Текст книги "Ворованные Звёзды (СИ)"

Автор книги: Александра К.

Соавторы: Никита Семин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18: Заново ходить

Крейсер «Гаунт» прибыл на станцию «Цитадель-7» не с победным рёвом, а с глухим стоном умирающего кита. Ещё месяц назад его сирены выли о триумфе на Поясе Астероидов. Теперь они молчали – как и треть экипажа. Борта исчертили шрамы плазменных залпов, а в ангарах, раскрытых, как раны, пахло гарью, озоном и смертью. И именно здесь, в стерильных белых залах медбазы «Цитадели», для Арии закончилась война – и началось что-то другое: долгое, мучительное возвращение к форме, которая уже никогда не станет прежней.

Лечение было грубым. И, что хуже, эффективным. Военные хирурги сформировали культю, вживили нервные интерфейсы и прикрутили к ним титановый остеоинтеграционный стержень – основу, каркас будущей конечности. Потом пришёл протез. Не роскошный бионический шедевр, а утилитарная серо-стальная модель «Молот-4М», рассчитанная на выживание, а не на красоту. Его вес стал чужим, тяжёлым якорем, намертво пристёгнутым к её бедру.

Первые шаги в реабилитационном зале не походили на пытку.

Каждое движение отзывалось жгучим зудом в интерфейсах и давящей болью где-то глубоко в кости – там, где врастал титан. Датчики протеза криво считывали нервные импульсы, и «нога» дёргалась, подламывалась, жила своей железной жизнью. Ария падала. Снова. И снова. Стиснув зубы до скрежета, поднималась – сперва цепляясь за поручни, потом за костыли.

Ритм стал её мантрой: шаг, щелчок, вес, фантомный укус в несуществующей лодыжке. Шаг, щелчок, вес, боль. Металл учился слушаться её тела, а тело – принимать металл как часть себя. Это была не ходьба, а сложный, унизительный танец, где партнёром оказалась бездушная машина.

Но физическая боль была лишь верхним слоем. Настоящая буря бушевала внутри.

Ночью её накрывало. Не сны – сенсорные взрывы памяти. Оглушительный вой аварийной сирены, слившийся с рёвом раздираемой брони «Грозового моста». Вибрация палубы, бьющая в спину. Мелкая осколочная пыль, щекочущая лицо. Крик, который оказался её собственным. А потом – тишина. Мёртвая, всепоглощающая. И в ней – взгляды. Пустые, стеклянные взгляды павших солдат, лежащих вокруг. И запах: медь крови, едкая пластмасса горящих консолей – и что-то ещё… электрическое, щекочущее нервы, как воздух перед грозой.

Именно тогда, в тот миг абсолютного ужаса и беспомощности, когда пираты уже праздновали победу, что-то внутри неё щёлкнуло. Не сломалось – открылось. Как шлюз, удерживавший невообразимое давление.

Она не думала. Не желала. Она просто взревела от отчаяния – и реальность вокруг задрожала.

Проводка в стенах рванула снопами искр. Трупы на мосту – её товарищи и чужие солдаты – вдруг дёрнулись. Не как живые. Как марионетки, чьи нити натянула чья-то невидимая, кощунственная рука. Они поднялись. С изуродованными лицами, с резкими, неестественными движениями.

И пошли.

На пиратов.

Тишину моста разорвали нечеловеческие крики – уже не её, а тех, кто столкнулся с ожившими мертвецами.

Она не помнила деталей. Только вспышки: лицо пирата, перекошенное чистым животным ужасом; механическая рука, сжимающая спусковой крючок; титановая стойка, пронзающая чужую грудь… А потом – провал. И голос Домино, доносившийся будто сквозь толщу воды:

– Ария. Держись. Держись!

Спустя недели она стояла в своей казённой комнате, глядя в единственное зеркало. Отражение было чужим: измождённая женщина с тенью в глазах, опирающаяся на гулкую титановую ногу «Молота». Сжала руку в кулак, потом разжала. Никаких искр. Никакого дрожания предметов. Только глухая, знакомая боль в культе и ноющий шов на левом виске.

Дверь открылась без стука. В проёме стоял Домино. Он нёс два подноса со стандартным пайком станции. Его единственный глаз оценивающе скользнул по её стойке, по тому, как Ария распределяла вес.

