Текст книги "700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Annotation

Бонжур, Франция.

Небо другое – война та же.

Лёха Хренов попадает сюда без плана и совсем не по желанию.

Май сорокового пахнет бензином, горячим маслом, пылью аэродромов и чем-то сладковато-кислым, что потом окажется страхом.

Французское небо красивое и обманчивое. Внизу – поля, дороги, аккуратные деревушки, наверху – «юнкерсы» и «мессеры». Здесь пьют вино, воюют элегантно, а ругаются красиво.

Снова вылеты. Снова чужие аэродромы, где тебя принимают как своего, даже если паспорт – недоразумение, а акцент – повод для шуток. Снова лязг металла, дым и короткие взгляды людей, с которыми сегодня ты взлетаешь вместе, а завтра – как получится.

Франция держится упрямо и недолго.

И Лёха падает вместе с ней – не вниз, а вглубь войны, туда, где уже не до иллюзий и лозунгов.

Здесь смерть так же молчалива, как и везде, а судьба всё так же любит резкие манёвры.

Но Лёха улыбается. По-русски, широко и немного неуместно.

Он снова в небе.

И снова спорит с судьбой – на высоте.

700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

700 дней капитана Хренова. ч. 1. Бонжур, Франция.

Глава 1

По обе стороны горизонта

Цикл третий.

Морской лётчик, капитан Алексей Хренов снова оказался в центре событий – будто судьба решила, что третий заход в небо, море и прочие передряги ему вовсе не помешают. Да она у него и не спрашивала.

Если вы, уважаемый читатель, пропустили первые страницы его приключений, то позвольте дать ссылки, откуда у этой истории растут крылья, хвосты и вечный крен на авантюры:

«Лётчик Лёха. Испанский вояж»

/work/396119

«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»

/work/474676

Там всё началось. А здесь и сейчас – как водится, неожиданно продолжается.

Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.

Сентябрь 1938 года. Пароход «Блю Баттерфляй», где-то в Восточно-Китайском море, между Шанхаем и Гонконгом.

Капитан наклонился к Лёхе, пахнув табаком, углём и гнилыми зубами.

– Мы идём в Гонконг – там сдам британцам, и ты там сядешь всерьёз и надолго. Бумаг у тебя нет, история твоя шита гнилыми нитками. «Виктория Джейл», тюрьма местная, уже растянула приветственный транспарант в ожидании. Вонь, крысы, холод, камни, карцер. Там даже бывалые морские волки плачут, воют, обещают, что больше не будут, и просят маму забрать их оттуда.

Лёха посмотрел на него спокойно и вдруг залился весёлым смехом:

– Да вы что, капитан… Это же почти курорт! Четыре стены, крыша над головой, крысы в качестве деликатесов бегают, ещё и кормят! Я в Китае о такой красоте даже и не мечтал!

Капитан опешил на долю секунды, но потом уголок его рта дёрнулся, и он усмехнулся:

– Значит, ты точно военный. Но есть вариант ещё веселее. Попадёмся японцам на досмотр у Гонконга – и придётся сдать тебя макакам. Их кораблей сейчас у порта вьётся, словно мух вокруг сортира. Увидят твою рожу – и спросят вежливо, зачем ты им в Китайском море насолил. Знаешь, они очень вежливо спрашивают. Пока в ж***пу раскалённую кочергу не засунут! – капитан Смит заржал, искренне радуясь такой удачной шутке.

Лёху аж передёрнуло от такого веселья.

И тут с мостика раздался вопль:

– Кэп! Военный корабль на горизонте! Похож на эсминец косоглазых! Сюда валит полным ходом!

Капитан Смит медленно повернулся к Лёхе, улыбнулся во всю щербатую физиономию и прорычал:

– Видишь! Мы с тобой и пёрнуть разом не успели, а горячая кочерга сама уже несётся по твою задницу!

Капитан сделал паузу, шумно пыхнул пару раз сигарой, стараясь направить дым в сторону Лёхи, будто проверял, жив ли он после таких перспектив.

