Текст книги "Ворованные Звёзды (СИ)"

Автор книги: Александра К.

Соавторы: Никита Семин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Когда волна силы Арии окончательно схлынула, её уход ощутили все. Как будто выключили невидимый, гудящий генератор.

Дёргающиеся тела замерли. Словно марионетки с обрезанными нитями. Те, что стояли, сложились и рухнули с тяжёлыми, влажными звуками. Те, что ползли, затихли. Отрубленные конечности перестали скрести по металлу. Молочная пелена на глазах погасла, оставив лишь стеклянный, пустой взгляд настоящей, окончательной смерти.

Тишина, которая наступила, была гуще и страшнее любой канонады. Её нарушали только сдавленные рыдания, прерывистое дыхание и звук капель – чёрной, маслянистой жидкости, стекавшей с настила в бездну.

Ария, истекая кровью из носа и ушей, лежала на спине. Боль пришла теперь – тупая, всепоглощающая, пульсирующая из того места, где была нога. Но это было ничто по сравнению с внутренней пустотой. Она чувствовала себя вывернутой наизнанку, выскобленной. Она видела небо, туман и понимала, только что прикоснулась к чему-то такому, чего не должно касаться живое.

В её ушах, сквозь звон, отдавался один-единственный, чёткий звук: хруст костей под весом мёртвого тела. И тихий, надрывный стон живого человека, понимающего, что его сейчас присоединят к этому кошмару.

Шаги. Тяжёлые, неуверенные. Рей. Он подполз к ней, расталкивая обломки. Его лицо, залитое кровью и копотью, было искажено не болью. Это было выражение глубокой, вселенской трагедии. Он смотрел на её ногу, и глаза расширились от ужаса. Но потом взгляд поднялся к её лицу. К крови, бегущей из носа. К её широко открытым, пустым глазам.

Он замер в шаге от неё. Рука потянулась, чтобы коснуться плеча, но застыла в воздухе. Дрогнула. Отпрянула.

Губы шевельнулись. Звук, который вырвался из них, был едва слышным шёпотом, полным разорванного доверия, страха и чего-то, что могло быть проклятием:

– Что… что ты сделала, Ария?

Не «спасибо». Не «ты спасла нас». «Что ты сделала».

За его спиной Ария увидела остальных. Двое выживших «Скорпионов», добравшихся до них. Они стояли, опустив оружие, и смотрели на неё. Не как на товарища. Не как на спасительницу. В их глазах был чистый, немой ужас. Один из них, тот самый юнец с перевязанной рукой, медленно, почти неосознанно поднял пистолет. Не на пиратов. На неё.

Рей, не отрывая от неё взгляда, резким движением бросил руку назад, заслоняя её собой.

– Опусти, – голос прозвучал хрипло, но неоспоримо. – Опусти оружие. Сейчас.

Но приказ не мог стереть того, что они видели. Доверие, хрупкое, построенное в бою, было не просто разрушено. Оно было осквернено. Превращено в нечто чудовищное.

Ария встретила взгляд Рея. В нём она прочитала всё. Ужас перед тем, что она есть. Боль от её раны. Ярость на судьбу. И ледяное подтверждение всех слов Домино, которое было страшнее любого обвинения.

Она не отключилась. Она осознала. Всю глубину. Всю цену.

Её губы дрогнули. Не в улыбке. Не в гримасе боли. Это было признание. Принятие. И бесконечный ужас перед тем, что она только что открыла в себе.

Она спасла их. И навсегда потеряла себя. И их.

Потом тьма, наконец, накрыла её – не как бегство, а как единственное возможное пристанище. Но даже в неё она унесла с собой холодное знание: дверь открыта. И закрыть её уже не получится.

Глава 17: Изгой и оружие

Она проваливалась в пустоту и всплывала клочьями. Проснулась от вибрации, отдававшейся в каждом зубе. Грохот – где-то далеко, но гул – близко, в самих костях. Воздух пах пылью, гарью и мочой. Под потолком развороченного терминала мигал аварийный свет: выхватывал из тьмы груды ящиков, силуэты в потёртой броне.

Чужая рука в перчатке приподняла ей веко. Луч фонарика ударил в мозг ослепляющей болью.

– Реакция зрачка есть. Тащите дальше. Быстрее.

Медик говорил хрипло – от усталости и дыма.

Мелькнула обрывочная мысль, но сознание снова потянуло вниз, в тёмные воды, где плавали искажённые лица и тянулся протяжный, нечеловеческий вой. Следующая «точка сборки» – невесомость в желудке. Резкий рывок, вдавливающий в жёсткие носилки. Ремни впивались в грудь. Сквозь наркотический туман долетали осколки фраз:

«…гравитационные аномалии на выходе…», «…приём на "Гаунте" готов…».

Её тело – отчуждённый груз – болталось на стыках реальности. Кто-то рядом застонал. Или это она? Неважно. Где-то в глубине памяти шевельнулось что-то тёплое, пушистое, похожее на хвост, но его тут же затопила волна тошноты и пронизывающего холода.

