355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Шкваров » Слуги Государевы. Курьер из Стамбула » Текст книги (страница 17)
Слуги Государевы. Курьер из Стамбула
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 14:25

Текст книги "Слуги Государевы. Курьер из Стамбула"


Автор книги: Алексей Шкваров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

– Народ ждет, Ваше Величество! – завершил свою речь Левенгаупт и церемонно поклонился. «Ну что ж, – подумал Король, – а если и правда, что мой народ ждет именно меня, именно своего Короля, чтоб он возглавил армию страны в борьбе со старым и коварным врагом? Тогда Король не может отказать своему народу!»

– Ну что ж, господа. Король согласен… на войну и согласен возглавить армию! Раз это воля народа, то суверен не вправе отказать своим подданным. Да-да, господа. Передайте в риксдаг – я возглавлю армию! – Король даже встал с трона и в волнении стал прохаживаться по залу.

Такой поворот событий был неожидан для одного и другого графа. Война – это да, но при чем здесь командование армией! У шведской армии есть уже ее главнокомандующий – Левенгаупт, и зачем ей другой, даже если это сам Король. Левенгаупт дара речи лишился.

Гилленборгу пришлось одному выворачиваться из создавшегося щекотливого положения:

– Ваше Величество, – издалека начал. – Вы знаете, какую самую искреннюю, верноподданническую любовь испытываем и мы с графом Левенгауптом и весь шведский народ к Вам.

– Да, да, господа. Король это знает. – Фредерик продолжал мерить шагами зал.

– Мы все уверены, – продолжил Гилленборг, – что если шведская армия будет сражаться под личным предводительством такого великого Короля, неустрашимость и опытность в военном деле так хорошо известны всему свету, то желанная цель этой войны непременно будет достигнута, – граф бросил быстрый взгляд на Левенгаупта. Тот стоял весь потерянный и жалкий. Гилленборг вздохнул и продолжил:

– Но когда мы вспомним преклонность лет Вашего Величества, суровость климата и трудности предстоящей кампании, коя придется на позднее, зимнее время года, то в наших сердцах, – Гилленборг положил одну руку себе на грудь, другой указал на Левенгаупта, – как в сердцах всех подданных Вашего Королевского Величества, невольно возникают опасения. Мысль об ужасах и опасностях войны, которым геройское мужество Вашего Королевского Величества подвергло бы свою священную особу, ужасает нас и заставляет колебаться, какой ответ должны мы дать Вам, – Гилленборг остановился перевести дух. Левенгаупт внимательно прислушивался к его речи.

– Но если бы мы смели надеяться, что желания наши удостоятся милостивого внимания Вашего Королевского Величества, то мы просили бы Ваше Королевское Величество остаться в центре государства, чтобы постоянно можно было совещаться с Вашим Величеством обо всем, касающимся военных операций. – Гилленборг закончил и низко склонился перед остановившимся Королем.

«Вот это умозаключение…», – с восхищением подумал Левенгаупт и также склонился перед Фредериком.

«А зачем мне, действительно, командовать армией? – подумал Король, который успел уже загореться, успел и остыть, подумав, что он погорячился. – Лучше остаться с детьми, тем более, что Гилленборг выполнил свое обещание и провел через риксдаг утверждение им титула графов Гессенштейн».

Дорога на Выборг была забита военными. Видно, дело затевалось серьезное. Мерно шагала пехота – новгородцы, апшеронцы и ростовцы, пылила поэскадронно кавалерия, катились пушки, на двуколках примостилась артиллерийская прислуга, со свистом проносились казачьи разъезды, невозмутимо, с азиатским спокойствием, лишь кося в стороны рысьими глазами, ехали дети степей – калмыки. На них с беспокойством посматривали даже бывалые солдаты. В пестрых халатах, остроконечных звериных шапках, с луками и копьями, кочевники внушали страх.

