Текст книги "Селеста, бедная Селеста..."
Автор книги: Александра Матвеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
– Аль, ты не сердишься на меня?
– За то, что украл у меня подружку? Век не прощу! Как я без нее?
– Я не об этом...
– А о чем?
– Ты не сердишься, что я пригласил Истомина?
– Это твоя свадьба. Ты волен приглашать кого хочешь.
– Не надо так. Я хочу, чтоб тебе понравилось.
– Мне нравится.
– Правда?
– Правда.
– Пойди, скажи Людмиле, что не сердишься.
– А кто это – Людмила?
– Моя жена. Не могу же я солидную замужнюю даму Людкой звать.
– Не можешь.
– Пойди, скажи моей жене...
– Зачем?
– Затем, что она кричит на меня. Алька, говорит, моя единственная подруга, она на моей свадьбе должна быть так же счастлива, как я. А ты – это уже про меня... Ну, это личное.
– А все-таки?
– Свадьба в спешке из-за контракта, по традиционному маршруту новобрачных всех времен проехать из-за дождя не удалось – кто виноват? Правильно, я – плохо соображаю, ничего не просчитал, о Людкином счастье не думаю. К бабушке заезжали, я ей руку не поцеловал – плохо воспитан, Людку не люблю. Велела звать Людмилой – ошибся, сказал «Людка» – жену не уважаю. В бабкином подъезде старухи веревку натянули. Я им, как водится, бутылку. А надо было две. Зудит – подумают, мы жадные. Да пусть думают, мне что, с ними жить?
– Бабушке жить, – вмешалась Людка. В своем дивном платье она павой подплыла к нам и засияла улыбкой в ответ на восторженный взгляд мужа. – Будут говорить, зять жадный!
– Пусть говорят, – хохотнул Виталий. – Взаймы просить не будут. – И обернувшись ко мне: – Помыслить не мог, что из милой невесты вылупится такая мегера. Два часа жена, а уже всю плешь проела.
И он прижал к себе довольную жену. А она даже слова не сказала, что рука мужа мнет платье, просто ласково переложила руку повыше и оправила юбку. Я только головой покачала.
Примчалась возбужденная Светочка с истошным криком:
– Скорее, скорее, там уже гости в очередь встали, подарки давать!
Глазам предстала самая необычная очередь, какую можно себе вообразить. Сияющие улыбками и драгоценностями разодетые женщины, сдержанно улыбающиеся, приятно взволнованные мужчины в своих лучших костюмах. И цветы, цветы, цветы...
При виде новобрачных гости разразились овациями и приветственными криками и задвигались, выравнивая фланги.
Мне вставать в очередь незачем. Мои подарки уже вручены. Я полюбовалась розовыми жемчужинками в ушках невесты. И у меня есть такие же сережки. Я купила их с первых заработанных денег. Людка влюбилась в них сразу и бешено мне завидовала. Я еще тогда решила подарить ей такие сережки на свадьбу или двадцатипятилетие – что произойдет раньше. Серьги почти четыре года ждали своего часа в заветном местечке в моем шкафу.
Сегодня Людка взвизгнула от счастья, обмусолила мне все лицо и тут же вставила вожделенную драгоценность в уши.
Виталька тоже получил вещь, на которую облизывался долгие годы. Прижизненно изданный томик Пушкина. Книжку мне подарил дядя Сережа. Привез откуда-то из Тмутаракани, куда ездил в командировку.
Молодые приступают к важнейшей составляющей каждой свадьбы – получению подарков, а я отхожу в сторонку. Кажется, я погорячилась с этими серенькими туфельками. Отвалила за них бешеные бабки, а теперь ног не чувствую из-за высоченных каблуков. Хорошо бы присесть, да некуда. Все стулья сгруппированы вокруг стола. Стол настолько хорош и притягателен, что я стараюсь не смотреть в его сторону во избежание острого приступа голода.
Скоро ли кончится это дароприношение? Обвожу глазами череду гостей и с трудом сохраняю равновесие. Взгляд черных глаз, как удар под дых, ни вздохнуть, ни охнуть. Ну, ты что? Знала, что увидишь его, ждала этого и не подготовилась.
