Текст книги "Ловец ласточек (СИ)"

Автор книги: Александра Рябова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Ты про своих сестёр?

– И про них тоже. – Она подняла потухший взгляд, шмыгнула носом. – Извини. Заставляю тебя терпеть мои заморочки. В самом деле, я позвала тебя не для этого.

С улицы донёсся собачий лай. Лукия вздрогнула, повернулась к окну, прислушалась. Вздохнула.

– Кати дрессирует собак, похоже.

В этих словах звучала несвойственная ей грусть. Исполненная смирения. Обычно с такой интонацией говорят, когда сдаются. Неужели Лукия?..

– Я хотела рассказать тебе про аварию. Точнее, про то, что было после.

Внутри меня туго натянулась струна. Совсем не та, которую прежде задевал Юлиан. И я как никогда ясно ощутила: в этот раз она точно лопнет. Если не сейчас, то позже. А значит сопротивляться не было смысла. Я смолчала, сдавила внутренний крик. Только бы струна выдержала этот удар.

– Мне немного страшно, – продолжила Лукия. – Открываться кому-то… Думаю, ты понимаешь. Но тебе я правда хочу показать. Поэтому, пожалуйста…

Не договорив, она потянула узел платка. Из-под него посыпался блестящий песок. И не успела я вдохнуть, как перед глазами что-то ослепительно засверкало. Лукия терпеливо ждала. Моргая и щурясь, я наконец осознала, что видела.

Её волосы были цвета аметиста. Коротко и грубо остриженные, точно неумелой детской рукой. Они и сияли как аметист, преломляя и отражая золотистый свет ламп. Я не могла оторвать от них взгляд, не могла сдвинуться с места.

– Шокирующее зрелище, да? – Лукия набросила платок на голову, чтобы приглушить сияние. – Дикая магия сделала это со мной. Только она на такое способна.

– Это… завораживает.

Лукия помрачнела.

– Лишь до тех пор, пока ты не узнаешь, какой ценой это мне досталось. – Она обхватила себя за плечи, как будто замёрзла. – Первые несколько дней были невыносимы. Меня била лихорадка. Глаза жгло, и они болели так, словно в них впивались сотни крошечных осколков. Я думала, что умру от этой боли. Думала, что больше никогда не смогу видеть. А потом всё прекратилось. Я проснулась, дрожа от холода. По подушке были раскиданы янтарные локоны. Я не сразу поняла, что они мои.

Мне стало тяжело смотреть на неё. Но не смотреть казалось нечестным.

– Тогда это ничуть не напугало меня и не огорчило. Я узнала, что была единственной выжившей. Что лишилась родителей и брата. Вот так просто, в мгновение ока моя жизнь рухнула. Вместе с моими планами, желаниями, надеждами. Поначалу я ненавидела себя за то, что выжила, что так легко отделалась. Но потом ко мне пришло осознание: раз я жива, значит ещё не всё потеряно. Наверное, это и придало мне сил. – Лукия кашлянула и плотнее закуталась в шаль. – Пару месяцев спустя мои волосы снова стали расти. Но они были другими. Поменяли цвет и засверкали, точно кристаллы. Совсем как мои глаза.

Лукия надломила прядь подлиннее – легко, как переламывают сухие травинки или тонкие карамельные леденцы, – сжала пальцы, разжала, и из её ладони высыпалась мелкая блестящая пыль. Точно так же крошились иголки багряных елей, погибших из-за дикой магии.

– Видишь? Чем дальше от корней, тем более они ломкие. Мне уже никогда не отрастить их до прежней длины. Впрочем, их нельзя никому показывать.

– Но мне ты показала… Почему?

Вместо ответа Лукия зашлась кашлем, её плечи мелко дрожали. Услышав стук, она тяжело поднялась и отперла дверь. В комнату заглянул Бертран.

– Кто-то идёт?

– Нет. Я просто начал беспокоиться. Как ты?

– Устала немного, только и всего. Уже довольно поздно.

– Лукия, у тебя жар. И ты не сказала? Мы бы отменили встречу, зачем же так себя изводить?

– Всё в порядке, правда. Мы уже закончили. Проводи Марту, ладно? Я тут справлюсь.

