Текст книги "Ворованные Звёзды (СИ)"

Автор книги: Александра К.

Соавторы: Никита Семин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12: Затишье и отчаяние

Их находили по запаху.

Сладковатый, тяжёлый, врезающийся в основание черепа запах разложения, который невозможно перебить даже едким дымом горящей изоляции. Висел над всем центральным космопортом Амбра-2, густой пеленой, осязаемой, как влажность. Ария шла за тележкой, и этот запах лип в горле, смешиваясь со вкусом страха.

Подняла голову, чтобы отвлечься, и увидела небо. Вернее, то, что им стало.

Днём над планетой висел "Усмиритель" – не корабль, а проклятие, отлитое в титане. От него расходился изумрудный купол, мерцающий, как гнилой фосфор. Сквозь ядовитую пелену проглядывал космос. И был болен.

На орбите горела война. Молчаливая, величественная и абсолютно бесполезная для тех, кто был под куполом. Вспышки. Короткие, яростные искры белого и голубого – плазменные залпы. Медленное, гибельное разлитие оранжевого пожара – взорвавшийся бак криогена. Иногда на несколько секунд растягивалась ослепительная нить – прыжковый след корабля, пытавшегося бежать или врезаться. Ни грома, ни гула. Только немое мерцание, будто кто-то включает и выключает дальние звёзды, решая судьбу тысяч жизней лёгким движением переключателя.

«– Наши? Пираты?» – пронеслось в голове Арии. Неважно. Результат был один: никакой помощи. Никакой эвакуации. Клетка захлопнулась.

После первых суток ада, когда стало ясно, что прорвать купол с поверхности невозможно, остатки десанта отползли сюда, в космопорт. Логика была проста, как гвоздь в гроб: здесь были хоть какие-то уцелевшие ангары для укрытия, склады (полуразграбленные), и главное – взлётные полосы. Мечта о бегстве умирала последней. Штаб разместили в полуразрушенном командном терминале. Теперь они просто ждали. Окапывались, выставляли посты и ждали, пока там, наверху, решится, умрут ли они от голода или от пиратов, прорвавших периметр, или от собственного безумия.

Командир Догма, его броня теперь покрыта не космической пылью, а серой пылью бетона, собрал уцелевших.

– Территорию нужно очистить, – сказал он, и его голос был похож на скрежет камней. – Для санитарии. И для морального состояния. Нужны добровольцы в похоронную бригаду.

Рука Арии взметнулась вверх сама, прежде чем она успела подумать. Она почувствовала, как Рей резко повернул голову в её сторону. Его взгляд был тяжёлым, вопрошающим. Она не посмотрела в ответ. Она знала зачем. Нужна ли ей была эта грязь, этот ужас? Нужно было утонуть в нём с головой, пока он не затопит внутренний огонь её вины. Наказание. Искупление. Видеть, во что превращается жизнь из-за таких, как она.

Заброшенный ангар.

Они нашли двух десантников там. Не убитыми в бою. Укрылись от нарийцев за грузовиком, и граната пирата угодила в топливный бак. Взрывная волна не убила их сразу. Засыпала обломками. Умерли от удушья или потери крови, медленно, в темноте, в метре друг от друга. Когда их откопали, они были сплетены в неестественные объятия, будто пытались согреться. Их лица, сохранившиеся под слоем пыли, были искажены не болью, а глубочайшим, детским недоумением. Почему здесь? Почему так?

Баррикада у главного входа.

Там держали оборону. Тела лежали в чётком порядке, как учебное пособие по поражению. Боец с пулемётом – дыра в бронежилете размером с кулак, за спиной – алая дорожка, по которой отполз, пытаясь дотянуться до аптечки. Медик – убит с одного выстрела в голову, когда наклонялся к раненому. Сам раненый – без ноги, истёк кровью, сжимая в руке фотографию, теперь намертво приклеенную запёкшейся кровью к пластику. Система. Каждая смерть логично вытекала из предыдущей.

Труп нарийца.