Здесь пахло иначе. Резко. Тотально. Антисептик забивал всё – даже память о порохе и крови. Металлический привкус озона от щитков. Глухой, ровный гул генераторов, встраивающийся в ритм сердца, – фоновая музыка стального улья.

Девушку передали в другие руки – быстрые, безличные. Ослепительный свет хирургических ламп. Жужжание сканеров. Холод геля на коже.

– Обширный некроз, биохимический агент… Тотальная ампутация ниже колена – единственный вариант.

Слова долетали как сквозь толстое стекло. Выбора не оставили. Её снова усыпили, пока мир «Гаунта» гудел вокруг, а тело укорачивали – подгоняли под стандарты выживания.

Тишина в лазарете крейсера была другой. Не предбоевая – натянутая струна. Не послевзрывная – глухая. Она была густой. Липкой. Намеренной.

Воздух, отфильтрованный до стерильной прохлады, обжигал лёгкие. Каждое движение на простыне отзывалось тупой, наркотической болью в виске и острой – где-то ниже, в том месте, которого… не было. Мозг посылал сигналы в несуществующие пальцы, заставляя их сводиться судорогой от фантомного напряжения.

Санитары появлялись возле койки как призраки. Говорили шёпотом – если говорили вообще. При смене капельницы или повязки их прикосновения были отточенными, быстрыми и холодными, как сталь скальпеля.

Когда она на секунды выныривала из забытья, то видела: соседи по палате – те, кто мог двигаться, – отворачивались к стене. Или слишком усердно делали вид, что спят. Один, с перебинтованной грудью, при её шевелении инстинктивно потянулся под подушку – к отсутствующей, должно быть, кобуре.

Сначала была просто растерянность. Туман в голове, тело – сплошная чужая боль. Потом сквозь туман, полезли осколки. Незрительные – сенсорные.

Вкус меди на языке, едкий, как батарейка. Давление в висках – будто череп вот-вот лопнет. А потом… звук? Нет. Не звук. Вибрация. Исходящая от неё самой.

От развороченных тел у блокпоста. Сквозь рёв двигателей и взрывы она чувствовала их пустые оболочки, дёргающиеся в такт её собственному отчаянию. И заставила их подняться. Подняться – и двинуться. Костлявыми, неуклюжими шагами. На пиратов.

Взгляд Рея, когда всё кончилось. В нём не было страха. Было знание. Ужасающее, окончательное. Так смотрят на реактор, вышедший из строя, который вот-вот прошьёт корпус световым клинком.

Взгляды остальных – отражение того же. Неблагодарность. Отстранённый ужас.

Она была не раненым товарищем. Даже не «тем псиоником». Она была явлением. Стихийным бедствием в человеческой оболочке. Тем, что нарушило естественный порядок: живые стреляют в мёртвых, мёртвые лежат смирно. А она стёрла грань.

В условиях осады, где каждый нерв оголён до сырого инстинкта, этот сбой системы простили бы медленной, героической смертью. Но она выжила. И теперь тишина вокруг была звуком карантина. Страх, лишённый выхода, быстро мутировал в отчуждение. А отчуждение – в тихую, молчаливую ненависть, которую слышишь кожей.

Так вот как оно, – прорезалась в голове мысль, острая и циничная. Сначала отнимают ногу. Потом – статус человека. На очереди что? Воздух?

Она была явлением. А явления, как известно, не имеют права на слабость. Тишина-ненависть вокруг стала ещё одним законом физики: отталкивание одинаковых зарядов. Но боль – та штука, что впивалась в виски и пульсировала в… в том, чего не было, – ломала эту аксиому. Боль пришла не волной. Она была здесь всегда – просто раньше глушил её гул седативных систем и общий шоковый фон. Теперь фон выключился. И осталось вот это.

Неострая, режущая боль раны. Хуже. Глухое, навязчивое присутствие отсутствия. Свербящий зуд в пятке, которой нет. Ломота в икре из воздуха. Мышечная память упрямо посылала команды в чёрную дыру под синтетическим волокном медицинского покрывала.

Мир виделся тепловыми контурами: живые тела – малиновыми пятнами, мёртвые – угасающими синими силуэтами у блокпоста. И этот… прилив. Чёрный, липкий, отчаянный. Не мысль – чистый инстинкт выживания, вырвавшийся наружу. Она дёрнула за ниточки. За те холодные, синие силуэты. И они послушались.

Костлявые, с вывернутыми суставами, они пошли. Не бежали – поползли, заковыляли, поднялись на осколках костей. Движение было ужасающе механическим, марионеточным. А она чувствовала каждую оборванную связку, каждый перелом – как будто это было её собственное.

И видела лица своих. Не пиратов – своих. Рея. Его глаза. В них не было страха перед мёртвыми. Был ужас перед ней. Перед тем, кто сидит в центре этой кошмарной паутины и дёргает за нитки.

– Ты что наделала? – вопрос висел в воздухе, громче любого взрыва.

Отчуждение в лазарете было всего лишь эхом того ужаса. И когда эхо стихло, обнажилась настоящая рана. Физическая.