Она не сдержалась и снова кашлянула. Бертран посмотрел косо, но промолчал. Перевёл взгляд на меня. Смутившись, я заторопилась покинуть комнату. Как могла я не заметить самочувствия Лукии? От стыда кровь прилила к щекам, и голова закружилась от того, что я резко сорвалась с места. Но как бы мне ни хотелось поскорее уйти, стоило переступить порог, как ждавший своего часа вопрос пересёк сознание. Я замерла в нерешительности.

– Можно спросить кое-что напоследок?

– Конечно, – улыбнулась Лукия.

– Ты знаешь что-нибудь про пропавших странников? В рыцарских документах они значатся как ушедшие по Приглашению, но в действительности… есть вероятность, что они никуда не уходили. Я подумала, тебе может быть что-то известно.

– Пропавшие… – Она взволновано переглянулась с Бертраном. – Да, кое-что мне…

– Оставим этот разговор на потом, – оборвал Бертран. – Лукии нужно отдыхать.

Пусть и слегка, но я расстроилась, что не получила ответ. Конечно, с моей стороны было бы грубо мучать Лукию дальше. Однако я не могла знать наверняка, когда мы встретимся в следующий раз. Отчего-то я боялась, что это случится нескоро.

– Лучше тебе бросить это, Марта, – сказал Бертран, пока мы шли коридорами дворца.

– Бросить что?

– Я понимаю твоё любопытство, но, для твоего же блага, перестань копать в этом направлении. Неужели Мария не говорила, что вас это не касается?

– И что, если говорила? По-твоему, махнуть рукой и забыть будет правильно?

– Неправильно. Конечно, это неправильно. Но если ты продолжишь сейчас, – Бертран вдруг наклонился к моему уху и шепнул: – станешь ещё одной пропавшей.

По телу пробежала дрожь. Слова застряли в горле вместе с воздухом.

– Извини. – Бертран коснулся моей спины и подтолкнул вперёд. – Но иначе ты бы ни за что не остановилась, верно?

Я не помнила, как села в машину и как вышла у ворот общежития. Как поднялась на третий этаж и открыла дверь своей комнаты. Помнила только, как лопнула струна. Как больно её грубые концы хлестнули меня изнутри. Из глаз брызнули слёзы, ноги подкосились.

Как же много я плакала последнее время.

В моё окно смотрело холодное тёмное небо. Под его пристальным взглядом мне было особенно одиноко. И пусть. Свернувшись клубочком, я сдерживала плач, только бы его никто не услышал. Вовсе не потому, что я не хотела делить с кем-то свои слёзы. Нет, потому что другим хватало своих забот.

Думали ли они так же? Значило ли это, что мы сами создали своё одиночество?

Ответа не было.

Были лишь горячие слёзы.

Воспоминание: Ливень

Тау не было на вышке. И на что я рассчитывала, придя сюда в такой ливень?

Ночь не принесла мне отдыха. Оставив шторы открытыми, я лежала в кровати и смотрела в тёмное пасмурное небо. Я не слушала голос, сколько бы он ни пытался привлечь моё внимание. Мысли мои были заняты мечтами. Своими, которых не существовало. И Тау.

Его мечта… Из уст кого-либо другого она прозвучала бы глупостью. Но мелодия его голоса, блеск его глаз превращали её в нечто волшебное и прекрасное, достойное героя сказки или мифа. Я вспоминала, что говорил Тау, слово в слово, и златокрылая ласточка оживала передо мной, кружила в ночном небе, высоко, как будто желая отогнать приближающийся дождь. Я могла бы зарисовать её, но не стала. Всё равно она бы получилась неправильной, ненастоящей. Пускай сначала Тау встретится со своей ласточкой. Потом он расскажет мне о ней, расскажет то, чего я бы никогда не увидела сама. И я буду слушать не отрываясь, запоминая каждую незначительную деталь, чтобы после перенести их на бумагу. Только тогда нарисованная мной золотая ласточка будет отдалённо напоминать себя настоящую.

В этих грёзах я провела всю ночь. И всё утро, которое ничем не отличалось от ночи. А когда наступил полдень, сердце моё забилось так быстро, что я подскочила в кровати. Марта, дремавшая на столе, вздрогнула и уставилась на меня круглыми глазами. Я приложила ладонь к груди, не веря самой себе. Непреодолимое желание пульсировало под пальцами. Моё желание.

Наспех приведя себя в порядок, я выбежала из дома.