Мне удалось усовестить себя, и я почти достойно вернула Лешке его легкий кивок и перевела глаза на стоящего рядом Борьку. Борька встретил мой взгляд широкой улыбкой и получил в ответ такую же. Куда бы еще посмотреть, чтобы не пялиться на Лешку?
На помощь приходит Коля. Он бесцеремонно сдергивает с моего плеча тонкий ремешок сумочки и, щелкнув замком, лезет в нее. Я не одергиваю мародера, в моей сумке Коля хранит свой подарок молодым. Выудив коробочку, Коля сует мне в руки ненужную больше сумку и испаряется.
Мои глаза возвращаются к тому месту, где видели Лешку, и разочарованно щурятся. Нет Лешки. Сердце сжимает тоска. Я начинаю крутить головой в поисках любимого. Взгляд натыкается на подманивающую меня Светку Гвоздеву. Я послушно следую за ее рукой.
Гости рассаживаются по ранжиру, и свадебный пир начинается. Я, в качестве подружки невесты, сижу между женихом и его отцом. Лешка среди молодежи на нижнем конце стола.
В качестве тамады (двух) экономный Виталька использует Юрика и Борьку. Когда мы обсуждали данный факт с девчонками, Зойка отметила, что молодой скуповат, раз не пригласил платного распорядителя. Я злорадно промолчала, хотя знала, что дело не в скупости. Пару месяцев назад мы вместе были на свадьбе. Женился парень с нашего потока. Так вот там платный тамада так всех заколебал, что Виталька даже обсуждать вопрос о приглашении артиста филармонии отказался. Но Зое-то об этом знать зачем? Чем завидовать Людкиному счастью и, не дай Бог, сглазить ее, пусть лучше сочувствует подружке.
Юрик и Борик то вместе, то поочередно лихо ведут свадьбу по какому-то им одним ведомому пути. Получается у них замечательно. Гости ни на минуту не остаются без дела. То тосты, то игры, то лотереи... А уж песни под караоке, а уж танцы на бис... А уж поцелуи под громогласный счет присутствующих... Кто только не целовался: жених с невестой, родители друг с другом и крест-накрест, бабушки-дедушки, дяди-тети между собой и как попало, а неутомимые мальчишки выдумывали все новые комбинации.
Я плохо осознавала происходящее и участвовала в развлечениях формально, занятая одним непосильным делом – отводить глаза от спокойного Лешкиного лица.
Мне почти удавалось справиться с собой, но, когда мои глаза выходили из повиновения, я видела, что Лешка неплохо проводит время: пьет, ест, пересмеивается с соседями. Вообще на молодежном конце стола свадьба разыгрывалась значительно динамичнее и веселее, чем на нашем парадном.
В какой-то момент жующие головы дружно, как одна, повернулись в сторону входа. Я машинально повернула свою туда же и увидела Катю. Она стояла в арке, и на ней красовалось умопомрачительное платье. Она прижимала к груди огромный роскошный букет и поверх лилий смотрела на нас.
Юрик, в этот момент приплясывающий перед столом (Борька слился с гостями, выпивая и закусывая), бросился к Катьке и, взяв за руку, подвел к вставшим навстречу молодым. Я смотрела, как обычно смотрю американское кино, без волнения и интереса.
Катя бережно отвела фату от Людкиного лица и расцеловала невесту в обе щеки. Людка приняла букет и довольно большой плоский сверток в обыкновенный оберточной бумаге. Катя обернулась к Виталику, помедлила, поцеловала его и взяла из его рук бокал с шампанским.
– Прошу простить за вторжение. Я час назад приехала из командировки, домашние сказали мне о свадьбе, и вот я здесь. Так что я гость незваный.
– Но желанный, – вставил находчивый Виталий.
– Да-да, – полезла обниматься Людка. – Мы обязательно бы пригласили тебя, если бы ты была в Москве.
Катька снисходительно перенесла поцелуи и уверения и снова заговорила, обращаясь к застолице и переводя глаза с одного лица на другое:
– Когда-то мы с Людмилкой были близкими подружками. Потом жизнь нас развела. Но я сохранила в душе добрые воспоминания и теплое чувство к подруге детства. – Теперь Катя ласково смотрела на Людку. – Я желаю Люде и ее избраннику, – взгляд переместился на Виталия и снова вернулся к лицу его жены, – большого счастья, веры друг в друга и уверенности в нерушимости брачных клятв. Пусть ваша жизнь будет долгой и счастливой и вы навсегда останетесь друг для друга единственными.