– Ходишь уже почти без щёлчка, – констатировал он, ставя поднос на стол, заваленный картами.

– Научился различать, – буркнула она, отворачиваясь от зеркала. – Что, время отчёта настало? Готов ли актив к работе?

Он проигнорировал колкость.

– Тебе нужно учиться не просто ходить. Тебе нужно учиться драться. Снова.

– С этим? – она с силой стукнула кулаком по бедру протеза. Звук получился глухим и почему-то печальным.

– С этим, – твёрдо подтвердил он. – И с тем, что внутри. Ирма говорит: способности не исчезли. Они в спячке. Следующий стресс, следующая паника – и «призрак» может вырваться снова. Контролируемо или нет.

– А что, если я не хочу его контролировать? – её голос стал тихим и опасным. – Если эти «призраки» – единственное, что у меня осталось от того, кем я была? От той силы, о которой ты мне не сказал?

Домино вздохнул – и в этом звуке была вся усталость галактики.

– Сила твоей матери, Ирены, сожгла изнутри трёх человек, прежде чем она научилась её обуздать. Оставила на лице твоего отца шрам, который не брал даже лазер. Не на коже. – Он помолчал, будто выбирая, чем резать больнее. – Ты хочешь пройти этот путь?

– Я хочу знать, кто я! – выкрикнула Ария, и лампочка над столом на мгновение мигнула, а голограмма звёздной карты поплыла рябью, будто в неё бросили камень. Они замолчали наблюдая. Свет стабилизировался. Ария сжала виски.

– Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу их. Тела. Двигались не потому, что я так хотела. А потому что я кричала. Мой ужас… он был топливом.

– Значит, нужно найти другое топливо, – сказал Домино и пододвинул к ней карту. – Не страх. Не ярость. Нечто иное. И для начала – научиться стоять настолько твёрдо, чтобы ничто не могло поколебать твой разум. Даже твой собственный.

Он отодвинул карту и посмотрел не на неё, а на её ноги – живую и титановую.

– Твои первые шаги уже позади. Следующие будут твёрже. Завтра в девятьсот – новый сеанс в ортопедическом крыле. Там есть врачи, которые знают о «Молотах» больше, чем их создатели. Они настроят оболочку на стержень. Помогут заново научиться не просто ходить, а чувствовать опору.

– А что насчёт… другого? – спросила она тихо, избегая слова «призрак».

– С этим спешить нельзя. Да и не нужно. Один костёр тушат, пока не берутся за другой. Сначала ты должна уверенно стоять на земле. На обеих ногах. Чтобы, когда придёт время разбираться с остальным… чтобы ты не падала. – Он тяжело поднялся. – Я буду там. На каждом сеансе. Если захочешь.

– Зачем? – в её голосе снова щёлкнула стальная щепка. – Чтобы контролировать процесс? Убедиться, что твой актив вновь обретает стоимость?

Домино задержался в дверном проёме, и широкая спина почти заполнила свет.

– Чтобы ты знала: есть кто-то, кто видит, как тяжело тебе даётся каждый шаг. Даже если ты ненавидишь того, кто это видит.

Вышел, оставив дверь приоткрытой. Ария впилась взглядом в щель, в безликий свет коридора. Хотелось крикнуть ему вслед что-нибудь ядовитое – чтобы зашипело, чтобы отравило. Но под этим шевелилось другое, постыдное чувство: слабое облегчение.

Он не тащил её на полигон. А вёл её к врачам. Говорил о «стоять», а не «сражаться». Это было почти… заботой. Той самой, что обжигает сильнее презрения.

Она отвернулась к иллюминатору.

– Нет, – прошептала она звёздам. – Я отойду от него. Шаг за шагом. И первым будет этот.

На следующее утро в лаборатории, сияющей белизной, пахло антисептиком и подавленной болью. Инженер-протезист с утомлённым лицом объяснял калибровку тактильной обратной связи, а Ария, стиснув зубы, делала шаг по маркированной дорожке.

Щелчок. Шаг. Боль.

– Давление на пятку излишнее, – монотонно произнёс компьютерный голос. – Баланс нарушен.

Она взглянула на Домино. Он стоял у стены, в тени, скрестив руки на груди. Неподвижный, как скала. Его присутствие было таким же чужим, как протез, – и таким же неотвратимым.