Дождь не остановил меня. Хотя лило с такой силой, что зонт едва ли защищал голову и плечи. Джинсы неприятно липли к коленям. Вниз по улицам текли бурные потоки воды, и хватило оступиться лишь раз, чтобы ноги промокли насквозь.

До последнего я надеялась увидеть на вышке Тау. Но он не появился, даже когда я шагнула на крытую площадку и протёрла залитые дождём глаза. И правда, кто бы додумался в такую непогоду наблюдать за птицами?

– Дура. Какая же ты дура.

Зонт выскользнул из руки и стукнулся об пол. Стало холодно. Я плотнее запахнула куртку и тут обнаружила висящий на шее бинокль. Казалось, он возник из воздуха, потому что, как ни силилась, я не смогла вспомнить, чтобы брала его из дома.

Луг размыло дождём. Он стал похож на полотно импрессиониста: крупные штрихи и линии, цветные пятна, что складываются в картину, только если смотришь на них издалека. Эта картина заставляла тосковать по дому. Тому дому, в который я больше никогда не вернусь. Который почему-то стёрся из памяти, но остался в сердце смутным ощущением. Таким же смутным, как этот дождливый луг.

Я накинула капюшон и повесила бинокль поверх куртки. Один шаг – и дождь поглотил меня. Он был повсюду, он окружал со всех сторон, и я тонула в нём, точно в озере, тонула в высокой траве, в земле, что хлюпала под ногами. Бинокль покачивался и ударял в живот, окуляры наполнились водой. Волосы липли к лицу, и капли скатывались по щекам к подбородку, падали за шиворот. Я промокла до нитки. Но так и не увидела ни одной птицы.

– Эн!

Я обернулась. Он бежал ко мне через луг, легко, как будто ни трава, ни дождь не мешали ему. Без зонта, с непокрытой головой.

– Совсем с ума сошла? Ливень, а ты тут!..

Он схватил меня за руку, но я не почувствовала его прикосновения.

– Быстро под крышу! Ты же простудишься.

– Но как же ласточка?

Остановившись, Тау непонимающе посмотрел на меня. Я не знала, рассержен ли он или расстроен.

– Какая ещё к чёрту ласточка?

– Золотая. Которую ты ищешь.

Его ответ исчез в шуме дождя. Всё исчезло. Остался только всепоглощающий ливень.

Я очнулась уже на вышке. Стояла на площадке, слушая и наблюдая, как с меня стекает вода. С Тау не упало ни капли, дождь обошёл его стороной.

В носу зачесалось, и я громко чихнула.

– Ну вот, так и знал, что простудишься. Тебе бы поскорее домой.

– Всё нормально, – отозвалась я. Закоченевшие пальцы болели, меня трясло, и потому тяжело было устоять на ногах. Я прислонилась к деревянной опоре, обхватила себя руками.

– Зачем ты здесь?

Тау злился. Злился на меня. Глаза защипало, и я опустила голову.

– Могу спросить у тебя то же самое.

– Зачем?

Теперь в его голосе звучала горесть. Я испугалась и вдруг затараторила:

– Из-за ласточки, про которую ты рассказывал. Эта твоя мечта, она потрясающая, она так меня впечатлила, что я не спала всю ночь, а утром решила, что должна непременно помочь тебе, понимаешь? Я хочу, чтобы ты обязательно нашёл эту ласточку, хочу помочь тебе исполнить мечту. Это моё желание. Моя мечта. Я наконец-то нашла её.

– Глупость…

Он произнёс это так тихо, что я едва расслышала. Тау шагнул ко мне, потянулся к моему лицу.

– Эн, это же ужасная глупость, – выпалил он, посмотрев мне в глаза. Щёки согрелись не то от его тёплых ладоней, не то от смущения. – Ты не должна мечтать о том, чтобы исполнить мою мечту. Это неправильно. Чёрт, да ты и не должна делать то же, что делаю я. Таскаться с дурацким биноклем и высматривать птиц – не нужно, если ты этого не хочешь.

– А если я хочу?

– Ты в этом уверена, на все сто? Тебе это может казаться. Ты можешь принимать за желание другие чувства. Нехорошо вот так отчаянно браться за какое-то дело. Тем более, если это чужая мечта.

Что-то трескалось и осыпалось. Словно сам мир трещал по швам.

– Не нужно проживать мою жизнь. У тебя есть собственная. И мечта тоже. Так что бросай эту чушь, ладно? Пообещай, что бросишь.

Я кивнула, не видя ничего перед собой. Дрожь унялась. Снова остался только ливень.

Он был повсюду.

Снаружи и внутри.

Спой для меня

У тебя собственная жизнь, сказал Тау. Очевидная истина. Потому я никак не могла понять, что он имел в виду. Что так взволновало его?

Почему о чём-то можно мечтать, а о чём-то – нет? Что вообще такое мечта?

Как ни странно, эти бесплодные размышления отвлекали меня от повседневных тревог. Дома никто не ждал моего возвращения с работы, и я тоже никого не ждала по вечерам. Вернее, отучила себя ждать. Было грустно, но со временем это чувство притупилось, заместилось чем-то другим. По утрам на плите привычно свистел закипающий чайник, но никто не оставлял мне завтрак, который бы сохранял тепло к моему пробуждению. Я приспособилась готовить завтраки сама и вскоре даже стала получать от этого удовольствие.

В агентство я ездила вместе с Киром и Петером, и вместе же мы возвращались в общежитие. Вместе ужинали и пили вечерний чай, зачастую вместе проводили выходные. И хотя личные переживания мы упрямо держали в себе, мне было спокойно в их компании. Прошлое не дышало в затылок, а будущее не пугало, как раньше. Не сговариваясь, мы отложили проблемы в долгий ящик, и жизнь замедлилась. Практически остановилась. И если ещё недавно стагнация угнетала меня, то теперь я могла вдохнуть полной грудью. Спешить было некуда.

– Вот вы мечтаете о чём-нибудь? – спросила я однажды за чаем.

Петер дёрнул головой, взгляд его забегал из угла в угол, чашка закрутилась в ладонях. Мы сидели в комнате Кира, и разговор тёк неторопливо, вяло, как это случалось под конец недели, когда каждого больше занимали собственные мысли. Я и Петер разместились за столом, а сам Кир – на полу, прислонившись к кровати. Стульев хватало на всех, и на голом линолеуме было холодно, но уговаривать Кира не имело смысла. Он был не в настроении в тот вечер. Как и многие вечера до этого.

– Ты в детство впала или что? – раздражённо отозвался он. – Ещё дурацкие вопросы будут?

– Просто решила поинтересоваться, – стушевалась я.

– Кир, зачем же грубить? – нахмурился Петер. – Мы так хорошо сидели.

– Хорошо? А кто первым занервничал? Нечего тут.

Петер смущённо опустил глаза, и Кир спохватился:

– Извини, не хотел так резко…

– Нет, это я начала. Простите.

Мы пристыженно смолкли. В тишине раздавалось мягкое тиканье часов, и казалось, можно было услышать биение сердец друг друга.

Шумно выдохнув, Кир поднялся с пола.

– Боже. Ну и жалкое же зрелище мы представляем. Попили чаю, называется. – Он снова выдохнул и потёр виски. – Мечты, да? К чему вдруг ты об этом спросила?

К чему. Я и сама хотела бы знать, почему эти мысли так настойчиво преследовали меня. Почему именно они наполняли мои бессонные ночи и минуты бездельного одиночества. Задавая вопросы, я надеялась хотя бы ненадолго снять этот груз со своих плеч.

– Просто так. Недавно я пыталась вспомнить какую-нибудь свою мечту, но ничего не вспомнила. Может, у меня и вовсе нет мечты.

– Разве это плохо? – сказал Петер. – Я бы с радостью больше ни о чём не мечтал.

– Шутишь?

Он открыл было рот, чтобы ответить, но замялся, отвёл взгляд и неловко поёжился.

– Нет. Ни одна моя мечта всё равно не исполнилась.

– Обычное дело, – холодно произнёс Кир. – Навоображаешь себе не пойми чего, а потом…

Он осёкся. Шагнул от нас, встал спиной, будто бы рассматривал что-то на стене.

– Но как же все те счастливые люди со сбывшимися мечтами? – Петер склонил голову набок. – Если бы мечты всегда сбывались, наверное, каждый был бы счастлив.

Возникла пауза. Кир медленно развернулся. На его лице застыло недоумение, словно он не мог поверить тому, что слышит.

– Что ты несёшь? – пробормотал он, подавив нервный смешок. – Петер, и как только тебе удаётся быть таким… Твоя наивность однажды доведёт меня.

– Чего ты? – всполошился Петер. – Я же не сказал ничего такого.

– Ничего такого… Конечно, ты ведь и в жизни ничего не понимаешь. Думаешь, люди просто так говорят: «Бойся своих желаний»? Думаешь, это так легко – взять и исполнить чью-то мечту? Многие вещи попросту невозможны. Мечтаешь о чём-то годами, тешишь себя, может, только ради этого и живёшь, и что в итоге? Всё было зря. Всё было бессмысленно с самого начала. И как после такого я должен продолжать…

Звон. Кир вздрогнул. Трясущейся рукой Петер задел чашку, и она разбилась об пол. Остатки чая растеклись лужей.

– Извини, я сейчас всё уберу, – засуетился Петер.

– Уйдите уже.

– Кир, подожди… – хотела успокоить его я, но он не позволил.

– Мне повторить? Уходите. Я устал, у меня болит голова. Это моя комната, а вы всё никак не уйдёте. Могу я наконец побыть один?

Схватив растерявшегося Петера за локоть, я вытянула его в коридор. Сердце громко стучало в ушах, щёки горели. Меня захлестнул стыд. Стыд от бессилия, от безучастности, от слепоты к чужим чувствам.

Петер печально смотрел на закрывшуюся за нами дверь. Я тронула его за плечо:

– Ты только не принимай это на свой счёт, ладно?

– Но, – грусть плескалась в его серых глазах, – когда такое происходит, обычно виноват я.

– Сейчас никто не виноват.

– Правда? Ты правда так считаешь?

У меня защемило в груди от того, с каким облегчением он выдохнул после моего кивка. Не решаясь разойтись, отчасти потому что боялись остаться наедине с самими собой, мы ещё недолго постояли в коридоре. Молча, словно случайно встретившиеся далёкие знакомые.

Когда тишина стала невыносимой, мы пожелали друг другу спокойной ночи и скрылись за дверьми своих комнат.

От Лукии ничего не было слышно. Не то чтобы я ждала от неё новостей, но затянувшееся затишье слегка меня беспокоило. Близился ноябрь.

Одним особенно холодным вечером ко мне постучали. Недовольная комендантша, скрестив руки на груди, заявила, что мне звонят, и повела меня на первый этаж, в свой закуток, где на столе стояло несколько телефонов. Не прекращая ворчать, она куда-то ушла, наверное, чтобы не мешать моему разговору. Я подняла со стола трубку.

Голос на том конце был слабым и хриплым, но его тонкий, пусть и приглушённый, звон, напоминавший колокольчик, ни с чем нельзя было спутать. Лукия не знала номера моей комнаты, потому позвонила на общий телефон. Удивительно, что она не воспользовалась своим положением, чтобы приструнить комендантшу.

– Не волнуйся. Я скоро поправлюсь. И тогда мы обязательно встретимся.

Слушая её короткие фразы, прерываемые кашлем, я хотела как можно быстрее закончить разговор. Лишь бы Лукия отдыхала и не тратила силы попусту. Почему она так напрягалась из-за меня? Ничто не мешало ей попросить Бертрана позвонить мне или даже приехать. И всё же она сделала всё сама, словно так было должно.

Но уверенность в её голосе успокоила меня. Я знала, мне не устоять перед Лукией. Как перед капризами младшей сестры, которой у меня никогда не было.

– Буду с нетерпением ждать нашей встречи, – улыбнулась я в трубку.

Впервые за долгое время мне поступила пара заказов. Первый пришёл из Главного ботанического сада Тьярны, просьба помочь в сохранении одного из редких видов папоротников, внезапно поражённого болезнью. Как выразился сотрудник сада, болезнь похожа на ржавчину, но точно ею не является, а самое страшное – ничем не выводится. Меня это, впрочем, едва ли волновало. Ярко-оранжевый крап, разукрасивший резные листья папоротника, исчез наутро после моего визита.

Второй заказ был от отца-одиночки. Его восьмилетняя дочь, вдохновившись увлечением подруги, принесла домой пучок фиалковых листьев для разведения и уже уставила горшками все подоконники в квартире. Всё шло хорошо, пока девочка не уехала в Мирлтаун, погостить у бабушки с дедушкой. И даже такие неприхотливые цветы, как фиалки, начали вянуть в неумелых отцовских руках.

– Она расстроится. Она очень любит фиалки, – говорил он, понурив голову.

Я испытывала смешанные чувства. Конечно, мне было жаль отца, он держал маленький художественный магазин, почти не приносивший денег, рисовал нехитрые акварельки на заказ и по выходным подрабатывал в фотоателье, жертвуя то немногое время, что мог проводить с дочерью. С другой стороны, при первой же встрече мне захотелось сбежать. Казавшееся иррациональным, это желание имело под собой прочную основу: он напоминал мне Юлиана. И при каждом взгляде в его такие же песочные глаза сердце моё ныло.

Наспех разобравшись с фиалками, я покинула их скромную квартиру. Она тоже, несмотря на множество отличий, слишком походила на тот, когда-то бывший для меня уютным и родным дом, из которого я с таким трудом вырвалась.

Встревоженные воспоминания ещё долго терзали меня. Так долго, что субботним вечером я вышла под тёмное небо, на обжигающе ледяной ветер, одевшись слишком легко, и побрела по полупустым улицам. Мне было всё равно, куда идти, лишь бы подальше от чужих глаз. Лишь бы не слышать собственных мыслей. Щёки щипало и уши болели от холода, но именно это помогло мне отвлечься, почувствовать себя здесь и сейчас. Голова опустела. Пока вдруг за очередным поворотом мой взгляд не выхватил в ряду однообразных магазинчиков витрину художественной лавки. Я замерла на месте. Поёжилась от налетевшего порыва. Мне не мешало согреться.

Тихо звякнул колокольчик, лицо обдало тёплым, сухим воздухом, пахнущим бумагой и красками.

– Добро пожаловать! – раздалось из-за кассы.

Мир за порогом лавки предстал передо мной до того ясным и отчётливым, до того настоящим, что казалось, по другую сторону двери вовсе ничего не существовало. Были только стройные ряды тюбиков и флаконов, стопки бумаги и веера кистей. Такие знакомые, что грудь изнутри окатывало горьковато-сладкой волной. Я медленно шла вдоль стеллажей, прикасаясь ко всему, до чего могла дотянуться. Цвета калейдоскопом плясали в глазах, запахи кружили голову.

Чтобы получше разглядеть верхние полки, я сделала два шага назад и столкнулась с кем-то. Мгновенно наваждение растворилось, выбросив меня в реальность.

– Госпожа странница?

Я развернулась: передо мной стоял отец девочки, что разводила фиалки. Он смотрел с восхищением.

– Это правда вы? Простите, пожалуйста, я забыл ваше имя. – Голос его чуть заметно дрожал от волнения. Он поджал губы, пряча улыбку. – Спасибо вам огромное ещё раз. Моя дочурка будет так рада увидеть фиалки цветущими. И спасибо, что посетили мой магазин, госпожа странница. Это большая честь для меня. Если вам нужна помощь, я счастлив быть к вашим услугам.

Меня тронула его искренность, и теперь уходить, ничего не купив, было бы невежливо. Смущённая и растерянная, я обвела взглядом стеллажи.

– Тогда… покажете цветные карандаши?

Больше мне не хотелось ни убежать, ни спрятаться. Он взахлёб рассказывал про достоинства карандашей разных марок и, принеся чистый лист, восторженно отмечал особенности плотности и текстуры выходивших из-под моей руки штрихов. Он больше не напоминал мне Юлиана. Нет, блеск в его глазах был совсем таким же, как у Тау, когда тот говорил о птицах. И хотя я почти сразу решила, какие карандаши возьму, я позволила ему рассказать всё в мельчайших деталях. Улыбка не сходила с его губ.

Я возвращалась домой, неся греющий руки бумажный свёрток, и думала о том, что скоро начнутся снегопады. Мои мысли не метались, как обычно, в поисках предмета для рисования. Ещё не купив карандаши и бумагу, я знала, кого нарисую первым.

Где-то в агентстве хранилось наше общее фото, которое можно было взять за ориентир. Но я не собиралась ждать до понедельника. К тому же, мне хотелось нарисовать Лайонела по памяти. Так, чтобы его внешность, насколько бы далека она ни оказалась от действительности, отражала мои чувства к нему. А может, и чувства всех нас.

Положив перед собой золотую заколку, я сосредоточилась. Закрыла глаза и представила Лайонела. В нашу первую встречу, в день прощальной вечеринки. Он оживал в моём сознании, вырастал и наливался красками, словно распускающийся бутон. Ярко-красный и пышный, как амариллис. Его образ источал золотистый свет, чистый и тёплый, и казалось, я видела это сияние ещё вчера, но почему-то боль, которой оно отдавалось, была застарелой и царапала, точно затупившийся нож. С такой же болью Лайонел смотрел на меня тогда, прощаясь.

Я просидела над портретом полночи и, закончив, убрала его поглубже в ящик стола вместе с заколкой.

Франтишка всё меньше и меньше времени проводила в агентстве. Она стала позже приходить, говоря, что её задерживают в садике, а потом и домой начала уезжать раньше, ссылаясь на усталость. Обеды, что она готовила, становились проще и чаще повторялись. В гостиной скопилась пыль, полы в прихожей были усеяны следами от уличной обуви. Я взяла на себя мытьё посуды и поддержание чистоты на кухне. Никто не задавал вопросов и не выказывал беспокойства, потому что Франтишка оставалась такой же бодрой и улыбчивой, какой была всегда. Словно бы она почувствовала себя лучше после того случая с анонимным письмом.

И вот, одним пасмурным ноябрьским днём, Франтишка не пришла.

Какое-то время мы ждали. Потом сходили в магазин, и Кир приготовил еду. Я подумала, что уже давно так вкусно не обедала.

– Не в обиду Фани, но может, ты всегда будешь готовить, Кир? – сказал Петер.

– Тебе недостаточно того, что я делаю дома?

– Дома ты обычно кормишь нас полуфабрикатами.

– Какая разница, что есть? И вообще, я ненавижу готовить.

– Тогда нечестно, что у тебя это так хорошо получается, – надул губы Петер. – Я бы хотел научиться, но мне совсем не даётся.

Он спрятал руки под столом, точно стеснялся их.

Я собрала грязную посуду, Кир поставил вариться кофе. Франтишка так и не появилась. Я не могла вспомнить, когда последний раз снимала её чашку с полки. Стало тревожно.

Допив кофе, мы молча сидели на кухне втроём. Кир то и дело поглядывал на часы, Петер всматривался в окно, вертел головой, чтобы видеть то один, то другой конец улицы. Рисуя пальцами фигуры на поверхности стола, я пыталась отвлечься, но напряжение росло внутри, подбираясь к горлу. Я поднялась, расставила ровнее свободные стулья, вымыла посуду и плиту, подмела пол. Стоило остановиться хоть на секунду, как под рёбрами начинало жечь.

Из прихожей донёсся стук каблуков, и в двери показалась Мария. Вид у неё был мрачный.

– С Франтишкой что-то случилось.

Сердце моё упало, и, чтобы не свалиться вслед за ним, я схватилась за край стола. В глазах потемнело.

– Что ты узнала? – спросил Кир с лёгкой дрожью в голосе.

– Она уже две недели как не работает в детском саду. Я звонила ей домой, но она не отвечает. Кто-то должен к ней съездить. Будет лучше, если это сделаешь ты, Марта.

Я пришла в чувства и посмотрела на Марию. Мольба, читавшаяся в её холодном взгляде, напугала меня. Но ещё страшнее было от того, с чем мне предстояло бы столкнуться.

– Хорошо, – выдавила я. – Только возьму кое-что из дома.

К Франтишке я поехала сама. Трамвай приятно потряхивало, и эмоции унимались, позволяя мне мыслить более трезво. У меня не было плана действий. По правде, я не имела ни малейшего понятия, что делать. Мама сказала бы: «Ты разберёшься на месте». Но я сомневалась как в своей интуиции, так и в том, справлюсь ли вообще. Что бы меня ни ожидало, морально я не была готова.

В тот единственный раз, когда Франтишка пригласила меня к себе, мы испекли торт Юлиану на день рождения. Как же сильно всё изменилось за каких-то пару месяцев. Я шла мимо жавшихся друг к другу домов, высматривая номерные таблички, чуть бликующие в ярком свете фонарей. На домофоне нужного подъезда среди прочих значилась фамилия Франтишки. Ответа долго не было. Спустя минуту я заподозрила, что её могло не быть дома, но продолжила стоять под дверью, потому что всё равно не знала, где ещё искать. Вдруг гудки прервались.

– Да? – тихо прохрустел динамик.

– Фани, это я, Марта. Я… мы… У тебя всё хорошо? Ты не предупреждала, что берёшь сегодня выходной.

Динамик хрустел, но Франтишка ничего не говорила.

– Я могу зайти? Мы с тобой давно не виделись вне работы, не болтали о том о сём.

Домофон замолк. С щелчком дверь открылась, и я, сглотнув, ступила внутрь.

Она стояла на лестничной площадке. Свет, скроенный в прямоугольник окном между этажами, падал ей на ноги и резкой границей пересекал живот. Лицо оставалось в тени.

– Марта! – в её голосе слышалась улыбка. – Вот это сюрприз! Заходи скорей.

В квартире было сумрачно и прохладно. Не заперев за мной дверь, Франтишка засеменила по коридору и скрылась за поворотом. Судя по звукам, она суматошно приводила в порядок кухню. Комнаты были тёмными, однако, проходя мимо спальни, я смогла разглядеть смятую постель и разбросанные по полу вещи.

– Я, конечно, не ждала гостей сегодня, но сейчас что-нибудь сообразим. Ты голодная? Ничего готового у меня нет, и продуктов что-то тоже мало. Ох, как не вовремя всё покончалось, ха-ха!

Она металась туда-сюда, начинала делать одно и, бросив, тут же бралась за другое. Сполоснула пару стаканов из груды грязной посуды, смахнула крошки со стола, где он не был заставлен чем ни попадя, хлопнула дверцей шкафчика, едва ли посмотрев, что в нём лежало. Я замерла на пороге, наблюдая её хаотичные движения. Нечёсаные волосы, заношенная домашняя одежда.

– У тебя точно всё хорошо?

– Да, да. С чего это ты распереживалась? Потому что я работу пропустила? Это я так, почувствовала себя нехорошо, подумала, что заболела, но – ложная тревога, как видишь. А предупредить, да, в самом деле забыла, отвлеклась на что-то, наверное, а потом…

– Ты не говорила, что уволилась из садика.

– Ах, это, – её голос дрогнул. – Да-а, я решила взять перерыв, ну, небольшой, может, вернусь ещё или другое место найду, но пока хочется чуток отдохнуть от всего этого. Ты не подумай, я люблю детей, но порой, уф, они просто невозможно утомляют.

– Фани.

Всё это время она избегала смотреть на меня, а теперь, остановившись, повернулась спиной. Её руки казались тоньше, и тело целиком – совсем крошечным на фоне просторной кухни. Эмоции теснились в груди, толкаясь и просясь наружу, но я смогла произнести лишь:

– Что с тобой происходит?

– Ничего. – Франтишка обернулась, наконец открывая своё лицо, бледное, с тёмным кругами под глазами. – Просто устала немного.

Она улыбалась, но из последних сил держалась на ногах. Я подбежала, обхватила её за плечи и усадила на диван. Она не сопротивлялась и не издала ни звука.

– Отдыхай, я сделаю тебе чаю.

Кухня как будто увеличилась в размерах, и теперь уже я судорожно металась по ней, пытаясь отыскать, где что лежит. А Франтишка так и сидела, тихо-тихо, словно её не было вовсе. Блёклая тень самой себя.

Она не шелохнулась, когда я поставила перед ней чашку. Не обратила на неё ни малейшего внимания. Опустившись на диван рядом, я терпеливо выжидала. Волосы падали Франтишке на лоб, заслоняли глаза, но я видела её сжатые, чуть подрагивающие губы.

Чай остывал, а мы всё молчали. Без движения мне стало холодно, коленки затряслись, но это не согрело меня и не помогло снять накопившееся напряжение. В окно застучал дождь. Тишина наполнилась убаюкивающим шелестом. Франтишка протянула руку, взяла чашку, сделала глоток. И вдруг всхлипнула. Ещё раз и ещё. Склонив голову, она заскулила. Слёзы струились по её щекам, капали с кончика носа и растворялись в чае. Я осторожно забрала чашку из её ладоней, и тогда она закрыла ими лицо. Дождь усиливался.