Катя чокнулась с молодоженами, потом резко повернулась и протянула бокал ко мне. Она смотрела мне прямо в глаза. Я растерялась и не сразу сообразила, что нужно делать. С трудом оторвавшись от требовательного взора, я взглянула на стоящий перед моей тарелкой полупустой бокал. Катя терпеливо ждала, пока мои непослушные пальцы обхватят тонкую ножку.
Я заставила себя поднять бокал и глаза и взглянуть на Катю. Она непонятно улыбнулась одними губами и звонко произнесла:
– За мою подругу и сестру!
Гости ответили радостным ревом и звоном бокалов, и Юрик уволок Катьку куда-то в центр стола. Я залпом выпила вино и наконец-то почувствовала себя пьяной. Стало весело и легко. И наплевать на Катькины глупые намеки, никто-никто, ни один человек за этим столом, не догадывается о нашем родстве.
Объявили танцы. Первый вальс супругов. Людка прелестна, Виталька вполне пристоен. Танец свидетелей. Севка оторвался от Лелика, с которой, пока не встали из-за стола, был разлучен в силу своего высокого положения при женихе, вывел меня в центр зала. Севка танцор никакой, зато бабник жуткий. Не упустил возможности меня потискать. Спасибо, ноги не отдавил.
Так, теперь очередь родителей. Коля повел меня к столу выпить с ним. За столом усталые молодожены кормят друг друга салатом. Радостно хватили с нами по глоточку и поделились закуской. Мы с Колей вознамерились потанцевать, но тут подошла Катька:
– Ребята, так все замечательно, жалко уходить, но надо. Я домой всего на сутки. Сегодня, кровь из носу, надо сделать несколько звонков.
Виталик и Людка, причитая, прощались с Катькой. Ну прям она им самый дорогой гость! К целованию присоединилось множество народу. Катька, невозмутимо улыбаясь, переходила из объятий в объятия. Поравнявшись со мной, отстранила тянущиеся к ней руки и обняла меня за талию:
– Проводи меня.
Мы вышли в холл. Катя остановилась, задумчиво посмотрела на меня. Я тоже смотрела на нее. Она изменилась. Очень изменилась. Исчезло выражение капризного недовольства, появились тоненькие морщинки между прямых бровей, следы напряженного раздумья. Она стала еще больше похожа на мое отражение в зеркале. Интересно, многие это замечают?
– Аленька, нам надо поговорить. Я вернусь в конце следующей недели и позвоню. Ладно?
Я кивнула, не уверенная, ладно ли? Катька помедлила мгновение, вглядываясь в меня, и, гибко потянувшись, коснулась моей щеки сухими губами. Клюнула.
Потом мы отвернулись друг от друга и разошлись.
Подарки до времени кучей свалили на два стола у стены. Я раскопала плоский сверток и без раздумий надорвала оберточную бумагу.
Я не ошиблась. Это была картина. Поясной портрет трех девочек-подростков. Я посередине, с безмятежным совсем детским лицом и косой, уходящей по едва наметившейся груди за нижний край полотна. Слева Катя. Темноволосая, коротко подстриженная головка надменно запрокинута. Голубые глаза дерзко смотрят из-под приспущенных век. Губы капризно изогнуты. Мы совершенно не похожи. Катя нарочито подчеркнула имеющееся в нас несходство.
Самое прелестное личико помещается справа от центральной фигуры. Огромные глаза цвета незрелого лесного ореха смотрят с доверчивой искренней добротой, розовые мягкие губы раскрыты, как бутон, в нежной улыбке, светлые кудряшки обрамляют высокий лоб. Люда...
Я облегченно вздохнула: Катька никому ничего не доказывала, она просто хотела порадовать Люду и показать всем, какая она чудесная, наша Людмилка. Конечно, Катя давно знала о свадьбе, готовилась к ней и приехала на сутки ради нее.
– Да, – послышался за спиной негромкий вздох, и я узнала голос Виталькиного отца. – А она большой художник – ваша Катя.
Я отдала картину Ивану Сергеевичу. Он еще раз взглянул на нее и принялся бережно упаковывать. Я пошла искать... Лешки нигде не было. Хотелось спросить о нем у Коли. Но Коля оказался занят: щека к щеке медленно топтался с толстенькой Людкиной кузиной из Тарусы.