Его нашли в дренажном тоннеле. Существо весом в сорок тонн, похожее на чудовищного, лоснящегося червя с лапами. Его убил выстрел переносного ракетного комплекса в пасть. Голова была разворочена, но тело, мускулистое и чёрное, как вар, ещё дёргалось нервными подрагиваниями. Из ран сочилась не кровь, а едкая, пахнущая кислотами и формальдегидом слизь. Она разъедала бетон. А вокруг, в радиусе десяти метров, валялись обломки… и части тел. То, что не успело перевариться. Кусок брони с кличком. Сапог со стопой внутри. Это была не сцена боя. Это была картина кормления.

Ария работала. Резиновые перчатки скрипели на потных руках. Пластиковый мешок в её ладонях шелестел, звук был громче, чем далёкие взрывы.

И тогда началось.

Касаясь плеча одного из погибших у баррикады, она не увидела лица. Она почувствовала последнюю мысль. Вспышку. Острую, как лезвие.

«– Мама, мне страшно» – и тут же, накрывая, чёрная, тягучая волна:

«– Так вот как оно, пустота».

Отдёрнула руку, будто обожглась.

Потом, когда тащили тело того, что умер в тоннеле, в виски вонзился звук. Ненастоящий. Внутренний. Долгий, пронзительный свист шипа, летящего в темноте. И яростное, ликующее рычание. Чужая, хищная радость убийства. На секунду мир пропал, остался только этот звук.

К третьему часу работы видения стали настигать её без прикосновений. Проходя мимо пятна на бетоне, она вдруг ясно ощущала во рту вкус меди – чужой крови, хлынувшей в горло. Видела краем глаза движение, оборачивалась – ничего. Слышала обрывок песни, которую кто-то напевал умирая. Её собственная психика превращалась в эхо-камеру, где безостановочно проигрывались последние секунды десятков незнакомых людей и чудовищ.

Вина, тихая и грызущая раньше, раздулась внутри до размеров чёрной дыры. Каждый мешок, каждый недописанный предсмертный вздох, запечатлённый в её мозгу, был новым камнем на её плечи.

«– Это ты. Если бы не твоя ошибка на Фаросе, вы бы не попали сюда. Если бы ты была лучше, сильнее, умнее, эти люди могли бы жить. Ты украла у них будущее. Ты дыра, через которую в этот мир вливается смерть».

Её тошнило. Руки тряслись. Но она не останавливалась. Она вкладывала в эту работу всю свою ненависть к себе. Каждое прикосновение к смерти было попыткой прикоснуться к собственному наказанию, которое всё никак не наступало. Хотела, чтобы этот запах, этот ужас въелся в неё навсегда. Чтобы стать живым памятником всем, кто погиб из-за неё.

Сержант похоронной команды, человек с лицом, похожим на старую пергаментную карту, хрипло сказал:

– Ферденардес. Перерыв. Иди подыши. Если сможешь.

Ария кивнула, не в силах выговорить слова. Отползла в сторону, сняла перчатки, и её ладони, бледные, сморщенные от пота, пахли смертью и пластиком. Ария посмотрела на свои дрожащие пальцы и на изумрудный мглу купола, которое продолжало мерцать немое. Безразличное светопредставление гибели флотов.

Была в самом центре ловушки. Снаружи – война. Внутри – скотобойня. А у девушки в голове навсегда поселился хор мёртвых. И самый громкий голос в этом хоре был её собственный, безостановочно шепчущий одно слово:

«Виновата».

От запаха Арию отвлекал только холод. Она сидела на ящике из-под патронов за углом ангара, дрожала мелкой дрожью и пыталась выдохнуть из лёгких тот сладковатый, стойкий смрад. Руки всё ещё пахли пластиком и смертью, даже после трёхкратного мытья жёстким, химическим мылом.

Именно тогда она заметила, что лагерь загудел по-другому.

Это был не гул паники. А ровный, деловой гул жизни, вцепившейся зубами в любую возможность. Космопорт обживали. В дальнем ангаре, где раньше хранились запчасти, теперь горел свет. Там организовали постоянный лазарет – слышались приглушённые стоны, звон инструментов, резкий запах антисептика. Рядом, в помещении бывшего кафе, дымила полевая кухня. Запах был тот же – баланда из концентрата, – но теперь исходил из одного места, в определённое время. Появился порядок. Хлипкий, но порядок.