Жива, жива была память людская по татарам, а калмыки, на первый взгляд, сильно их напоминали. Немногие знали, что калмыки давно и верно служат российскому престолу, а в последнюю войну храбро и беззаветно, плечом к плечу с казаками, отчаянно бились с татарвой и ногаями.

Дорогой скучать не пришлось. Здесь, среди полковых обозов, среди скопления людей в мундирах, Веселовской чувствовал себя, как рыба в воде. Отвык он от армейских переходов, забыл в оренбургской глуши, где каждый солдат или казак на вес золота, что такое армия. В шуме движения, в скрипе колес, топоте сотен копыт, ржанье лошадей, в походных песнях неутомимой русской пехоты чувствовалось единство армии, ее мощь, ее непобедимость. Все здесь было родным и знакомым. Так, с растагами, с ночлегами под звездным летним небом Карелии, незаметно пролетели несколько дней, что добирался Веселовский до Выборга. Там справился в канцелярии обер-коменданта Шипова, где его полк, а заодно и Астраханский пехотный. Надо ж было увидеть Манштейна, поблагодарить. Сдержал-таки слово старый знакомец!

Корпус генерала Кейта, куда шли все полки, расположился лагерем в нескольких верстах западнее Выборга. Поближе к шведской границе. Каждый полк размещался отдельным лагерем, хотя, скорее, это все напоминало не временное жилище, а целую слободу. Стояли избы для штаба, для полковой канцелярии, для обер-офицеров, для штаб-офицеров, это все по знаменной линии, а дальше тянулись эскадронные и ротные линии из землянок обрубленных, то есть бревнами внутри обнесенными, с обустроенными лазаретными избами, конюшнями, банями, кузнями и погребами.

«Видимо, давно уже стоят, – подумал Веселовский, – раз вместо палаток успели так много и изб, и землянок теплых построить да обострожиться. Знать, заранее о зиме думают. Молодцы, что сани летом готовят».

Полковник Каркатель, командир Ямбургских драгун, принял Веселовского радушно. Худой и высокий, как журавль, он вышагивал по полковому лагерю, внимательно осматривая постройки да порядок в эскадронных хозяйствах. Где-то замечания делал, кого-то хвалил за радение, ругал за леность, но ничего не ускользало от внимательного и зоркого ока начальника. Видно было, что службу полковник знает и любит, а также печется и о солдате, и о конях, верных боевых друзьях драгун.

Веселовский встал на его пути, представился, держа коня в поводу. Каркатель внимательно осмотрел капитана, хмыкнул и приказал:

– Васильев, – это денщику предназначалось, – возьми коня у капитана. А вас, – Веселовскому, – прошу прогуляться со мной, на ходу и полк весь посмотрите, и о себе мне расскажете, а я буду думать пока, куда мне сподручнее применить офицера нового.

Так и двинулись дальше. Веселовский рассказал о службе в Вятском полку, о войне, о том, как командирован был в Оренбургскую экспедицию, об усмирении башкирцев и о приказе вернуться сюда, в армию. Каркатель почти не перебивал, лишь изредка задавал вопросы. Тем временем они дошли уже почти до конца лагеря.

– Хорошо, капитан. Я доволен тем, что услышал. И позволь последний вопрос. Не ты ли вместе с Манштейном, адъютантом бывшим Миниховым, что ныне командует астраханцами, отличился при взятии турецкой башни на Перекопе?

– Я, господин полковник, – Веселовский опустил голову. Не любил он, когда вдруг начинали его расспрашивать о его геройстве. Не считал он это таковым. То была обычная работа, дело, которое могло потом стать славным, а могло и бесславием закончиться, как те блуждания в степи, что тоже имели место.

– Не опускай голову, капитан. Гордись! Славное тогда было дело. Про вас вся армия слыхала и гордилась. Молодцы, – Каркатель стоял напротив и весело смотрел на Веселовского.