Людка была свободна. Сидела у стены в сполохе светомузыки и смотрела на танцующих. По ее лицу пробегали разноцветные тени, выражения глаз я не разобрала, но на всякий случай встревожилась.
– Муж где? – Я присела рядом, разглядела довольную улыбку на зеленом в этот момент лице. Цвет лица поменялся на оранжевый, но улыбка не исчезла, и я с облегчением вытянула ноги.
– Пошел Гвоздиков провожать. – Подружка сунула ладонь под мою и легонько сжала. Заметив, что я кручу головой, оглядывая зал, виновато добавила: – Лешка тоже ушел.
Все-то она замечает, моя милая подружка, и никогда ни о чем не спрашивает, терпеливо ждет, когда я сама открою ей свои тайны. А я не открываю. Зачем они ей? Зачем ей, чистой, милой девочке, знать правду о моей мутной, неудавшейся жизни? Достаточно знать, что я рядом и всегда буду рядом. Что люблю ее. И я говорю:
– Хорошая свадьба, правда? – и целую невесту.
Она кивает, и мы сидим, прижавшись плечами, и смотрим на танцующих.
Я поцеловала Люду и, больше ни с кем не прощаясь, покинула свадьбу. На улице оказалось холодно и сыро. Дождя еще не было, но его приближение чувствовалось в тяжелом промозглом воздухе. Я сбежала со ступенек и отважно шагнула в сумрак, ориентируясь на туманный свет фонарей.
Устала. Надо признаться себе, что разочарована. Именно это разочарование вызвало смертельную усталость. Господи, о чем я думала, на что надеялась? Я ни одного движения не сделала, чтобы увидеть Лешку, поговорить с ним. И все-таки каждый день после его возвращения я надеялась на встречу. Искала его глазами в институте, жадно разглядывала лица встречных на улице. И сегодня жила во мне надежда на чудо. Чудо возвращения любви. Что-то произойдет, и все будет как раньше. Лешка, его глаза, руки, губы... Его любовь. Глупая несбыточная надежда жила до последнего момента, до Людкиного извиняющегося:
– А Лешка уже ушел. Ему домой надо.
Разочарование разорвалось внутри меня маленькой болезненной бомбочкой. Я шла по темной улице и несла в ладонях свое разбитое сердце. Каждый шаг отдавался болью. Странно, почему я чувствую себя обманутой? Разве кто-нибудь мне что-то обещал?
Коля догнал меня и пошел рядом.
– Устала, – пожаловалась я, пытаясь запахнуть плащ. Ветер вырывал полы из ослабевших рук и забрасывал за спину. Коля помог справиться со строптивой одежкой и взял меня за руку.
Хорошо идти с Колей, молча, плечом к плечу, держась за теплую ладонь. Ладонь излучает надежность и дружелюбие.
– А она похожа на Людмилу, – раздумчиво проговорил Коля и покачал мою руку. Он не смотрел на меня, смотрел куда-то вперед и вверх. Он даже голову запрокинул. Я тоже посмотрела вперед и вверх. И ничего не увидела. То есть абсолютно. Потому что наступила темная ночь, а свет фонарей и сами фонари остались где-то ниже взгляда.
Бедный Колька! Сегодня его любимая стала женой другого. Людка никогда не отвечала на Колины чувства. Да он ей и не говорил о них. Но все-таки пока она была свободна, он сохранял надежду или иллюзию надежды. А вдруг? Совсем как я. Меня охватило к Коле теплое родственное чувство, я плотнее прижалась к его плечу, Коля выровнял свои шаги с моими. Идти стало еще лучше.
– Аль, а что она за человек, эта Зина?
Я невольно улыбнулась Колиному вопросу и принялась добросовестно отвечать:
– Зина – дочка дяди Витиной сестры. Их много: дядя Паша, дядя Ваня и тетя Рая – Зинина мама – это довоенные. Потом дядя Миша, дядя Витя, тетя Женя, тетя Тамара – эти после войны. Подожди. – Я пересчитала загнутые пальцы. – Кого-то забыла. А, еще Шурик – последыш. Он совсем молодой, немного нас постарше, недавно женился.
Я еще раз пересчитала пальцы и удовлетворенно вздохнула. Все. Никого не забыла.