– Не смотрите на него, – мягко сказала врач-реабилитолог, женщина с глазами цвета старых компасов. – Смотрите вперёд. Чувствуйте пол. Он не враг. Он – ваш новый фундамент. Примиритесь с ним.

– С кем? С полом или с фундаментом? – процедила Ария, делая следующий шаг. Искусственные мышцы голени сжались слишком резко, она качнулась.

Мгновение – и твёрдая рука легла ей под локоть стабилизируя.

Домино. Он подошёл неслышно.

– Я сама, – вырвалось у неё, и она дёрнула руку.

Его пальцы разжались без сопротивления. Но этот миг опоры – короткий, ненавистно-необходимый – повис между ними унизительной правдой.

– Твой фундамент, – тихо повторил он слова врача, отступая назад – сейчас кособокий. И злой. Это не улучшает баланс.

Она хотела крикнуть. Хотела, чтобы этот титановый обрубок отнял у неё последние силы, лишь бы не быть обязанной ему даже за такую мелочь. Вместо этого она заставила себя сделать ещё шаг. Потом ещё.

Каждый давался битвой – между волей и непослушным железом, между памятью о собственной лёгкости и тяжестью новой реальности.

Во время перерыва, когда она сидела, обливаясь потом, и массировала набухшую культю, Домино протянул ей бутылку с электролитом.

– Не надо, – отмахнулась она.

– Это не забота. – его голос оставался пустым, сухим. – Обезвоженные мышцы и нервные интерфейсы тоже работают хуже. Ты замедляешь процесс.

– А ты что, вдруг стал экспертом по бионике? – она с силой выкрутила крышку на своей бутылке, купленной по дороге. – Или это часть твоего долга – знать, как правильно ломать и собирать людей?

Он не ответил. Просто отпил из своей бутылки, глядя куда-то мимо неё – на схему нейросенсорных связей на стенде. Его молчание было плотнее любой стены.

К концу сеанса её шаг стал чуть менее деревянным. Компьютер одобрительно гудел. Врач улыбалась. Ария же чувствовала только леденящую усталость и горечь на языке. Когда она, уже на костылях, но с меньшей дрожью в руках, покидала кабинет, Домино шёл в трёх шагах сзади.

– Завтра, – сказал он не вопросом, а констатацией, когда они поравнялись с развилкой: её коридор вёл в жилой сектор, его – в доки.

– Что завтра? Ещё один увлекательный урок падения? – она даже не обернулась.

– Прогулка. Десять минут по кольцевой галерее. Без врачей. Без целей. Просто идти.

– Зачем?

– Чтобы научиться ходить для себя. А не для графика реабилитации.

Она замерла. Это прозвучало не как приказ, а как… предложение. Самый хрупкий мост, перекинутый через пропасть между ними.

– Буду решать завтра, – бросила она через плечо и пошла своей дорогой, отдаляясь от него с каждым щелчком костылей об металл пола.

Не стал её догонять. Просто стоял и смотрел, как её фигура – прямая и яростная даже в неуклюжести – удаляется. Отходила от него. Шаг за шагом. Так как хотела.

И с каждым шагом в её виске нарастал глухой, многообещающий гул, похожий на отзвук далёкого взрыва.

Реабилитация стала войной на истощение. Каждый день начинался и заканчивался болью – то глухой, ноющей в местах стыка живой плоти с титаном, то острой, стреляющей, словно током, когда «Молот-4М» неверно считывал импульс и дёргался коротким, роботизированным движением. Ортопедическая лаборатория стала для Арии и полем боя, и клеткой. Она училась не просто ходить – перепрошивать собственный мозг, заставлять его поверить, что холодный полимер и металл теперь тоже её тело.

Домино стал её тенью на этой войне. Молчаливой. Неотступной. Он не предлагал помощь – но она всегда была на расстоянии шага: поймать, когда она поскальзывалась на полированном полу; молча подать костыль, отлетевший после особенно неудачной попытки; вовремя отвести взгляд, когда от унижения и боли к горлу подступали слёзы. Присутствие его одновременно раздражало и… стабилизировало. Как якорь. Ненавистный, вросший в дно, но не дающий унести штормом собственной ярости и отчаяния.

– Ты делаешь это нарочно, – сказала она однажды, когда после сеанса дрожащие руки не слушались и отказывались застегнуть пряжку на ортопедическом ботинке. – Стоишь там, как укор. Чтобы я помнила, чья это вина.

– Моя вина – в твоём прошлом, – ответил он, не сдвигаясь с места. – Твоё настоящее – это твоя работа. И ты работаешь хуже, когда тратишь силы на поиск виноватых.

Он подошёл, опустился на корточки перед ней – массивный, тяжёлый в своей грузной силе – и быстрым, точным движением защёлкнул пряжку. Его пальцы не коснулись её кожи. Это было техническое действие.

И от этого – ещё невыносимее.

Прогулка по кольцевой галерее, которую он навязал ей как терапию, стала их странным ритуалом. Десять минут молчаливого шествия: она – с тростью и титановым щелчком в шаге, он – в трёх шагах сзади, словно часовой. Она смотрела на звёзды через огромные иллюминаторы. Он смотрел… на неё. На постановку ноги. На корпус. На баланс.

Иногда он бросал короткие реплики, лишённые всякого тепла:

– Ты заваливаешь корпус влево. Компенсируешь несуществующую слабину.

Или:

– Длина шага неравномерна. Процессор протеза подстраивается под твой хромой ритм, а не наоборот.

И она ненавидела его за эту точность. Потому что он почти всегда был прав.

В одну из таких прогулок они столкнулись с Реем.

Он вынырнул из бокового коридора, ведущего в тир, и замер, увидев их. Рей – высокий, жилистый, с лицом, которое казалось старше своих лет из-за шрама через бровь. Его пальцы нервно постукивали по бедру, повторяя привычный жест – щелчок несуществующего предохранителя. Глаза, обычно ясные и уверенные в прицеле, теперь метались, цепляясь за её лицо, за её новую ногу, за фигуру Домино позади.

– Ари… – произнёс Рей, и в его голосе прозвучала осторожность. – Вижу, ты… на ногах.

– На ноге, – поправила она. Опора на трость стала тяжелее.

– Да. Конечно. – Он переступил с ноги на ногу. – Я слышал, ты… выздоравливаешь.

– Реабилитируется, – уточнил сзади низкий голос Домино.

Рей кивнул ему, избегая смотреть в единственный глаз.

– Я как раз в тир. Освежаю навыки. Может… присоединишься? Когда-нибудь. Для памяти.

Ария почувствовала, как что-то внутри сжалось. Она почти сказала «да». Но увидела, как взгляд Рея скользнул по протезу, как напряглась мышца на его скуле.

– Боюсь, мои «сошки» теперь немного другие, – она с силой ткнула тростью в пол. – И дрожь в руках – не про точную стрельбу.

Рей замялся. Слова «всё наладится» застряли у него в горле.

– Как скажешь. Тогда… увидимся. Выздоравливай, Ари.

Он кивнул им обоим и почти бегом скрылся в коридоре. Его уход прозвучал громче любого разговора.

Ария стояла, сжимая набалдашник трости так, что узоры врезались в ладонь. Боль в культе пульсировала в такт учащённому сердцу. Внезапно свело икроножную мышцу – настоящую, живую, – будто тело выкрикивало свой протест.

– Он боится меня, – сказала она в пустоту.

– Он боится того, чего не понимает, – ответили ей сзади. – Он видел последствия. Не причину.

– А твоя реакция? – она, наконец, повернулась к Домино. – Почему ты не бежишь?

Домино медленно перевёл взгляд с пустого коридора на неё. В единственном глазе не было страха. Была тяжёлая, усталая ясность.

– Я уже знаю, каково это – терять себя, – произнёс он тихо. – И я дал клятву не позволить этому случиться с тобой. Даже если то, во что ты превращаешься, пугает. Особенно тогда.

На мгновение показалось, что титановая пластина, вшитая в его предплечье, едва дрогнула, будто от близкого разряда статики. Это было не утешение. Констатация факта. И в этой чудовищной, незыблемой правде оказалось больше честности, чем во всей неловкой жалости Рея.

– Продолжим, – отрывисто сказала Ария, разворачиваясь и делая новый шаг по галерее.

Шаг. Щелчок. Боль.

Но в этот раз, слушая звук своих шагов – один глухой удар подошвы, один металлический лязг, – она думала не о Рее и его страхе. Она думала о гранитной фигуре позади. О существе, которое, возможно, было единственным во всей вселенной, кто не боялся её «призраков».

Потому что сам был одним из них.

И это знание жгло изнутри холодным, ясным пламенем – куда страшнее любого страха.

Эпилог

Сначала исчез щелчок.

Не то чтобы совсем – железо не умеет исчезать бесследно, – но ритмичный, наглый звук её протеза перестал быть главной музыкой жизни. Две недели назад он ещё задавал темп: шаг – щёлк, шаг – щёлк. А теперь вместо него в тело въелся другой ритм: рокот шаттла, уносившего Арию с «Цитадели-7».

За иллюминатором росла громада «Гаунта-2». Не изувеченный ветеран, как прежний «Гаунт», а холодный, вылизанный ремонтом хищник – будто зверя вымыли, зашили, заставили улыбаться и снова выпустили на охоту. От одного вида по рёбрам пробегал мелкий озноб: всё тут будет иначе. И всё будет тем же самым.

Приказ Ирмы, пришедший вместе с билетом, был короткий, без сантиментов:

– Ты научилась стоять. Теперь научишься сражаться. На том, что осталось от твоего прошлого.

Ария сжала ручку кресла так, что побелели суставы. В виске отозвался знакомый гул – тот самый, что впервые зазвучал на «Цитадели». Сейчас был слабее, как эхо в пустом ангаре… или как зверь в клетке, который почуял знакомый запах.

Запах дома.

Запах «Феникса».

Рука сама потянулась к культе под штаниной. Даже сквозь ткань – холодный контур стержня, сухая геометрия металла, чужая, как чужие слова в собственном рту. «Фундамент», – с горькой усмешкой подумала она. Так называл протез Домино.

Но что построишь на фундаменте из боли и титана?

Крепость. Или тюрьму. Часто это одно и то же, просто табличка на двери разная.

Шаттл глухо ударился о стыковочный узел. Щелчки фиксаторов – короткие, деловые – и вибрация пошла по костям. По настоящим. По искусственным. Узнаваемая, почти родная дрожь металла.

Ария выдохнула.

Две недели относительного покоя закончились. Война возвращалась к ней. В другом лице, в другом металле – но с тем же вкусом меди на языке.

Три месяца на «Гаунте-2» оказались жизнью во чреве стального кита. После прорыва блокады корабль ушёл в нейтральный сектор, залёг там, как раненый зверь в тени. Вдали от фронта время текло под мерный гул двигателей и сухой перестук ремонтных дронов. Не «тишина», нет – просто фон, который съедал мысли, пока те не начинали скрипеть.

Для Арии эти месяцы стали мучительным перерождением. Продолжением той же войны на истощение, только без выстрелов – в стерильных залах медбазы, в тренажёрном отсеке, в собственном черепе.

Протез, который заказала Ирма, был чудом военной кибернетики: лёгкий, с обратной связью, с имитацией осязания – так говорили инженеры, будто «осязание» можно выдать по накладной. Но «своим» он так и не стал. Слишком идеальный. Слишком правильный. Слишком чужой.

Каждое утро начиналось одинаково – и всё равно каждый раз как маленькая казнь.

Она садилась на край койки, брала в руки полимерно-металлический каркас «Призрака-9». Холодный. Пустой. Лёгкий – от этого только хуже. Аккуратно со сжатыми зубами, натягивала гильзу на чувствительную кожу культи. Защёлки вставали на место с сухим, окончательным щелчком. Не звук крепления – звук замка.

Потом – тест.

Мысленная команда: согни колено.

Искусственные мышцы голени сжимались с едва слышным жужжанием – гладким, как дорогой лифт в здании, где тебе вообще не рады. Не было того живого, пусть и болезненного усилия, которое она помнила. Это было не движение тела.

Это было подчинение машины.

Первое утро на новом корабле она провела в кают-компании, пытаясь есть незаметно – будто можно незаметно быть полуживой легендой с титаном в ноге. Её выдавал звук. «Призрак» был тише «Молота», но когда она непроизвольно стукнула им о ножку стола, раздался не глухой удар, а чистый, высокий звон. Слишком красивый для такого унижения.

За столом на секунду стало тихо.

Не со страхом, как раньше. С любопытством. Холодным, аккуратным, профессиональным – как у тех, кто разглядывает новую модель оружия.

Она уловила шёпот за спиной:

– Ходячий эксперимент…

Ария не обернулась. Не дала им этого.

Она впилась взглядом в ложку в дрожащей руке и подумала – спокойно, до противного ясно:

Я не эксперимент. Я мина. И вы все в радиусе поражения.

Боль стала другой.

Не тупой и давящей, как от «Молота», а острой, локальной – ровно там, где титановый штифт входил в бедренную кость, как гвоздь в живую древесину. Врачи называли это «процессом остеоинтеграции». Для Арии это звучало проще: пытка медленным срастанием с тем, что тебя калечит.

После десятикилометрового бега в переменной гравитации манжета впивалась в культю уже не тупо, а огнём – будто кожу натирали не тканью, а наждаком, раскалённым добела. И как ни странно, она была благодарна за это.

Эта боль напоминала: она жива. Тело – хоть искорёженное – всё ещё дерётся за своё.

Это стало её мантрой. Вместо прежнего «шаг, щёлк, вес».

Теперь было: боль – значит, живу.

Звучит глупо? Пускай. В космосе вообще много глупого – просто тут за глупость обычно платят кровью.

Домино стал её тенью, как и прежде.

В первый же день на «Гаунте-2» он появился в дверях её новой каюты – с тем же неизменным пайком, будто мир можно держать на ритуалах питания и дисциплины.

– Здесь гравитация на 0,2G выше станционной, – сказал он вместо приветствия, ставя поднос. – Мышцы будут перегружены, особенно те, что компенсируют вес протеза. Не игнорируй боль. Это не слабость. Это данные.

– А твоя постоянная слежка – это что? Сбор данных? – огрызнулась она. Но прежней ярости уже не было. Между ними висело странное перемирие, выкованное из тысяч мелких, ненавистно-необходимых актов поддержки.

– Это обеспечение работоспособности актива, – ответил он тем же ровным, пустым тоном.

Он повернулся к умывальнику, чтобы налить воды, и свет из коридора ударил по его профилю – резко, безжалостно, как вспышка на поле боя. И Ария впервые по‑настоящему разглядела.

Не командира. Не надзирателя.

Измождённое лицо с глубокими тенями под глазами. Шрам на скуле – будто стал свежее, глубже. И что-то в его движениях… не старость, нет. Усталость. Тяжёлая, накопленная, как свинец в лёгких.

Мысль оказалась тревожнее любой злости.

Однажды после изнурительной силовой тренировки, она, обессилев, пыталась расстегнуть манжету. Пальцы не слушались, мир чуть плыл от боли и пота. Домино молча опустился перед ней на корточки. Сделал это сам.

Его пальцы – грубые, точные – не коснулись её кожи. Только холодного полимера и застёжек. Всё равно ощущалось как вторжение, как будто чужие руки лезут в твою броню и проверяют, где тоньше.

– Боль? – спросил он коротко, глядя на красный, почти кровавый след от натирания.

– Всегда, – выдохнула она и отвела взгляд. Быть уязвимой перед ним – невыносимо.

– Хорошо. Значит, ты ещё живая. Мёртвые не чувствуют фантомного зуда в отсутствующей лодыжке.

Он поднял голову, и их взгляды встретились. В его единственном глазе не было ни жалости, ни триумфа. Было понимание – глубокое, тотальное, как пропасть под ногами, когда ты делаешь шаг и не находишь пола.

– Ты думаешь, я не знаю, каково это? – его голос стал тише, почти интимным на фоне гула вентиляции.

– Чувствовать, как металл врастает в твою плоть. Слышать, как он скрипит в суставе при каждом повороте, напоминая, что часть тебя теперь… заводского производства.

Он резко встал, отвернулся. И бросил через плечо – уже привычным, отстранённым тоном:

– Боль – это линия фронта между тобой прежней и той, кем ты становишься. Не дай этой линии порваться.

Странный комплимент. Извращённый. Почти жестокий.

Но он стал ключом.

С того дня их молчаливые прогулки по кольцевой галерее возобновились. Щелчок титановой ступни о металл звучал иначе – тише, суше, но всё так же неумолимо. Домино шёл сзади, отмечая каждую ошибку, каждую хромую компенсацию. Его замечания стали короче, техничнее.

Из надзирателя он превращался в безжалостного тренера.

И да, в этом был прогресс. Смешно, конечно, но что есть.

Именно во время такой прогулки их нашёл Рей.

На мгновение его лицо стало маской – гладкой, непроницаемой. Но Ария успела поймать вспышку в глазах: не страх. Хуже. Растерянность. И ревность – чистую, голую, как оголённый провод.

– Ари. Я слышал, ты… – он запнулся. Его взгляд скользнул по её ноге под тканью: протез выдавал себя неестественно чётким, негнущимся контуром. Он видел её на «Цитадели» – дрожащую, покрытую потом от боли, нуждающуюся в опоре. Теперь она стояла почти прямо.

И опорой был не он.

– Реабилитируюсь, – закончила за него Ария.

И тут же поймала себя на другом: она непроизвольно выпрямила спину, распределила вес идеально, чтобы скрыть малейшую хромоту. Как будто сдаёт экзамен. Как будто умоляет взглядом:

видишь? я целая.

– Я пытаюсь выглядеть целой для него. Почему? – и эта мысль обожгла сильнее манжеты.

– Если что… я рядом, – сказал Рей.

Кивнул Домино – коротко, по‑солдатски, – и быстро ушёл. Оставил после себя тяжёлый осадок невысказанного, тлеющего конфликта. Воздух будто стал гуще.

Они молча смотрели ему вслед. Тишина между ними была плотной, как гель в медкапсуле: не вдохнёшь глубоко, не вырвешься резко.

– Он боится, – наконец тихо произнесла Ария.

– Он боится твоей слабости, потому что не знает, что с ней делать, – отчеканил Домино, не глядя на неё. Он уставился в пустой коридор, как в прицел.

– Его мир чёрно‑белый: свой – чужой, целый – раненый, сильный – слабый. Ты вышла за рамки. Ты стала серой зоной. А что непонятно – то страшно.

Он помолчал и добавил, уже не так рублено:

– Страх перед силой, вроде твоей, проще. Он предсказуем. Его можно ненавидеть или преклоняться. А это… – он махнул рукой в сторону исчезнувшего Рея, – страх перед тем, кого любишь, но перестаёшь узнавать.

– А ты чего боишься? – вдруг вырвалось у неё. Резко. Почти грубо.

Домино замер на мгновение. Его каменное лицо дрогнуло – не эмоцией, нет, – усталостью, как трещина в бронеплите.

– Я боюсь того дня, когда боль для тебя перестанет быть данными, – сказал он тихо. – Когда она станет просто болью. И ты снова предпочтёшь выжечь всё вокруг, лишь бы её не чувствовать. Как на мосту.

Слова вошли в неё острее скальпеля. Он не просто понял – он предвидел. Сила на мосту «Гаунта» родилась не из ярости. Из ужаса. Из желания остановить боль любой ценой, растворить её во внешнем взрыве, сделать так, чтобы внутри стало пусто.

Он боялся не её силы. Он боялся её слабости. И в этом была чудовищная, невыносимая правда.

Об этом же – почти теми же словами, только без человеческих пауз – говорила Ирма, когда появилась на «Гаунте-2» с планшетом и ледяной серьёзностью во взгляде.

Она смотрела, как Ария на беговой дорожке проходит очередной виток боли. Лицо мокрое от пота, рот сухой, мышцы дрожат, внутри – красный свет «ещё чуть-чуть». Воздух в отсеке пах озоном от электроники и потом – тёплым, солёным, живым.

– Ты учишься управлять телом, – сказала Ирма. – Но твоё настоящее оружие родилось из неуправляемого разума. Из паники. Мы должны сделать его контролируемым. Или уничтожить, пока оно не уничтожило тебя.

Ирма не умела говорить «пожалуйста». Она вообще мало что умела делать мягко.

– Твой «призрак» – не дар, Ария. Это симптом. Симптом глубокой, незаживающей психологической травмы. Мы будем лечить причину, чтобы обезвредить следствие.