– Вот моя рука, – протянул, обменялись крепким рукопожатием, – рад, чрезвычайно рад, капитан, видеть вас среди офицеров моего полка. Пойдем, я покажу тебе третью роту. Ее примешь. Знаю, что не подведешь. Как твое впечатление от нашего лагеря? Что скажешь? Как обустроились?

– Замечательно, господин полковник. Чувствуется рука опытного командира.

– Спасибо, капитан, – было видно, как приятно Каркателю. – Одна беда – не можем никак пока хлеб печь приспособить. В Систербек[27]27
  Сестрорецк.


[Закрыть]
муку возим, там и печем.

У мастеровых заводских. А за обустройство ладное генерал Кейт объявил в уважение общих трудов наших великую благодарность всем чинам полка.

– Заслужено, господин полковник. А вам, случаем, неведомо, где может квартировать Астраханский пехотный?

– Манштейна ищешь?

– Да надо бы повидаться.

– Да рядом! Вона, за тем лесочком, – полковник указал направление, – деревня чухонская Кананоя, там штаб корпуса стоит, а чуть подале, в сторону границы, да левее, всего менее версты от деревни, лагеря полков пехотных начинаются. Там астраханцы и стоят. Как раз промеж Ингерманландского и Невского полков их лагерь будет. Ну вот и пришли. – Навстречу Каркателю спешил поручик. Командир махнул рукой, отменяя доклад. – Вот, познакомьтесь, капитан Веселовский, Алексей Иванович, новый командир роты. А это поручик Степан Караваев. – Офицеры поздоровались. – Расскажи и покажи все ротному командиру, поручик. Он офицер бывалый. И войну турецкую прошел, и мятежников усмирял в степях башкирских. А роте опытная рука ох как нужна. Рекрутов необученных много, – пояснил, – да конский состав только получили. Всех и сразу учить надобно. Давай, капитан. Поспешай. Не сей день, так завтрашний – война!

– Это точно? Вы уверены? – переспросил Веселовский.

– А зачем, капитан, нас сюда стягивают? Зачем лагеря так добротно строим? Зачем полков идет сюда множество? Сам видел, небось, дорогой. Коли на травы коней мы выводили, так палатками обошлись бы. Вот увидишь, скоро пойдем туда, – махнул рукой, – на запад. Ну, давай, обустраивайся, принимай роту. Поручик все покажет. А вечерком можешь и Манштейна навестить. Не возражаю.

Так и был принят капитан Веселовский в новую полковую семью.

Ранним утром 28-го июля 1741 года под грохот барабанов на площади перед королевским дворцом был зачитан указ:

– Мы, Фредерик, Божьей милостью Король Шведский, Готский и Венденский, и прочая и прочая и прочая, Ландграф Гессенский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем сим всем Нашим верным подданным, каким образом Мы, вследствие многих обид, нанесенных в разное время Нам, государству Нашему и подданным Нашим Русским Двором…, для благосостояния и безопасности нашей, государства Нашего и верных Наших подданных находимся вынужденными, воззвав ко всеблагому Богу о помощи, взяться за оружие и объявить сим во всенародное известие, что Нами объявлена война против ныне царствующего Русского Царя…

По-разному восприняли указ шведы. Объявление войны, о которой так много говорили, спорили, хотели, вдруг оказалось внезапным. Когда глашатай закончил чтение Королевского указа, а затем и пояснений к нему, толпа не взорвалась восторженными криками. Одно дело кричать об отмщении ненавистным русским, об их подлости и виновности в убийстве славного шведского майора Синклера, и совсем другое внезапно осознать, что война-то началась. И начали ее первыми мы – шведы. И тут на память сразу пришли те страшные для страны двадцать лет опустошительной прошлой войны. Вспомнили сыновья погибших отцов, вдовы – мужей, матери – сыновей. Вспомнили набеги русских галерных флотов, безжалостного врага, высаживавшегося на побережье Швеции и разорявшего все дотла. И вот свершилось. А если все это предстоит пройти еще раз?

– А если русские снова придут и захотят отомстить нам за объявление войны?