– Ну, – нетерпеливо напомнил о себе Коля, – Зина-то что?
– Зина? Зина – дочка тети Раи. Они живут под Тарусой. Тетя Рая работает фельдшером в здравпункте, дядя Кирилл механик. Раньше в колхозе работал, а сейчас не знаю где. Но работает точно. Дядя Витя говорил, но я забыла. Зачем мне? У Зины два брата: Костя в прошлом году из армии пришел, в Тарусе водителем работает на автобусе, а Витек в школе учится. Не знаю, в каком классе, маленький еще. Может, в третьем?
– Аль, ты мне про Зину расскажешь? – начал проявлять нетерпение Коля. Вот чудной. А я ему про что рассказываю? Решив не сердиться, я продолжила свой рассказ:
– Зина в этом году закончила медицинские училище, работает медсестрой в санатории, не очень далеко от дома, летом на автобусе ездит.
– А зимой? – Коля снова встрял в плавное течение моего повествования.
– Зимы еще не было, она только три месяца работает, – машинально ответила я и услышала Колин смех. Вот, блин! Издевается.
– Не хочешь слушать, не надо, – обиделась я и замолчала.
– Хочу. Не дуйся. Что она за человек?
– Я ее не очень хорошо знаю. В основном по Людкиным рассказам да по редким встречам. Мне она нравится. Она знаешь, реальная и устойчивая.
Сама не знаю, почему из меня вылетели именно эти определения. Но они как нельзя лучше выражали мои представления о Зине. Коля не поймет и опять будет смеяться. Коля понял и кивнул головой.
– Мне тоже показалось, что она – самостоятельная девушка.
Как хорошо сказал, уважительно, по-доброму. Я даже позавидовала Зине, что она производит такое впечатление.
– Знаешь, Аль, я, кажется, влюбился. – В Колином голосе ни смущения, ни иронии. – Как думаешь, она со мной поедет?
Ни фига себе! Только увидел, уже женитьбу планирует. Я просто рот разинула. А Коля как ни в чем не бывало продолжал:
– Ну сразу, может, и не поедет. Но я настойчивый, со временем уговорю.
Я вошла в прихожую и установила, что в квартире кто-то есть. Из-под кухонной двери пробивался свет. Мама. Я привалилась спиной к двери и закрыла глаза.
Щелкнул выключатель, и закрытые веки дрогнули под внезапно вспыхнувшем светом.
– Устала? – сочувственно спросила мама, и я почувствовала ее теплые руки. Мама обняла меня, отрывая от двери, потянула за плащ. Я открыла глаза, близко увидела мамину улыбку, улыбнулась в ответ. Мама сняла с меня плащ, помогла отделаться от надоевших туфель. Ноги сразу закололо сотней иголочек. Я пошевелила пальцами и застонала.
– Бедная моя, целый день в новых туфлях. Но зато такая красавица! – ласково пропела мама и восхищенно прицокнула языком. Мамочка, как же хорошо. Мамочка дома. Я уже забыла, какое это счастье – приходить домой к маме, к ее радости, любви. Как недавно я жила с этим каждый день и не понимала, что имею. Как легко потеряла. Дура я, дура, все потеряла, ничего не сумела ни оценить, ни сохранить. И опять список потерь: Лешка, мама, дядя Сережа, Катя, Дима... Не буду сейчас об этом. Зачем? Ведь мама вот она, со мной. Хлопочет, вставляет мои ноги в тапочки.
– Как свадьба?
– Чудесно! – искренне говорю я. – Людка такая красоточка!
– Я видела, – говорит мама. – Я приходила посмотреть, как вы в ЗАГС уезжаете. Опоздала, вы уже в машины садились, поэтому меня не видели.
– Не видели, – огорченно подтверждаю я. – Жалко.
Пока я раздевалась, мама приготовила ванную, пока я нежилась в горячей воде, она разобрала постель и сделала чай.
Сидя в подушках, я маленькими глотками пила вкусный мамин чай, давала полный отчет о Людкиной свадьбе и была совершенно счастлива. Как маленькая девочка, проведшая счастливый день вдали от мамы и получающая еще одно удовольствие, рассказывая маме об этом дне. Мама сидела у меня в ногах и, раскрасневшись, радостно меня слушала. Мой рассказ дошел до прихода Кати.