Тренировки под руководством Ирмы проходили в экранированном отсеке: стены – свинцово‑кварцевая плитка, глушащая любое излучение, любой «шум». Тишина там была не тишиной – давлением. Как будто сам воздух нажимал на виски.

Это была не магия. Это была мука.

Первые сеансы посвящались не подъёму предметов, а погружению в кошмар. Ирма называла это «картографированием своей тьмы». Звучит красиво. По факту – тебя снова и снова ломают о собственную память, пока ты не научишься стоять на обломках.

– Закрой глаза. Вернись на мост «Гаунта», – командовал её голос, лишённый тепла. – Не отталкивай воспоминание. Пропусти его через себя. Стань наблюдателем.

И Ария возвращалась.

Снова. И снова. И снова.

Вой сирен был не просто памятью – он звенел в ушах физически, давил на барабанные перепонки, как слишком громкий металл. Она чувствовала вибрацию раздираемой брони спиной, запах гари и озона – едкий, щекочущий ноздри. И глаза.

Пустые, стеклянные глаза товарищей, смотрящие в никуда.

Раньше она выла от ужаса. Теперь должна была дышать. Медленно. Глубоко. И наблюдать свой ужас как клинический случай. Как будто у тебя внутри не сердце, а лаборатория.

– Хорошо, – звучал голос Ирмы. – Теперь найди точку. Ту самую, где что-то «щёлкнуло». Где твой страх перестал быть эмоцией и стал… силой.

Ария искала. В памяти это было смутным, запредельным ощущением. Но под пристальным, безжалостным вниманием разума оно начинало проступать.

Это был не щелчок.

Это был разрыв.

Как будто плотина в сознании, сдерживавшая невообразимое давление, не выдержала. И через трещину хлынуло… нечто. Не она. Не её мысли. Древнее, холодное, безликое. То, что просто использовало её панику как ключ. Как провод.

– Я… я не делала этого, – выдохнула она на одном из сеансов, открывая глаза. Сухие, горящие.

– Это было не моё желание поднять их. Это было… оно. Оно просто вышло через меня.

Ирма смотрела долго. И на секунду в её взгляде мелькнуло что-то похожее на трагическое понимание – как у врача, который знает: пациент выживет, но прежним уже не будет.

– Возможно, – сказала она наконец. – Возможно, ты лишь канал. Но канал можно перекрыть. Или направить. Для начала – научись чувствовать давление за плотиной. Не жди, когда прорвётся. Контролируй шлюзы сама.

Сама. Конечно. Всегда «сама».

Первый срыв случился на третьей неделе.

Воспоминание о стеклянных глазах на мосту вдруг наложилось на реальность: молодой техник в столовой смотрел на её протез с любопытством и брезгливостью, будто на грязный инструмент. Плотина внутри дрогнула.

Не карандаш – стальная болванка для упражнений, килограммов тридцать, – с оглушительным грохотом сорвалась со стойки и ударила в потолок. Металл к металлу. Звук такой, что зубы свело. В потолке осталась глубокая вмятина.

У Арии хлынула кровь из носа. Мир поплыл. Всё заполнилось белым шумом, будто кто-то выкрутил реальность на максимум и сорвал ручку.

Первым к ней оказался Домино.

Он не стал «поддерживать». Не стал ласково говорить «всё хорошо» – да и не его это. Он грубо посадил её на пол и зажал голову между колен, фиксируя, как фиксируют оружие, чтобы оно не рвануло.

– Дыши, – приказал он.

Его голос был жёсткий и чёткий, как удар клинка. Он резал панику на куски.

– Это не мост. Это тренажёрный зал. Ты здесь. Я здесь. Боль – это данные. Страх – это данные. Контролируй данные, не дай данным контролировать тебя. Вдох. Раз. Выдох.

И она – захлёбываясь солоноватой кровью и слезами унижения – дышала. Подчинялась его счёту, как когда-то подчинялась уставу. Стена в сознании, разбитая, снова начала выстраиваться – кирпичик за кирпичиком.

Не из страха.

Из ярости. Из стыда. Из осколков гордости.

Домино не отпускал её, пока дыхание не выровнялось. Потом молча протянул платок. В его движениях не было мягкости. Была неумолимая, каменная эффективность.

И в тот момент это оказалось ровно тем, что ей было нужно. Не ласка. Опора. Холодная. Настоящая.