– А может, мы не будем воевать?

– Может, просто объявим войну и ничего предпринимать не будем?

– Может, русские не заметят? – Тихо, почти шепотом переговаривались между собой оглушенные Королевским указом жители Стокгольма. Да и в армии настроения были нерадостными. Оказалось, войны более всего хотели дворяне, заседавшие в парламенте, а не служившие в армии.

Командир Королевского драгунского полка барон Унгерн фон Штернберг мрачно объявил своим офицерам приказ готовиться к погрузке на суда. Молча выслушали. Переглянулись. Опустил голову майор Мейергельм, о жене да дочери задумался. Молчал полковой пастор Тибурциус. Лишь перекрестился.

По улицам поволокли арестованных в гавани русских купцов в тюрьму. Случись это раньше, когда войны не было, а Стокгольм бушевал, поднятый известием о гибели Синклера, и бил стекла в русском посольстве, в запале могли бы купцов разорвать прямо на улице. А тут притихли. Смотрели молча, как вели их под караулом усатые строгие королевские гвардейцы. Это уже было серьезно, это было страшно. Раз появились первые русские пленные, теперь можно было ждать какого угодно ответа от русских. В гавани уже готовились суда для отправки войск в Финляндию. Подходили полки на погрузку. Радости не было. Настроение и офицеров, и солдат было подавленное. В воздухе висело ощущение какого-то рока. Все делалось медленно и вяло. Уже три месяца минуло, как полкам было объявлено, чтобы они готовились к походу, но когда дело дошло до выступления, оказалось, многое было в неисправности. Одни офицеры подали в отставку, другие смирились.

Когда пошел на погрузку Королевский драгунский полк, прямо со сходней в воду сорвалась лошадь. На глазах командира полка, Унгерна фон Штернберга.

Отвернулся старый вояка к пастору Тибурциусу, стоявшему рядом и все видевшему, сказал в сердцах:

– Черт ее побери! Войну начали против нашего желания, так и пойдет. Теперь остается только молиться, пастор. Мне кажется, все это закончится бедой.

С трудом собирались войска и в самой Финляндии. Будденброк четыре месяца назад отдал приказание финским поселенным полкам выступить, но исполнение приказа задерживалось. Лишь к концу августа смогла прибыть их большая часть. Шведская армия стояла двумя корпусами. Основные силы шведов разместились около Кварнбю, в трех четвертях шведской мили к востоку от Фридрихсгама, а второй корпус, под командованием генерала Карла Гейнриха Врангеля, в трех милях западнее Вильманстранда, близ деревни Мартила. Между корпусами было около 40 верст – один хороший дневной переход.

Горько рыдали финские матери, провожая своих сыновей. Плакала и Миитта, провожая своего Пекку. Опять был собран их батальон Саволакского полка и отправлялся он в корпус генерала Врангеля. Два других батальона вместе с командиром Саволакского полка Лагергельмом ушли к Фридрихсгаму, в корпус генерала Будденброка. Шли в строю финские парни – вместе с Ярвиненом уходили из его деревни Лехтинен, Нуминен, Тимонен, Пелтонен, Иоканен, Ниеминен и другие. Кто давно уже тянул эту лямку, а кто только сейчас встал в строй. В деревне было приказано остаться лишь тем, кому еще не исполнилось пятнадцати. Из них формировали ополчение. Командовать дриблингами оставался майор Кильстрем.

Лишь через неделю выбрался Веселовский к Манштейну. Забот оказалось много. Третья рота, назначенная капитану, была наполовину из рекрутов составлена. Занимались по взводам. Веселовский следил, чтоб новички промеж ветеранов стояли, локоть к локтю. Так вернее. Так быстрее переймут что-то. Вечером собрал отдельно старых солдат. Поговорил с ними. По-людски.

– На вас вся надёжа! Сами видите – рекрутов много, обучать времени нет. Кто, кроме вас, научит всему искусству воинскому, фронту да уставу, чем сами овладели.