– Так, значит, это она на свадьбу ходила, – вмешалась мама. – А мы с Сережей удивились, что Катя приехала на один день, нарядилась и куда-то ушла. Знаешь, она сегодня была какая-то другая. Спокойная, благожелательная, поцеловала нас. И меня тоже. Сережа даже прослезился. Он теперь легко плачет. А Катя – это такая боль. Последнее время она ведь практически с нами не общалась. Заняла комнату, в которой Нина лежала, замок вставила. Я тебе говорила (я кивнула). Приходила, уходила, редко слово скажет, да и то так, что уж лучше бы молчала. Винила нас все. Господи, Аленька, а в чем же мы виноваты? Полюбили друг друга, хотели вместе быть, мало ли семей распадается... Мне так обидно. Я Катю любила. Не скажу, как родную дочь, нет, но чужой она мне не была. Всегда старалась, что тебе, то ей. Ведь она ко мне первой бежала, что бы ни случилось: болезнь ли, двойка, мальчик ли обидит... И надо же так возненавидеть. Ладно меня, но ведь и отца. Сереже так тяжело. Дима перевел документы в Питер, поступил, не поступил – не написал. Только и знаем, что жив, да и то от Зины. Ей и бабушке, слава Богу, пишет.
Мама плакала, плакала привычно, обреченно, не вытирая слез. Бедная моя мама. Она действительно не понимает, в чем виновата, ведь, делая то, что делает, она не стремилась никому причинить зло, она просто брала то, что считала своим по праву. И вот как все обернулось.
– Я ведь не нарочно, – всхлипнула в последний раз мама и протянула руку за чашкой. Я взяла ее руку и поднесла к губам. Мама порывисто обняла меня. Мы немножко посидели обнявшись, мама успокоилась и вернулась к расспросам о свадьбе.
– Я переночую у тебя? – спросила мама, когда отчет завершился. – Пусть Сережа с Катей одни побудут. Может быть, что-нибудь склеится.
Ночное беззвездное небо перерезали гигантские всполохи дальнего пожара. Языки пламени, дрожа, отражались в темной воде медленной реки.
Высокий подмытый берег узким утесом нависал над водой. На самом краешке угадывался напряженный силуэт.
Я знала – это Лешка. Силуэт приблизился. Очень черный и очень четкий в зыбкой вздрагивающей темноте. Я протянула руку к острому плечу. Кончики пальцев схватили воздух, чуть-чуть не дотянувшись до плеча.
Я видела, моя рука удлиняется, пальцы сжимаются в тщетной попытке ухватить Лешку. Рука удлинялась, удлинялась. Расстояние между кончиками пальцев и плечом не изменялось.
За моей спиной метнулась длинная плотная тень. Ужас сжал горло, липкими холодными пальцами пробежал по спине.
– Лешенька, – простонала я и не услышала своего голоса.
Услышал черный силуэт. Он дрогнул. Торс остался неподвижным, голова медленно повернулась на сто восемьдесят градусов. На меня смотрели черные глаза. В их лишенной выражения глубине отражались холодные бледные огни и языки пламени.
Я в ужасе схватилась рукой за горло. Не было сил видеть любимое лицо, застывшее словно маска. Не было сил отвернуться, закрыть глаза. С губ сорвался хриплый, придушенный стон.
Лицо напротив начало медленно меняться, сквозь Лешкины черты все явственнее проступали черты Градова, искривленные глумливой усмешкой. На меня надвигалось лицо, застрявшее в памяти с последней встречи. Губы шевельнулись, словно два длинных толстых червяка.
Я знала, сейчас услышу уже слышанное от него ужасное слово. В смертельном ужасе рванула руки вверх, стремясь закрыть уши. Рука, лежащая на горле, перестала повиноваться мне. Мои собственные пальцы сжимались, безжалостной хваткой сдавливая горло.
Лицо Градова все приближалось, надвигаясь на меня, увеличиваясь в размерах, раздуваясь, заполняя все поле зрения.
Скоро я видела только рот. Из этого рта, огромного, круглого, как у рыбы, раздалось мерзкое хихиканье и притворное сюсюканье:
– Селеста. Бедная Селеста...
Где-то слева и сзади зазвенел колокольчик: Селеста! Селеста!