– Есть, конечно, и третий вариант. Нормальный. Человеческий. Ты работаешь у меня год. Всего год. Отрабатываешь сто британских фунтов – и хоть в рай потом. Я тебе даже паспорт дам и в судовую роль впишу. Хороший дам паспорт, настоящий, не это всё местное гавнище. Был у меня один австралиец – да утонул вчера по пьяни… Фото там такое, что любая обезьяна на него будет больше похожа. Даже ты сойдёшь.

Он выпрямился, хлопнув ладонью по столу.

– Я тебя спас – ты мне должен. Теперь твой ход.

Сентябрь 1938 года. Пароход «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

И у Лёхи начался вяло текущий ад. Не тот, где все орут, стреляют и бегут наперегонки со смертью, а другой – липкий, вязкий, бесконечный.

Такой ад, где сутки тянутся, как застрявший в клюзе трос, – ни назад, ни вперёд, только скрежет и бессмысленное усилие, а всё вокруг дрожит от машинной вибрации.

Иногда он даже с какой-то кривой нежностью вспоминал и «Звезду Бомбея», и «Хиросиму», и тот свой аэродром, где хотя бы было понятно, кого убивать и куда бежать. Там война была честной и понятной: стреляешь ты – стреляют в тебя. А здесь – уголь, пар, грохот, гарь и бесконечные потные смены, будто он попал в запасной котёл ада, где чертей заменили кочегары.

Трамп мотался по морям всей Азии, как минный тральщик, идущий зигзагом: Манила – Амой – Сурабая – Замбоанга – Катбалоган – Таклобан – Сандакан – Банжармасин – Кендари – Тернате – Серуй – приличных названий нашему герою не попадалось. Грузил всё подряд: уголь, мешки с рисом, ящики с машинными частями, какое-то подозрительное барахло, которое никто толком не проверял. Судно трясло, дёргало, заливало, и казалось, что сама морская судьба решила поэкспериментировать, сколько выдержит русский человек, если его засунуть в утробу старого парохода.

Сначала Лёха стал обычным «угольным червём» – кочегаром. Лопата, пот, угольная пыль, от которой рот скрипел, будто полон песка. Непонятно, где их набрал капитан, но большинство кочегаров составляли выходцы из Британской Танганьики.

Верховодящий всем здоровенный лысый хер по прозвищу Большой Мамба попытался нагнуть Лёху, заставляя работать больше, шустрить и стать боем на побегушках, и очень удивился, когда ему предложили прогуляться в его мясистую задницу. На его родном суахили.

– Да чего там, простой язык, а эти перцы вообще три десятка слов используют! – пояснил читателям наш герой.

– Ах ты белая сволочь, – Мамба встал во весь свой здоровенный рост.

Лёха, улыбаясь, слитным движением подхватил малую зольную лопатку – не МПЛ, но сойдёт, – и, крутанув её, сместился в сторону от удара чернокожего гиганта и срезал здоровенную серьгу с правого уха Мамбы. Затем лопата просвистела мимо носа хама, не сильно, но больно припечатав его к обладателю.

Мамба замер. Он стал похож на Винни-Пуха, зажимающего свой нос лапой перед гнездом очень злых пчёл. Две кровавые дорожки заструились из-под богатырской лапы.

– Не бережёте вы себя, голожопые дети Африки! – наш герой упёрся наточенным краем в достоинство Мамбы. – С пальмы слезли, а разговаривать с белым господином не научились! Халлоу! Май биг блэк бразер! Вопросы есть?

Мамба истошно замотал головой, явив полное осознание и понимание момента.

Надо отметить, что, будучи готовым к подобному развитию событий, Лёха заранее присмотрел, наточил и почти сутки крутил малую зольную лопатку, привыкая к балансу инструмента.

Позже, выпив с ними, раздев наивных детей природы в карты до набедренных повязок и совместно выкурив свежесп***женную у капитана сигару, Лёха стал лучшим другом кочегаров. Мамба стучал своим трёхлитровым кулаком в грудь и пьяно обещал порвать ж***у каждого, кто криво посмотрит на его друга Льёху!

Лёха учился – быстро, жадно и интуитивно. Через день он уже бодро ориентировался в хитросплетении труб, стрелок, манометров и вентилей. Затем он засел в углу, отрядив «бразеров» покидать уголь самостоятельно, и что-то считал, стучал молотком по трубкам и смотрел на реакцию стрелок манометров, вызывая дружный хохот и, правда, уже осторожное улюлюканье кочегаров из Британской Танганьики. А затем, во время перегрузки в океане, с трудом, но договорился с капитаном, разобрал участок входных питательных трубок, выковырял спёкшуюся грязь и ржавую крошку, прочистил, собрал обратно.

Питательный насос сразу ожил, вода пошла несколько ровнее, давление в котле стало гулять значительно меньше, выровнялось. И топить вдруг стало нужно немного меньше.

Чернокожие кочегары поржали, послали «Льёху» и шарахнули угля по привычке – по-нашему, по-танганикийски, с запасом, как привыкли раньше. Давление рвануло вверх, предохранительный клапан взвыл, спасая котёл от разрыва. В кочегарке на секунду стало тихо.

Спустившийся вниз старпом посмотрел и, вняв Лёхиным объяснениям, затем дал пинка старшему дежурному мамбе и приказал согласовать, как теперь топить, с Лёхой.

Лёха смахнул с лица угольную грязь, посмотрел на шкалу манометра и спокойно сказал, почти буднично:

– Теперь так больше не кидайте. Ему столько уже не надо. Ты! Первый Мамба! – Лёхин палец уткнулся в худого кочегара у правой топки. – В правую. Первый бросок глубже, подальше от дверцы. Потом – две лопаты по краям, только потом пол-лопаты в центр!

– Понял, босс, – буркнул тот, перехватывая лопату.

– Говори мне «да», большой белый Буана!' – улыбнулся Лёха, продолжая воспитательный момент.

– Ты! Второй мамба! – палец сместился левее. – Так же всё, только в левую! Кидаете по очереди. Ритм сами знаете.

Чёрный кочегар кивнул, уже без ухмылки.

– Третий мамба! Ты остаёшься на зольниках.

Лёха повернулся к старшему смены:

– А ты, мамба переросток – на насос и на стрелки.

Старпом молча наблюдал этот цирк несколько секунд, потом коротко бросил:

– Делайте, как он сказал.

Кочегары переглянулись и разошлись по местам.

А Лёху перевели в помощники механиков – тряпка, масло, ключи, вёдра и несусветная грязь. Потом, когда старый пропитый и добродушный механик словил белочку, Лёха встал на ночь в машину как вахтенный. Наутро главный механик, появившись на вахте – красный нос, глаза как два фонаря электрички, голос хриплый от табака и алкоголя, – удивился больше всех:

– Смотри-ка, мы не взлетели к чёртовой бабушке! И этот хрен живой и держится…

Так Лёха стал «младшим мотористом» без бумажек и без прав, но с обязанностями, которые могли убить любого. Он следил за клапанами, переставлял подачу, следил за температурой, лазил под раскалённые трубы. Иногда казалось, что пароход специально пытается его убить – то свист клапана, то стук поршня, то запах, который значит беду.

Октябрь 1938 года. Ходовая рубка парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

В рубке было светло и тесно. Стёкла слегка дрожали, за ними медленно перекатывалось море, а посередине, как алтарь для морских богов, стоял навигационный стол. Капитан сидел сбоку, старпом – напротив, молчаливый и сосредоточенный, как якорь.

– Русский, сюда подходи, – негромко произнёс капитан.

Лёха встал у стола, чувствуя себя не человеком, а каким-то дополнением к судовому оборудованию. Старпом молча открыл узкий металлический ящик, достал паспорт и положил его на стол, но так, что Лёха видел только обложку – не больше.

– Смотри внимательно и запоминай, – предупредил капитан. – Завтра подходим к Гонконгу, думаю, будут проверять. И бритиши и макаки.

Тёмно-синяя обложка была потёрта по углам, будто её долго носило по чужим карманам. Внутри – довольно мутная фотография. Человек на ней был не слишком похож на него, но достаточно, чтобы это просто списать на случайность. Тот же разрез глаз, та же линия скул, даже упрямая складка у рта такая же.

Alex Cox.

British Passport.

Внизу сухой строкой:

Commonwealth of Australia.

– Похож, с этого момента ты Алекс Кокс, – произнёс капитан, не глядя на Лёху. – В драке не перепутают. А в порту тебе шесть месяцев делать нечего.

Старпом тут же закрыл паспорт и убрал обратно в ящик. Щёлкнул замок.

Капитан развернул судовую роль. Карандаш пару секунд «думал» над строками, потом уверенно ткнул в одну из последних:

Alex Cox – Oiler.

– С марта прошлого года ты сюда завербовался, – капитан поправил круглые очки и прицелился пальцем в строку. – Теперь ты австралиец. Младший механик. Из Кунунурры.

Лёха аж поперхнулся:

– Откуда? Из какой конуры?

Тут уже стали ржать капитан со старпомом, попутно объясняя, что второй такой отдалённой деревни, даже не деревни, а полудикой станции скотоводов, нет во всей Австралии.

– Смотри, Кокс! Бумага тебя признала.

Старпом убрал судовую роль в планшет и посмотрел на Лёху так, будто проверял крепёж перед штормом.

– Можешь идти, Кокс. И помни, ты обязался отработать шесть месяцев, и тогда твой паспорт будет твоим. Будешь мудрить – просто выкину за борт, и паспорт, и Seaman’s Book, и все остальные документы снова станут свободными, – капитан со старпомом снова развеселились.

Лёха кивнул и вышел из рубки уже с чужой фамилией за спиной и со старым новым именем, которое ещё не успело лечь по фигуре.

– Эй вы, там! Зелёные засранцы! Вы там чего курите! Алекс Кокс из Конуры! Бл***ть, Хренов! Ты только наркотой из собачьей будки ещё не был! Когда-нибудь эти приколы кончатся? – возопил к небесам в полный голос наш герой, оказавшись на палубе.

Каждый заход в порт он смотрел на берег с тоской и буквально разрывался между данным словом отработать шесть месяцев – да, в результате адского торга стороны урезали осетра до шести месяцев – и желанием свалить. Но оказалось, советских представительств было ровно два на всю великую Азию.

В Китае и Токио!

В Шанхае – японцы, смотрели на каждого белого, как Ленин на мировую буржуазию. Гонконг – британцы, его посадят. Манила – американцы, по слухам, тоже, не сомневаясь, сначала делали «твой дом – тюрьма», а потом разбирались. Сингапур – опять британцы, туда нельзя. На Суматре – война всех против всех, там русскому не выжить. Австралия… Там тоже советских не было, но среди «шоколадок» в кочегарке ходили слухи, что там филиал рая на земле. Страусы, кенгуру и рай земной…

– Страусы, кенгуру и рай земной… – Тут Лёха не выдержал и аккуратно подкинул в сиятельную картину австралийского рая пару своих светлых мазков:

– Ага. Самая ядовитая змея в мире, самый злой паук, морские гадюки и синекольчатый осьминог с ядовитыми щупальцами на закуску.

– Иди отсюда, Кокс, не порть людям аппетит, – отмахнулись от него темнокожие дети пальм.

Лёха пожал плечами. Рай, как водится, у каждого в мечтах свой.

А до паспорта – как до Луны. Хотя, конечно, заманчиво… И советских пароходов как назло не попадалось. В конце концов можно было бы и вплавь пуститься.

Октябрь 1938 года. Каюта капитана парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

Если бы любопытный читатель заглянул бы в каюту капитана тем же вечером он был бы удивлен разворачивающейся там сценой.

Капитан и старпом сидели друг напротив друга за узким столом. Между ними стояла полупустая бутылка и два стакана. Судно тихо дрожало, будто тоже прислушивалось к разговору.

Старпом привалился к переборке, упершись в неё плечом, словно переборка могла его поддержать морально.

– Кэп… а что скажешь про новенького?

Капитан сделал знатный глоток из стакана, поморщился, будто внутри плескался не ром, а уксус.

– Ты со мной сколько уже? Лет шестнадцать?

– Восемнадцать, кэп! Восемнадцать!

– Вот и яо том же! Я тебе всегда говорил, что мне удача ворожит! Так и тут! Удачно он у нас всплыл. Прямо как спасательный круг для утопающих.

Старпом хмыкнул, и кэп продолжил монолог:

– Ты о чём думал, когда утром того Кокса, австралийца, отп***здил?

– О дисциплине, – спокойно ответил старпом. – И о вреде воровства на моём судне. Но этот вшивый австралиец, вообще-то, виском о переборку после твоего удара…

Капитан медленно повернулся к двери, прислушался на несколько мгновений и, понизив голос, произнёс:

– Вот именно. Видишь, как судьба любит порядок. Я его ударил за воровство, переборка добила за глупость. Разделение труда.

Старпом сплюнул.

– Зато мы с тобой теперь в этом дерьме.

– Не преувеличивай, – оскалился капитан. – По самые уши. Или даже по глаза будет. Каким-то удивительным образом вышло так, что мы с тобой теперь замазались в этом дерьме по самые уши. И нам проверка не нужна. Никакая.

Старпом помолчал, потом глухо согласился:

– Если нас начнут трясти, матросы выложат всё. И про оружие, и про ящики, и про весь контрабас, и про те ходки вне реестра.

– Поэтому трясти нас нельзя, – кивнул капитан. – Совсем нельзя.

Он постучал пальцем по столу.

– А теперь к хорошим новостям. Русский живой. Трудолюбивый. Молчит. И главное – у нас теперь есть живая затычка для мёртвой строчки. Честно, не думаю, что мы прямо на полную проверку нарвёмся, но подстраховаться не помешает.

– Думаешь, сойдёт?

– Думаю, у нас другого выхода нет, – пожал плечами капитан. – Месяц пусть походит под Коксом. Привыкнут. Даже бумаги править не нужно.

Он отставил стакан и добавил почти весело:

– Видишь, как всё удачно сложилось. Один вор, одна переборка, одно море – и у нас снова полный комплект экипажа.

Старпом криво усмехнулся.

– Морская арифметика, кэп.

– Самая честная, – кивнул капитан. – В ней всегда кто-то лишний. И всегда кто-то кого-то недосчитался.

Октябрь 1938 года. Палуба около курилки парохода «Блю Баттерфляй», где-то в Юго-Восточной Азии.

Однажды вечером, сменившись с вахты и ещё не успев оттереть руки от мазута, Лёха выбрался на палубу и спрятался под козырьком, намереваясь выкурить сигару прямо под табличкой No Smoking. Ирония была почти явной. Прямо под табличкой заботливо стоял ящик с песком для окурков, а рядом радовал глаз вновь окрашенный пожарный щит – багор, пара треугольных вёдер, длинная металлическая «кошка» с крюком и пустое место там, где по всем морским законам должна была висеть лопата.

Лёха покрутил в пальцах сигару, как человек, которому некуда спешить, и уставился на этот щит. И щит, как это иногда бывает с предметами, которые слишком уж много видели, вдруг потянул за собой целую историю.

Лопата случилась на рейде Манилы. Тогда к ним на борт пожаловала какая-то проверка – маленький лысый сморчок с живыми глазками и походкой хорька. Бегал по судну он шустро, тыкал пальцем куда придётся, тараторил цифры и слова, от которых у старпома и у капитана начинали подозрительно подрагивать веки, и они синхронно хватались за сердце. Видимо, уже прикидывали, в сколько красивых английских бумажек им встанет эта прогулка сморчка по палубам.

И вот дошли они до заветной таблички No Smoking. Сморчок вдруг как будто подобрел, удовлетворённо кивнул. Капитан немедленно достал сигары, раскурили, заговорили за бизнес, за море, за жизнь и за то, что жизнь вообще – вещь дорогая.

Но, как выяснилось, жизнь сморчка оказалась сильно дороже, чем представлялось принимающей стороне.

Видя такое безответственное поведение встречающих к его собственному благосостоянию, сморчок резко снова оживился, ткнул сухим пальцем в пожарный щит и продиктовал, как в протокол, уже без улыбки:

На пожарном щите обнаружена лопата неустановленного образца.

– Штык не окрашен;

– На штыке присутствуют пятна ржавчины;

– Форма штыка не соответствует;

– Крепление штыка разболтано и не соответствует;

– Длина черенка не соответствует установленным требованиям;

– Черенок не окрашен;

– Поверхность черенка представляет опасность для использования;

– Навершие черенка…

Старпом выслушивал это молча. Потом так же молча снял злосчастную лопату со щита, шагнул к борту и без всяких эмоций отправил её за борт – в тёплые, но беспощадные воды гавани. После чего спокойно повернулся к проверяющему и произнёс:

– Пиши, жадный хорёк. Нет одной лопаты.

Лёха медленно сунул сигару обратно в пачку, так и не закурив, и посмотрел на пустое место на щите с уважением: иногда отсутствие предмета – самая надёжная его форма.

* * *

Штормовой дождь стих, остался только мягкий, ленивый тропический шорох. Он устроился в тени шлюпки, под навесом, где ветер выдувал жар и давал хоть немного прохлады. Из рубки хорошо были слышны голоса – кто-то из офицеров устроился неподалёку наверху. Судя по эмоциям, распитие рома перешло в следующую стадию интоксикации организмов.

Разбрызганный смех старпома был узнаваем сразу.

– Ты правда отпустишь этого русского? – спросил он, уже слегка заплетаясь, но всё ещё довольно бодро. – Ну этого… как его… из австралийского центра задницы. Он же пашет на тебя, как чёрт.

Капитан булькнул чем-то, выдержал паузу и хмыкнул. Судя по тому, как звякнула бутылка о палубу, наливал себе он уже не в первый раз.

– Ты посмотри на меня, – ответил он тоном человека, которого жизнь обучила цинизму лучше любого университета. – Я похож на того, кто отпускает золотые яйца в свободный полёт⁈

Глава 2

Фак-Фак, золотые яйца капитана и один лишний Кокс

Октябрь 1938 года. Каюта капитана парохода «Блю Баттерфляй», Юго-Восточная Азия.

Шторм давно стих, но палуба всё ещё покачивалась – будто море никак не могло решить, прощать ли этот старый пароход или подождать следующей шалости капитана.

Капитанская каюта была тесна, как его же совесть, и пахла табаком, застарелой вонью и дешёвым ромом. Капитан и старпом сидели друг напротив друга за узким столом под дрожащей лампой и по традиции принимали внутрь прекрасный антисептик – для души и тела. Чтобы хоть как-то дышать, иллюминатор распахнули на всю ширь, а вентилятор на стенке пытался изобразить движение воздуха, хотя его старания превращались скорее только в лишние децибелы.

– Ты правда отпустишь этого русского? – спросил старпом. Язык у него уже заметно подрагивал, но сама душа всё ещё держалась прямо, как верёвка на бакштаге. – Ну этого… как его… лопатоносца. Пашет ведь как чёрт.

Капитан скосил глаз, покрутил бутылку и налил себе ровно столько, чтобы не обмануть ожиданий зрителей, если бы они вдруг нашлись.

– Ты посмотри на меня, – проговорил он громким голосом человека, который прошёл через все факультеты человеческой сущности и сдал экзамены без пересдачи. – Я похож на того, кто отпускает золотые яйца в свободный полёт?

Старпом заржал – смех получился таким громким и откровенным, что даже волны за бортом, казалось, пожалели эту шутку.

Но капитан сменил интонацию и вступил в сделку с собственным стаканом:

– Пусть пашет, – сказал он, легко вращая жидкость. – У него мечта. Паспорт, свобода, берег, этот его Союз… А мечта – это лучший хомут. Работает он хорошо. И главное – закрыл нашу проблему. Он теперь на судне Кокс. И все знают – Кокс жив, хотя, наверное, половина команды и точит на нас зубы.

Он приподнял стакан, сделал глоток и закончил уже с тем ленивым достоинством, какое бывает только у людей, давно простивших себе все собственные грехи.

– Сам знаешь, где нас болтало после этого проклятого Шанхая. Ни одного приличного порта… до послезавтра.

Старпом оторвал спину от переборки. На лице его появилась бодрость человека, слышащего марши при виде денег.

Капитан наклонился ближе, как будто собирался посвятить собутыльника в тайну, на которой держится мироздание, и буквально проорал старпому в лицо:

– Послезавтра мы придем в этот Фак-Фак! Грязная вонючая голландская деревня с тремя кабаками. Левый трепанг у папуасов уже согрелся на солнце, а голландская контора местного контролёра готова прошлёпать нам любые бумаги, если по ним будут плясать гульдены. Вот там-то, в этой вонючей дыре цивилизации, мы и распрощаемся с мистером Коксом. Есть у меня умелец среди китайских деятелей торговли. Большой знаток человеческих душ. А с мистером Коксом нам уж точно в Австралию вместе не по пути!

Уголок рта капитана дрогнул, как у человека, который умеет улыбаться только на прибыль.

– А мы с тобой, мой друг, с новыми бумагами, полным трюмом трепанга и лёгкой душой, за четыре дня торжественно дошлёпаем до Дарвина и сбросим трепанг втрое дороже. Глядишь – фунтов двести нарисуется. А может, и больше. Больше, чем от честной работы – это точно.

Старпом расхохотался так громко, что невольно хотелось понять, сколько рома надо для человеческого счастья.

Капитан же, допив остатки, произнёс тише, но так сладко, будто закусывал собственными успехами:

– Вот так! Амиго!

В тени шлюпки у иллюминатора стоял человек, судьба которого и разыгрывала в этот момент без особого уважения к правилам.

Он слушал. Внимательно. Каждое слово.

И внутри него поднималась не пылкая, не мальчишеская злость, а та самая скупая холодная решимость, которая приходит не с яростью, а с тишиной – когда внутри всё уже решено и нечего больше обсуждать.

– Ясно, суки… – сказано было тихо, почти вежливо. – Ладно. Мы ещё посмотрим, чьи в лесу шишки. А в море – морские огурцы.

Октябрь 1938 года. Крыло ходового мостика парохода «Блю Баттерфляй», недалеко от порта Дарвин.

Капитан мучился с похмелья так искренне, что даже море чувствовало себя виноватым за вчерашнее возлияние и старалось меньше качать пароход. Он стоял на крыле мостика, жадно дыша прохладным утренним воздухом и мрачно разглядывая далёкие леса островка, прикрывающего путь в океан

– Что, пришёл извиняться за свои косяки! – рявкнул он на старпома, даже не обернувшись. – Спишу из твоей доли все расходы на эту грязную голландскую дыру!

Старпом, понимая, что лучше не спорить с человеком, у которого внутри живёт маленький, но боевитый дракон, услужливо протянул кружку с рассолом. Рассол был крепкий, солёный, с лёгким привкусом железа и машинного отделения. Старпом лечил на корабле им всё, от мигрени до запоров и поносов одновременно.

Кэп жадно заглотил, зажмурился от счастья, громко, самозабвенно рыгнул – и только потом чуть менее свирепо посмотрел на старпома.

– Ну? – промычал он. – Много исчезло?

– Да не очень, – старпом поднял глаза, как украинский чиновник на исповеди. – Паспорт этого Кокса и… ну, гульденов восемьдесят, может девяносто. В кассу он не сумел влезть.

Капитан фыркнул.

– Ладно! Возместишь. На премии с трепанга! Ох и нажрались мы с этой голландской селёдкой… Кто знал, что эта рыбья падаль сильнее рома…

Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и наконец спросил то, что его действительно тревожило:

– Документы смотрел? А то у меня к этому моменту в глазах карусель неслась – лошадки, ослики, павлины… по третьему разу. Голландец всё подписал, что нужно?

Старпом кивнул.

– Да. И документы на трепанг, и расторжение контракта с Коксом.

Signed off in Fak-fak by agreement.

Мы чистые. Абсолютно.

Кэп довольно хмыкнул и снова уставился на мерцающие только ему огни в далеких лесах, которые теперь уже не казались такими злыми.

– Ну и славно, – буркнул он. – А русский… пусть теперь сам выкручивается. Тоже мне, мистер Кокс… дай бог, сожрёт его там какая-нибудь местная красавица. Ха-ха-ха! Нашёл где сойти на берег. Они там ещё жарят и жрут друг дружку за милую душу до сих пор!

Он снова громко рыгнул и, кажется, почувствовал себя почти человеком. Видимые только ему огоньки Фак-фака подмигнули ему в ответ.

Конец октября 1938 года. Порт Фак-Фак, Голландская Ост-Индия, западное побережье Новой Гвинеи.

Корабль встал на рейде ближе к вечеру, когда солнце уже потеряло терпение и лениво потянулось к закату. В тот же миг всех, кто мог хоть что-то держать в руках, погнали на погрузку. Китайские джонки прилипли к борту, как мухи к манго, и сразу начали шуметь, ругаться, толкаться и таскать мешки трепанга – будто им платили за каждое сказанное слово.

Старпом застрял на крыле мостика и, судя по дальности его крика, собирался закалить себе горло в честь морской службы. Капитан же, напротив, величественно и даже почти торжественно плюхнулся в шлюпку, надев фуражку со здоровенным крабом и важно положив на колени кожаный портфель, отбыл на берег – в поисках цивилизации, рома и человека, который подпишет все его документы.

С другого борта повар принимал припасы, ругался с поставщиками в джонках, морщился, нюхал, кивал и снова ругался – работал по призванию.

И вот в этой тропической симфонии хаоса Лёха скользнул по трапу и исчез у каюты старпома. Он действовал быстро и деловито – как человек, который уже выбирался из куда более неприятных мест. Дверь в каюту остановила его только на мгновение. Металлический ящик под койкой обнаружился сразу. Железка, заранее заточенная под все случаи жизни, чиркнула по замку, крышка хрюкнула и сдалась.

Внутри лежали бумаги – такие скучные и пыльные. Лёха выудил паспорт, seaman’s book Алекса Кокса и ещё несколько листков со счетами, расписками и пометками, которые могли заинтересовать только того, кто мечтает умереть от тоски. Этого Лёха не планировал. Несколько странных купюр и куча мелочи порадовали его значительно больше. Всё остальное он сложил обратно, хлопнул крышку – и исчез так же тихо, как появился.

Когда сумерки закрыли небо, Лёха скользнул в пустую джонку, сунул папуасу монетку и ткнул пальцем в берег. Папуасу этого оказалось мало. Он долго, путано и с большим артистизмом объяснял, что в сам порт ему никак нельзя, что там стражи, великие неприятности и маленькие штрафы, но вот до волнолома он, конечно, довезёт. Там «белый господин» прекрасно дойдёт до центра так легко, как будто родился в Фак-Факе и всю жизнь только этим и занимался.

Но Лёха до центра не дошёл. Центр Фак-Фака оказался ни хрена не близко.

Его привлекла хижина у копровой сушилки – тёмная, тихая и пахнущая дымом, кокосом и ночной свободой. Он взобрался на второй этаж, развалился на тёплой копре, и сон утащил его так стремительно, будто подписал договор без возможности возврата.

Разбудил его грохот – такой, от которого даже слону было бы не стыдно опорожниться. Лёха осторожно высунулся наружу. Его пароход «Блю Баттерфляй» уже снялся с якоря и тянулся к морю, как мартовский кот к тёплой крыше. На берегу, прямо под ним, толпа азиатов оживлённо перерабатывала копру в чудовищной машине, которая пыхтела, тряслась и дымила и вполне могла бы получить премию «Самый страшный механизм Тихого океана».

Когда Лёха всё-таки дошёл до центра деревни, он внезапно ощутил себя большим белым Буана – не по названию, а по отношению местных к его кошельку. В единственном кабаке порта он поел так хорошо, что организм наконец понял, зачем вообще люди изобрели еду.

А затем он спросил о главном.

Его вопрос – «Как добраться до Дарвина?» – привёл низкого толстенького азиата в состояние восторга, которое можно встретить лишь у детей.

– Уже никак! – радостно сообщил он. – Вон твой Дарвин! Только что ушёл в море!

Он ткнул пальцем туда, где на горизонте таяла дымка цели, которую Лёха по собственной воле только что опоздал преследовать.

– А следующий? – спросил Лёха.

Азиат задумался так тяжело, что даже табуретка под ним грустно вздохнула.

– Теперь месяца два ждать… или три… Нет, – он снова задумался, – наверное, три. Или даже четыре.

– А как же добраться? – спросил Лёха уже осторожно, опасаясь услышать что-то вроде «приплывут драконы».