Кто-то приволок из развалин кресла пилотов, поставил их у входа. Там теперь сидели дозорные. Кто-то натянул тент между обломками, создав подобие общей палатки. Откуда-то взялась походная печь-буржуйка, и вечерами возле неё грелись, молча передавая по кругу самокрутку из сушёных листьев местного моха.

По утрам у главных ворот собиралась особая группа. Сталкеры. Добровольцы на вылазки. Они не выглядели героями. Усталые, до предела обвешанные оружием и пустыми рюкзаками. Они уходили в мёртвый город за трофеями: медикаменты с разгромленных аптек, консервы из подвалов, патроны с тел погибших пиратов. Уходили тихо. Возвращались – или не возвращались – ещё тише. Их добыча тут же отправлялась в общий котёл. Это было правило.

И среди этого хаотичного обустройства пробивались ростки чего-то, что уже нельзя было назвать просто выживанием.

В лазарете пожилой сержант, сам с перебинтованной рукой, часами сидел у койки молодого бойца с лихорадкой. Не говорил ничего. Протирал ему лоб мокрой тряпкой, поил водой из шприца. Монотонно, механически. Как будто это действие было последним ритуалом, удерживающим его самого от распада.

Две десантницы в свободную минуту разобрали и почистили свои автоматы. Не потому, что нужно. Потому что ритуал. Потому что знакомый вес разобранного затвора в руках, запах оружейной смазки – это кусочек дома, якорь в настоящем. Они делали это молча, но в тишине было слышно глухое удовлетворение.

Кто-то из техников нашёл в развалинах почти целую гитару. Всего три струны. Вечером у буржуйки он попытался что-то сыграть. Звук был хриплый, жалкий. Кто-то фыркнул. Потом другой попробовал подстроиться голосом. Получилось ещё хуже. И тогда все просто затихли и слушали этот кривой, живой звук, который был громче любой тишины.

Ария наблюдала за этим со стороны, как через толстое стекло. Её собственная реальность была заполнена тягучим звоном в ушах и тенями, мелькавшими на краю зрения. Пока не появился Рей.

Он не спрашивал, как дела. Он просто подошёл, когда она в очередной раз просидела весь обеденный перерыв, уставившись в стену. Поставил перед ней две жестяные миски. В одной – её баланда. В другой – гуще, с несколькими кругляшами синтетической сои.

– Твоя и моя, – сказал он коротко. – Ешь. Иначе упадёшь. А тебя потом таскать.

Он сел рядом и принялся за свою порцию. Молча, быстро, без удовольствия. Процесс. Она медленно начала есть. Было невкусно. Но было тепло. И факт того, что он поделился последним, значил больше любых слов.

Через день, когда у Арии от вида очередного чёрного мешка начало сходить скулы и подкашиваться ноги, Рей материализовался рядом. Не словом. Действием. Он взял у неё из рук лопату и кивком отправил на периметр – «проверить связь с постом на западе». Работа была простая, монотонная. Далёкая от трупов. Он ничего не объяснил. Он просто видел предел и оттянул её от края. Не жалея. Спасая рабочую единицу. Но для неё в этом жесте была щемящая, тихая забота, которую та не могла игнорировать.

Вечером он нашёл её на самом краю лагеря, где она в одиночестве пыталась справиться с мигренью после псионической вспышки – внезапного крика, прозвучавшего в голосе. Звук уже стих, но за ним осталась тупая, раскалённая боль за глазами.

– Держи, – его голос возник из темноты, ровный и усталый. Он протянул тёмную пластиковую бутылку без этикетки. Внутри плескалась мутная жидкость. – Самогон техников. Из дрожжей и старого варенья. Три глотка. Не больше. Вырубит без сновидений.

Ария медленно подняла взгляд от бутылки к его лицу. Его черты были скрыты в сумерках, но увидела усталые морщины у глаз. И вспомнила. Чётко, как удар.

– Ты говорил, – её собственный голос прозвучал хрипло, – что пожалею.

Рей не отвёл глаз.

– Да. Говорил.

– И сейчас предлагаешь?