За всех ответил старый фельдфебель Засохов:

– Не сомневайтесь, господин капитан. Коль вы нас просите, рази мы можем отказать. Сами все понимаем.

– Спасибо, братцы. Знал, что не подведете.

И учение легко пошло. Через неделю не узнать было роту. И во фронте подравнялись, и фузеи уже не роняли, и палаши научились из ножен извлекать не запутываясь.

Полковник Каркатель поглядывал со стороны на ротные экзерцисы, головой кивал ободряюще. Доволен был.

Так лишь через неделю и выпала возможность Веселовскому съездить в Астраханский полк. Роту оставил на поручика Караваева, взял с собой денщика и тронулся в путь. Ехал не торопясь, природой любовался. Уж больно она родные места напоминала. Сосны, невысокие пологие сопки, кое-где гряды каменные землю прорезали. Прямо все как в Хийтоле. Ехал капитан да о матушке думал. Ну никак не выбраться! Обращаться к полковому командиру было совестно. Ротой надобно заниматься – сам понимал. Не до отпусков тут. Подъезжая к лагерям пехотным, вдруг пронзила мысль:

«Астраханский полк! Ведь это тот самый, что Тютчева расстреливал… Что ж за судьба такая. И угораздило ж Манштейна именно к ним командиром…».

Мысли грустные сменились мыслями скорбными. Так и въехал в лагерь астраханцев, понурив голову.

Манштейн встретил радостно. Обнялись. Веселовский чувствовал себя смущенно. Старый знакомый был уже полковником, но просил не чинится. За стол усадил, сам вино разлил по бокалам.

– Наконец-то добрался! Рад, чертовски рад видеть тебя, Веселовский. Видишь, как все меняется. А я, брат, женился…, – осекся тут же, – прости. Прости, Алеша. Запамятовал от встречи, забыл о горе твоем.

– Да чего уж там…, – опустил голову Веселовский, – все за грехи наши воздается.

– Не токмо твои, Алеша, но за мои то ж, – сел напротив Манштейн, – это ж я тогда тебя в Силезию сподобил ехать. Опосля все наперекос и пошло. Но ты ж солдат, чего винить-то себя. Ты ж приказ фельдмаршала выполнял, как и я. Хотя понимаю, приказ приказу рознь. Вот и полк Астраханский, коим командую, тестя твово расстреливал. Так разве виноваты солдаты, что им пришлось приговор исполнять?

Замолчали оба. Наконец Веселовский нарушил тишину:

– Чего далее-то ждать, господин полковник?

– Нам-то? Войны, вестимо! Генерал Кейт сказывал, что в скорости зачнется. А в остальном… Я ж намеренно тебя не в свой полк записал, хотя и желал иметь рядом, как тогда на Перекопе. Думаю, грядут перемены. Тебе надобно будет от меня подале пока держаться. Глядишь, еще тебе меня выручать придется.

– Отчего? – не вразумел Веселовский.

– Потому как у вас в России просто ничего не бывает. Мы здесь иноземцы, хоть и служим ей. И беда многих из нас в том, что считают русский народ вообще, и каждого из них в частности, глупым и тупым. А это в полной мере ложно. Те, кто составил себе подобное понятие, не утруждали себя изучением истории вашей. Еще в прошлом веке Россия стояла на краю погибели. Шведы владели Новгородом, а поляки Москвой. Но русские вновь отвоевали все эти земли, при этом у них не было ни одного министра, ни одного генерала иноземного. Размышляя об этих событиях, разве можно сказать, что столь важные предприятия могут быть задуманы и выполнены глупцами. Да и сколь я не общался с любым из сословий, хоть и самым подлым, видел рассудительность и здравый смысл, понимание и сметливость. Многие же, сюда приехавшие, не утруждались изучением даже языка русского. От того и презрение неосновательное к народу. А у русских недостатка в уме нет. Сильно в России мелкое дворянство, которое опасается тирании вельмож более, нежели власти государей. А не стало Императрицы, вельможи к власти рванулись. Да как собаки перегрызлись. Герцог Бирон, Принцесса Анна, Принц Антон Ульрих, граф Остерман, прыщ этот Гесенн-Гомбургский и наш фельдмаршал туда ж… А про гвардию, из дворян мелкопоместных состоящую, забыли. Дразнят только арестами. Да и надоели иноземцы русским, хуже редьки горькой. Так что жди, Веселовский. Что-то свершится скоро.