Звон перешел в набат, загрохотал, разрывая перепонки, заполнил весь мир. Селеста! Селеста!
Дверь распахивается, и я невольно делаю шаг назад. Я забыла, какой Лешка высокий, отвыкла запрокидывать голову, взглядывая ему в лицо.
Он стоял в дверном проеме, точно посередине, одной рукой придерживая дверь. Другая рука метнулась вверх, к лицу, к тонкой белой ниточке, перечеркнувшей черную бровь. Я закрыла глаза.
– Что тебе нужно?
Я открыла глаза. Лешка уже убрал руку от лица и смотрел на меня с открытым и даже подчеркнутым недовольством. Черная бровь подрагивала, и это придавало смуглому Лешкиному лицу зловещее выражение.
Пришлось признать, что мне здесь не рады. Однако отступать некуда, за нами... Что там за нами? Любовь, будущее, жизнь, в конце концов.
Я попыталась сохранить спокойствие, чему ужасно мешало желание прижаться к широкой груди и выплакать в теплую нежную шею все свои беды. Надо держаться, сказала я себе. И, стараясь из всех сил держаться, спросила любимого:
– Может, впустишь в дом?
– Чего ради? – возразил любимый.
– Но ведь я пришла, – попыталась я быть убедительной.
– Тебя кто-то звал? – не смягчился хозяин дома.
– Давай не будем устраивать шоу для соседей, – зашла Я с другой стороны.
– Соседи на работе, – успокоил меня Лешка.
– Пожалуйста, – протянула я и сморщила лицо, намереваясь заплакать.
– Только не это, – ответно сморщился Лешка и отступил, освобождая мне дорогу.
Я сразу прошла в его комнату. Вид комнаты кардинально изменился. Причина стояла практически в центре – двуспальная, финская, покрытая мягким бежевым пледом. Сразу вспомнились Катины слова о жене. Почему я придала им так мало значения?
На свадьбе Лешка веселился один, никто при мне о его жене не упоминал, вот я про нее и забыла. Тем более что помнить не хотелось.
Вот сейчас из другой комнаты явится красоточка и уставится на меня вопросительно и недоуменно – что тебе здесь надобно, старче?
Лешка заметил мои взгляды по сторонам, но понял их неверно и сообщил, проходя к окну:
– Коля уехал. Еще утром.
– Я знаю, – хрипло ответила я и попыталась глотнуть сухим горлом. – Он заходил прощаться.
– Вы сильно сдружились.
В Лешкином голосе прозвучали ревнивые нотки. Или послышалось? Я быстро взглянула ему в лицо, но Лешка опустил голову, что-то старательно разглядывая у себя под ногами.
– А твоей жены нет дома? – наконец выговорилось у меня.
– Жены? Нет, жены нет, – коротко и непонятно взглянул на меня Лешка и отвернулся.
– А где она? – не отставала я. На фиг мне сдалась его жена? Вот он, рядом, протяни руку и коснешься волос. Кончики пальцев еще помнят их плюшевую мягкость.
– Ее нет. – Лешке явно не хотелось разговаривать о жене. Меня же это почему-то подстегнуло к новым вопросам. Стало крайне необходимым выяснить местонахождение этой самой жены:
– Ее здесь нет?
– Здесь нет, там нет, нигде нет! – разозлился Лешка. Чего он?
– Почему? – растерялась я.
– Потому что ее просто нет. Не существует в природе.
– Умерла? – потряслась я страшной догадкой. Так вот почему я ни разу ее не встретила. Нигде.
Лешка гневно таращился на меня, наливаясь смуглой краской. Я обругала себя за глупость. Разве можно так спрашивать? Ведь она его жена, ему больно... Я робко взглянула на него и опустила глаза, физически чувствуя на макушке сверлящий взгляд.
– Ее нет потому, что ее просто нет. Не существует. Понятно? – раздельно, как дебилке, объяснял Лешка.
Ничего не понятно. Я тупо уставилась на него. Лешка наклонил голову набок и смотрел на меня уже не гневно, а с пониманием:
– Так ты пришла познакомиться с моей женой? – Он хмыкнул, и от этого знакомого смешка меня бросило в дрожь и комната поплыла перед глазами. Я с трудом поняла следующие слова: – Зря торопилась. Жены у меня нет и не было. – И подтвердил в ответ на мой потрясенный взгляд: – Не женат я. Пока.
Я проигнорировала последнее замечание и, не веря собственному счастью, залепетала:
– Катя сказала, что в Дрезденском аэропорту ты познакомил ее со своей женой.
– Соврала, – легко отмахнулся Лешка. – Я не был женат, не был в Дрезденском аэропорту, не был в Дрездене. А Катьку в последний раз видел, ну не знаю, может, год назад, может, больше. В твоей, кстати говоря, компании.
Я поверила своему счастью. Оно оказалось таким большим и неподъемным, что свалило меня с ног и я буквально плюхнулась на кровать.
– Надо мне немножко выпить, – сказала я в стену. Через некоторое время перед моими глазами возник бокал с чем-то красным внутри. Я выпила залпом и не почувствовала вкуса.
– Еще? – прозвучал ехидный Лешкин голос. Я подняла голову. Лешка сложил руки на груди и смотрел на меня с заметным интересом.
– Капельку, – неуверенно попросила я и протянула бокал. Лешка налил из тяжелой квадратной бутылки без этикетки. Я снова выпила и заметила, что пью одна.
– А ты чего? – высказала я претензию хозяину.
– Для меня пить водку рановато.
– А это водка? – ужаснулась я.
– Прости, ничего другого в доме нет. Это калина на спирту. Бабушка прислала лечиться.
– А, ладно. – Я снова протянула бокал. Лешка забрал его у меня, но не налил.
– Хватит тебе. Развезет еще, что я с тобой делать буду.
Но я не чувствовала опьянения. Совсем. Только чуть-чуть отпустило пружину в груди, и я получила возможность говорить и думать, что говорить. Поэтому сразу спросила о главном:
– Леш, а у тебя кто-нибудь был?
Я не уточнила, но он понял и снова рассердился:
– А ты как думала? Для кого мне было себя хранить?
Я встала и подошла к нему. Я стояла так близко, что слышала его дыхание, чувствовала его запах и все-все вспомнила, сразу, будто и не было этого страшного бесконечного года. Мне не удалось взглянуть ему в глаза, я отошла к окну и, глядя на тяжелые нарядные шторы, сказала:
– Для меня...
– Да? – хрипло вскрикнул и тяжело задышал у меня за спиной Лешка. – Для тебя? Что случилось? Я снова понадобился тебе?
Жесткие пальцы впились в мои плечи. Лешка рывком развернул меня, и я увидела его лицо.
– Зачем ты пришла? Захотелось поиграть со мной? Еще помучить?
– Нет, нет! – Я отчаянно затрясла головой. – Я никогда не хотела мучить тебя. Лешенька! Я люблю тебя и всегда любила.
– Любила, – горько повторил Лешка и отпустил меня. Он отошел и сел на край постели. – Любила. Поэтому два раза отбросила, как ненужную вещь. – Он встряхнул кистью, словно стряхивая что-то мерзкое.
Я молчала. Лешка тоже помолчал, потом откинулся на поставленные за спиной руки и вытянул длинные ноги.
– «Ты отказала мне два раза: не хочу, сказала ты, вот такая вот зараза, девушка моей мечты», – глумливо пропел он.
Вот и все. И ничего нельзя изменить. Он не простит меня. Никогда. Нет таких слов, чтоб объяснить ему... Нет. Никаких слов нет.
Лешка снова поменял позу, сев прямо и закинув ногу на ногу.
– Уходи, Аля. И не приходи больше. Тебе здесь не рады.
И я действительно шагнула, чтобы уйти. Проходя мимо Лешки, взглянула него. Он сидел, опершись на поставленные за спиной руки, и не смотрел на меня. Я решительно развернулась и прошагала к столу. Поставила на стол сумку, открыла ее и достала старый почтовый конверт. Снова обернувшись к Лешке, убедилась, что теперь он смотрит на меня, – смотрит с настороженным интересом. Я достала из конверта карточку-открытку. С нее улыбался ослепительно красивый юноша. Я показала карточку Лешке. Он недоуменно моргнул.
– Ты собираешь фотографии артистов? – осведомился ехидно и протянул руку к карточке. Я отвела свою руку за спину и, осторожно положив карточку на стол, накрыла ее ладонью.
– Да. Но моя коллекция состоит из единственного экземпляра. Это фото моего отца.