– Сейчас у тебя в голове трещит так, что я это слышу. И в лазарете нет ничего, кроме антисептика и бинтов. А это, – он ткнул пальцем в бутылку, – имеет вкус. И не отправит тебя с дизентерией в лазарет, как их бурда. Это не для веселья. Это чтобы выключиться.

Он говорил спокойно, без вызова. Просто констатация фактов. Но Ария покачала головой. Отказалась. Не из-за принципа. Из-за страха. Угроза, произнесённая тогда, в пыли Фароса, въелась в подкорку. Боялась не боли, а того, что станет тем, кем обещал – палачом. И это разрушит последнее, за что она ещё могла цепляться.

Рей смотрел на неё несколько секунд. Потом тяжело вздохнул.

– Ладно.

Он убрал бутылку во внутренний карман бронежилета, порылся в другом. Вытащил что-то маленькое, завёрнутое в серебристую фольгу, уже помятую. Положил это на камень рядом с ней.

– Офицерский шоколад. С «Гаунта» ещё. Имеет вкус тоже. Хуже не станет.

Он развернулся и ушёл не оглядываясь. Его шаги по гравию стихли.

Ария сидела не двигаясь. Потом её рука сама потянулась к фольге. Взяла шоколад, не глядя, развернула. Тёмный, уже немного подтаявший от тепла тела. Она отломила кусочек, положила в рот. Сладкий. Горьковатый. Настоящий. Он таял на языке, и комок в горле понемногу рассасывался.

Через несколько минут она услышала его шаги снова. Он вернулся, но не приблизился.

– Завтра в шесть у меня смена на вышке, – сказал он откуда-то из темноты. – Будешь в себе – приходи. Видимость плохая, нужна вторая пара глаз.

И снова ушёл.

Ария осталась сидеть, обняв колени. Сладкий привкус ещё держался на языке. Её мысли, обычно мечущиеся по кругу самообвинений, застряли на простом факте: он сдержал своё слово – не дал ей выпить. Но он же и помог. Он увидел её страх и нашёл другой путь. И всё ещё доверял ей свою спину на посту.

Это не было исцелением. Это была передышка. Маленький, обустроенный мирок внутри большого ада. И в центре этого мирка, якоря в бушующем море её сознания, стоял простой, усталый солдат, который не спасал её, а просто не давал утонуть. И который, вопреки всему, оказался человеком слова и дела. И этого, в условиях вечной осады под изумрудным куполом, оказывалось достаточно.

Сладкий привкус шоколада на языке был обманом. Минутная передышка. В лагере снова пахло пылью, гарью и вечным напряжением. Ария сидела, чувствуя, как тепло от плитки растекается по желудку, но не добирается до вечно холодного комка где-то под рёбрами. Она слышала, как Рей ушёл. Слышала, как где-то за стеной кто-то стонал во сне.

Она думала, это закончится шоколадом. Но Рей, похоже, составил себе план.

На следующий день он снова поставил перед ней вторую миску. Гуще, с тушёными корнеплодами, которые сталкеры притащили из какого-то заброшенного гидропонного цеха.

– Я не инвалид, – сказала она, не глядя на него. Голос прозвучал плоским, без эмоций. – Свой паёк я могу взять сама.

– Можешь, – согласился он, разминая затёкшую шею. – Но недоедаешь. А мне потом с тобой в дозор. Мне не нужен напарник, у которого в голове звенит от голода и путает тень нарийца. Ешь. Это не подарок. Это ТЗО.

Техническое задание на выживание. Солдатский цинизм. Она фыркнула, но взяла ложку.

После дозора, когда её начало трясти от переутомления и нахлынувших образов чужих смертей, он не спросил. Он взял её за плечо, развернул и толкнул в сторону небольшого отсека за бронедверью, где хранили трофейное оружие.

– Четыре часа. Спи.

– Не буду, – выдохнула она упираясь. – Там… там они громче.

– Здесь я за дверью. И у меня заряжено. Любой крик, любой шорох – мой или чужой – проверю. Твоим призракам со мной не справиться. Считай это усиленной защитой объекта. Тебя.

Он захлопнул дверь снаружи. Она осталась в темноте, прислушиваясь к его шагам за сталью. Давилась слезами бессилия. Но через полчаса, впервые за неделю, уснула без кошмаров. Он дежурил у двери все четыре часа.

На расчистке завалов он всегда оказывался между ней и наиболее вероятным направлением атаки. Неясно. Но когда нужно было проверить тёмный проём, он шёл первым. Когда начинали сыпаться обломки, он оттягивал её за собой.

– Ты что, мою карму отрабатываешь? – шипела она однажды, вытирая с лица бетонную пыль.

– У тебя реакция после видений замедлена на 0,3 секунды, – отозвался он, не оборачиваясь, сканируя пространство.

– По моим замерам. Это критично. Пока не восстановишь – будешь за мной. Это не опека. Это тактическое расположение сил.

Он всё измерял. Даже её несостоятельность.

Он выложил перед ней маленький, потрёпанный тюбик – синтетическую пасту, заменявшую всё: мыло, зубную пасту, крем.

– Откуда? – тупо спросила она. Такие не выдавали уже месяц.

– Мой, – коротко бросил он. – Бери.

– Зачем? – в её голосе снова запрыгали стальные иголки сарказма. – Чтобы я красивее сгнила? Или ты себе индульгенцию зарабатываешь?

Он замолчал. Долго. Потом поднял на неё взгляд. Не усталый. Пустой. Как выгоревшее поле после пожара.

– Да, – сказал он тихо, и это прозвучало страшнее любого крика. – Индульгенцию. Они мне больше не нужны. А тебе – да. Ты последняя, кто из того отряда ещё дышит. Значит, будешь дышать дальше. И пахнуть прилично – часть плана. Всё.

Он развернулся и ушёл.

Ария сидела, смотря на тюбик. Сарказм сдулся, как проколотый баллон. Внутри осталась только та самая, знакомая гнетущая пустота, но теперь в ней был чёткий, жёсткий контур. Он заботился не о ней. Он нёс службу. По охране последнего живого знамени их общего провала. Её жизнь превратилась в памятник. А он был его смотрителем.

И странным образом, в этой чудовищной, бесчеловечной логике было больше честности, чем в любой жалости. Он не просил выздоравливать. Он требовал функционировать. Как автомат, как часть механизма. И в этом было какое-то извращённое, но абсолютное принятие. Он видел её сломанной – и всё равно встраивал в систему. Потому что другой не было.

Она взяла тюбик. Холодный, скользкий. Зажала в кулаке.

Он был прав. Она была последней. Значит, должна была тащить этот груз. Хотя бы его надзор – эта суровая, неумолимая опека – не оказался напрасным.

Это не было утешением. Это было приказанием к жизни. Самого чудовищного сорта.

Приказ пришёл утром. Их откомандировали. Новая позиция – старая церковь колонистов на северо-восточной окраине. Каменная, с высокой квадратной башней, она торчала среди руин, как сломанный зуб. Откуда открывался вид на полосу возможного подхода противника. Им двоим предстояло держать там наблюдательный пункт.

Рей пришёл на точку сбора в другом обличье. Не в «Иерихоне». Лёгкий пехотный бронежилет, штурмовой рюкзак, и длинный, узкий чехол за спиной. Из чехла он извлёк рельсовую снайперскую винтовку «Призрак». Чёрную, холодную, с матовым покрытием, поглощающим свет. Он приладил к ней массивный оптический прицел, щёлкнул затвором. Звук был чёткий, сухой, безжалостный.

– Броня для ближнего, – коротко пояснил он, ловя её вопросительный взгляд. – Здесь нужно видеть далеко и не шуметь. А ещё экономить энергию. «Иерихон» на башне – как маяк.

Он двинулся к выходу, и его походка была теперь другой. Легче, тише. Не грузная поступь машины, а осторожная крадущаяся поступь хищника.

Церковь внутри пахла сырым камнем, пылью и тлением дерева. Витражи были выбиты. По стенам ползли трещины. Они поднялись по винтовой лестнице в башню. Наверху, под медным, проржавевшим куполом, было тесно и ветрено. Рей расчехлил винтовку, установил её на сошках у узкой бойницы. Его движения были выверенными, ритуальными.

Наступила тишина. Не та, что в лагере – гулкая, наполненная чужими голосами. А абсолютная. Прерываемая только ветром и далёкими, приглушёнными взрывами.

Ария сидела на каменном выступе, спиной к холодной стене. Смотрела на него.

– Так проще? – спросила она тихо. – Не быть частью машины? Быть просто… человеком с ружьём?

Он не отрывался от прицела, но плечи его напряглись.

– Человек с ружьём тоже часть машины. Просто винтик помельче. И видит больше. – Он сделал паузу. – Я вижу, как они двигаются там, в развалинах. Пираты. Нарийцы. Вижу, как один солит тушёнку, украденную у нас. Как другой чистит ствол. Они не монстры в этот момент. Они просто… люди. И твари. Которых мне придётся убить, когда они пойдут сюда. Это не проще. Это… честнее.

– Честнее?

– Да. Когда ты в «Иерихоне», ты давишь, стреляешь, взрываешь. Это оптовая торговля смертью. А здесь… ты видишь лицо. Или то, что его заменяет. Ты принимаешь решение за конкретную жизнь. Это тяжелее.

– И ты это выбираешь.

– Я выбираю ту форму службы, где могу остаться собой. Где моя рука дрогнет, если я ошибусь. А не гидравлический привод. Это моя маленькая роскошь. Последняя.

Наступила ночь. Холод просочился сквозь камни, въелся в кости. Изумрудное сияние купола окрасило мир в ядовито-зелёные тона. И тишина в голове Арии закончилась.

Это началось с гула. Низкого, на грани слуха. Потом к нему добавились шёпоты. Не слова. Обрывки.

«Не хочу…», «Мама…», «Так холодно…».

Они накатывали волнами, сливаясь с воем ветра. За висками застучало. Сначала тихо, потом – будто молоточки забивали гвозди в череп.

Она сжала голову руками. Дышала, как учили при панических атаках. Не помогало. Картины поплыли перед глазами. Не её воспоминания. Вспышка взрыва. Ощущение падения. Чей-то последний, беззвучный крик.

Её трясло. Не от холода. От перегрузки. От этого нескончаемого потока чужой смерти, который лился прямо в мозг.

Она увидела его силуэт у бойницы. Неподвижный. Твёрдый. Единственная реальная точка в плывущем мире.

– Рей, – её голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом.

– Я здесь, – он не обернулся, но его плечи напряглись.

– Поцелуй меня.

Тишина. Только ветер гудел в щелях.

Он медленно оторвался от прицела, повернулся. В зелёном свете его лицо было маской из теней и напряжённых мышц. Он смотрел на неё, пытаясь понять. Не видел влечения. Видел боль. Панику. Отчаяние.

– Что?

– Поцелуй меня, – повторила она, и в голосе послышался надрыв. – Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно что-то безумное. Что-то настоящее. Что-то, что не они. Что я.

Он отставил винтовку. Подошёл. Не спеша. Опустился перед ней на колени. Его руки, холодные от металла винтовки, взяли её лицо. Шершавые большие пальцы провели по щекам, смахивая несуществующие слёзы.

– Это не поможет, – тихо сказал он. – Не заткнёт их.

– Я знаю. Но поможет мне.

Он наклонился. Медленно. Давая ей время отстраниться.

Их губы встретились. Робко. Неумело. Её губы были сухими, потрескавшимися. Его – твёрдыми, но теплыми. Это не было страстью. Это было прикосновением двух одиноких, замёрзших людей в пустоте, пытающихся нащупать доказательство, что они ещё живы. Вкус было сложно различить – пыль, стресс, страх. Но было тепло. И вес его рук на её щеках. И его дыхание, смешавшееся с её дыханием.

Он отстранился первым. Недалеко. Лоб упёрся в её лоб. Глаза были закрыты.

– Всё ещё слышишь? – прошептал он.

– Да, – выдохнула она. – Но теперь… теперь есть что-то ещё.

Они сидели так, в зелёных сумерках подкупольной ночи, его руки всё ещё держали её лицо, а винтовка лежала забытая у бойницы. Это не было решением. Это было передышкой. Временным мостом, построенным над пропастью из одиночества и боли. И этого, ровно как и его снайперской винтовки, оказывалось достаточно, чтобы держать оборону ещё одну ночь.