– Так ведь не все иноземцы плохи. Ну понятно, Принц Гессен-Гомбургский, люто его в армии ненавидели, сек солдат без удержу, беспричинно, но есть же генералы Кейт, Ласси, наконец. А вы-то? Сколь раз ранены? Разве не вместе мы на том же Перекопе были?

– Ласси и Кейт – они солдаты. И наравне со всей армией лямку тянут. И от пуль не прячутся. От того и любовь к ним в полках. Генералов этих при дворе не увидишь. Политика – не поле баталии. Без интересу им. А остальных сковырнут вскорости. Кто не спрячется аль выслужиться успеет. Только мне-то не простят службу в адъютантах Миниховых. Елизавета Петровна никогда не жаловала фельдмаршала.

– Елизавета Петровна?

– Да, Алеша. Цесаревна наша. Дщерь Петрова. Это ей надобно на троне российском сидеть, а не нынешним.

– Видывал я ее, – молвил задумчиво, – когда еще в корпусе кадетском учился. Веселая такая… и простая с виду.

– Она, она. Только мне от того проку мало. Уехать придется. Если худшее не случится. Так что, Алеша, может в последний раз видимся.

– А то, – встал, заходил нервно, – я абшид запрошу, ты отставку. Связи есть еще при дворе. Вытребуем.

– Зачем? – недоумевал все Алеша.

– А затем! – Манштейн остановился, вплотную придвинулся. В глаза заглянул пристально. – Мало ты претерпел за службу верную? За храбрость? За приказ фельдмаршала исполненный?

Веселовский в сторону взгляд отвел, молчал сосредоточенно.

Манштейн не успокаивался:

– В глушь сослали, жену потерял, ребенка, тестя. Мало тебе? – замолчал, дыша тяжело.

Алеша не отвечал, лишь голову опустил низко.

– Да такие шпаги, как наши, всегда в цене, – Манштейн наклонился к нему, почти на ухо зашептал прерывисто. – Вона, король прусский Фридрих давно на службу к себе приглашает. И чины повыше будут, и содержание достойное. Поедем?

– Я, господин полковник, – Веселовский голову резко поднял, что отшатнулся Манштейн, – не могу.

– Ну почему? Почему, Алеша?

– Не могу. Долг офицерский. Присяга. – По сторонам посмотрел. Подумал. – Отечество здесь мое. Матушка, – тряхнул кудрями, добавил уверенно, – не могу. Слуги мы государевы.

– Эх, Веселовский, – покачал головой Манштейн удрученно. – Ведь даже не ведаешь, что еще впереди ждать-то можешь.

– Чтоб не случилось, господин полковник, приемлю как должное. Отечество свое не выбирают.

– Да Отечество там, где нужны мы. А раз нужны, значит и ценимы будем. Нечто лучше терпеть несправедливость всю жизнь? – горячился Манштейн.

– «ПРЕТЕРПЕВШИЙ ЖЕ ДО КОНЦА – СПАСЕТСЯ!» – вдруг вспомнился Веселовскому отец Василий. А вслух молвил примиряющее:

– Да полно, господин полковник, не для меня это. От судьбы не спрячешься. Долг не позволяет и честь моя от нее прятаться. Что положено – вынести обязан.

– Эх, и упрямые же вы, русские, – Манштейн искренно огорчен был. Замолчал. Вина налил. – Давай, выпьем, что ль?

Долго сидели еще старые знакомцы. Только беседа не клеилась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю