, а оформляют предварительное согласие. – Ты же поможешь мне с билетами. И вообще…

Он улыбнулся. Мадлен почти не тянула из него денег, искренне радуясь мелким подаркам. Где-то далеко грохотала война, рушились планы штабов и уверенность генералов, а здесь, в тёмной комнате, на него только что возложили куда более серьёзную ответственность.

– Не сомневайся, – сказал он. – Вообще – это моя специализация.

Мадлен довольно вздохнула и снова прижалась к нему, как человек, который только что удачно распределил риски. Лёха смотрел в потолок и думал, что мир, конечно, катится к чёрту, но делает это с удивительной настойчивостью и безупречным женским чутьём.

Глава 22

О корнишонах и других источниках оптимизма

Июнь 1940. Аэродром Ту-лё-Круа-де-Мэц около города Мец, группа GC II/5, Лотарингия, Франция.

Забежав вперёд, расскажем уважаемым читателям, как небритый, замученный, невыспавшийся Кокс в июне 1940 года вдруг получил письмо из далёкой Австралии. И он читал его вслух своим таким же замученным французским товарищам, вызывая приступы смеха и восстанавливая желание жить.

Здравствуй, Кокс, сын ты неблагодарный, но полезный!

Ну, ты, конечно, редкостный кенгуру! Так удружил, что мы сначала не поверили, что это вообще за куча лома приехала – дерьмо, обтянутое фанерой. Но спасибо тебе за присланный трофей – редкостное фашистское говно с крыльями, зато полезное.

Мы водрузили его на центральной площади с надписью:

«Истребитель фашистов, сбитый австралийским героем Алексом Коксом, лётчиком, патриотом и женихом Лили Кольтман, дочери депутата Кольтмана.»

Поставили, как памятник героизму австралийских лётчиков, которых формально на войне ещё нет, но это, как выяснилось, никого не смущает. Народ ходит, плюётся в фашистских гадов, фотографируется, дети кидают камни – воспитательный эффект колоссальный.

Бриты, разумеется, тут же изошли на гавн… прислали протест. Очень вежливый, очень колониальный. Мол, Австралия пока не воюет, а значит и героизм у вас преждевременный. Мы им ответили так же вежливо, объяснив направление в географию ослиной задницы. После этого они ходят тут осторожно, говорят вполголоса и почему-то перестали спорить, когда мы отжали у них армейские подряды.

Теперь о главном.

Как ты и рекомендовал, мы пролезли в акционеры Commonwealth Aircraft Corporation. Не сразу, конечно. Сначала аккуратно влезли в BHP – Broken Hill Proprietary Company. Сталь, металл, тяжёлая промышленность, никакой романтики и сплошные прибыли. Теперь нас зовут не скотоводами, а «мистер Кольтман, уважаемый авиапромышленник». Произносят, правда, суки, с интонацией, будто издеваются. Ну не козлы ли⁈

Да, они спёрли какую-то механизацию крыла с памятника, ну да хрен с ними – говорят, нужная вещь.

Тушёнка идёт такими объёмами, что кролики уже начинают подозревать неладное. Отлавливаем их всё дальше, придумали передвижные станции. Мы тоже, в общем, как ты говоришь, не «лыком» шиты. (Сообщи, что такое «лыко». Может, его можно куда-нибудь загнать?)

Теперь про наши семейные новости.

Мамаша Кольтман приняла всей душой известие, что она теперь не дочь и не жена скотовода и выпорола всех. Без разбора. Наших троих балбесов вместе с их двумя сёстрами, твою Лили и ещё трёх племянников, которые просто попались под руку. Дети держались стойко, но после экзекуции мы выяснили, кто умеет считать и кого придётся делать инженером.

Твоей Лили, увы, не повезло! Она прокололась! Ха! От мамаши Кольтман ещё никто не ушёл!

Деньги она считает лучше всех, так что от инженерии ей теперь не отвертеться. Выяснилось также, что она экономила на завтраках, подкупила твоего учителя из авиашколы и освоила полёты на ваших этажерках с крыльями. Мамаша снова её выпорола, но там уже мозоли на ж***е, так что эффект вышел чисто воспитательный.

Ж***а у неё, если что, цела и вполне рабочая. Не беспокойся.

Лили заявила, что собьёт всех мерзких «бошей». Кокс, ты не в курсе – кто это такие?

Мама в сердцах порвала ремень и сказала, что пороть её уже бесполезно и что она в её возрасте… Ну, это она врёт, я тебе могу точно сказать! Мы уже полгода как с ней на сеновал по ночам бегали!

В общем, Лили пора вые… выдавать замуж. Так что готовься.

Если сумеешь спиз… укра… прихватить ещё что-нибудь ценное – присылай немедленно. Мы тут всё оформим как вклад в обороноспособность Родины и личную инициативу Кольтманов и Коксов.

Твои два процента перевожу в английский банк, как ты и писал. Даже семейную комиссию в пятьдесят процентов брать с героя не стал. Пользуйся моментом!

Австралия помнит тебя, если что!

Папа Кольтман.

13 мая 1940. Аэродром около города Сюипп, группа GC II/5, регион Шампань, Франция.

Утром тринадцатого мая весь состав группы загнали в штаб так решительно, словно опасались, что лётчики могут разлететься по углам и начать думать и действовать самостоятельно. Лёха после вчерашнего патрулирования смотрел на происходящее с осторожным скепсисом человека, который уже видел небо и потому не слишком доверял начальству.

С самого утра прибыл командир всей группы, майор Марсель Юг. Под его началом числились и третья эскадрилья «Ла Файет» с индейской головой на эмблеме, возглавляемая капитаном Монрэсом, и четвёртая – с летящим журавлём, под командованием капитана Ювэ. Лёха давно не видел такого скопления лётчиков и, что особенно тревожно, их начальства одновременно.

– Мечта любого пикировщика, – мрачно произнёс он Полю, окинув взглядом зал. – Одна таблетка килограммов на сто – и вопрос лётной дисциплины в этой части Франции кардинально решён раз и навсегда.