Но реальность под покрывалом была иной. Там не было привычной тяжести. Не было объёма. Там была… плоскость. Аккуратная, анатомически невозможная. Биополимерный бандаж туго стягивал культю; ничтожная выпуклость там, где должен был быть голеностоп, лишь подчёркивала пустоту. Настоящую, осязаемую – давящую тяжестью собственного несуществования.

Некротик. Подарок пиратских «гуманитарных» снарядов. Активный биологический агент, пожирающий плоть быстрее, чем наноботы ремонтного блока успевали её воспроизводить. Ткань чернела, отмирала, превращалась в ядовитый студень. Выбор был между смертью и… усечением. Ей не предлагали. Её скорректировали – как бракованную деталь на конвейере. Уложили под нейродампер, пока хирургический дроид отпиливал заражённое, наносил биогель на культю и интегрировал порты для будущего, гипотетического протеза. Всё во имя выживания. Во имя эффективности.

Теперь она лежала разобранная на части. Физически – неполная. Социально – изувер. Её карта личности переписывалась на глазах: солдат → явление → инвалид. И самое поганое: новая пустота под покрывалом оказалась идеальной метафорой. У неё забрали ногу – и вместе с этим ушла последняя иллюзия принадлежности. Осталось только чистое, безжалостное пространство, которое нужно было как-то заполнить.

Или смириться с тем, что ты навсегда – ходячая (хромающая) пропасть.

Момент пришёл не с криком. С тихим щелчком. Щелчком понимания: холодная игла входит – и рвёт всё на «до» и «после». Она решила сесть. Просто сесть.

Упереться руками в мат, оттолкнуться – как делала тысячи раз. Правая нога сработала на удивление чётко, мышцы живота напряглись. Левая… левая послала в мозг привычный сигнал готовности. И ничего. Не было упругого сопротивления. Не было толчка, завершающего движение. Тело завалилось вправо, неуклюже, будто её обманули. Стук сердца отозвался в висках глухими ударами. В ушах зазвенела высокая нота – та, что бывает перед потерей сознания. И тогда она посмотрела вниз.

Война ведь не берёт плату по частям, как скупой ростовщик. Работает как точный бухгалтерский дроид: проводит инвентаризацию. Актив: один пси-солдат, потенциал неизвестен, контроль нулевой. Пассив: угроза боевому духу подразделения, расход медикаментов. И выносит вердикт: для баланса счёта необходимо списать актив.

Нога – это просто первая, самая очевидная строка в длинной колонке отчёта. За ней последуют другие. Возможность ходить в строю. Доверие сослуживцев. Самоидентификация. Чётко, до чистой строки – пока от целого человека не останется голый, безликий дебет: «явлению» присвоен инвентарный номер и место в стороне от живых.

Рей приходил. Не как другие – для галочки в отчёте о моральном состоянии или чтобы бросить взгляд на диковинку.

Появлялся, когда смена заканчивалась, и садился на пустой стул, отодвинутый от её койки. Своим телом – плотным, знакомым – он занимал пространство, отгораживая её от остальной палаты невидимым, но ощутимым барьером. Он пах порохом, дезраствором и потом – обычным, человеческим потом, а не стерильным ужасом этого места.

Его действия были методичными, почти механическими. Слишком правильными.

Он не спрашивал. Просто брал со столика стерильный пакет, вскрывал его резким, узнаваемым движением – и руки, те самые широкие, сильные руки, которые ещё пару недель назад знали тело Арии куда более интимно, теперь выполняли выверенный алгоритм.

Снять старую повязку с головы – там, где тонкие капилляры в носу лопнули от перенапряжения, а в мозгу плавали микроразрывы: «откат», как сухо называли это медики. Обработать антисептиком. Наложить новую. Ни единого слова. Но когда его пальцы касались кожи у виска, они на секунду замирали. Не дрожали – нет. Будто калибровали: сверяли память осязания с новой, хрупкой реальностью.

Та же процедура – с культёй. Он откидывал одеяло, и воздух лазарета касался обнажённого, туго затянутого биополимером усечения. Делал всё безупречно, но взгляд в этот момент становился стеклянным. Смотрел сквозь. Как будто он не видел её плоти – а читал техзадание по уходу за повреждённым имуществом.

А она лежала, застывшая, пытаясь дышать ровно. Стыд поднимался по горлу горячей, едкой волной. Не стыд перед фантомной конечностью – перед ним. Перед тем как он теперь её видит.

Не Арию – ту, что могла пошутить над пайком, снять на излёте сложный тренажёр в спортзале, что в темноте их крошечной каюты смеялась тихим, сдавленным смехом. А это… это.

Обрубок. Ходячая аномалия. Уродливая, сломанная вещь, от которой пахло озоном пси-выброса и страхом.

– Не смотри так, – кричало внутри. Узнай меня. Просто узнай.

Но она боялась: он уже не может. Что мост стёр её лицо так же безвозвратно, как хирургический дроид – её ногу.

И тогда она смотрела на его лицо – и видела там не молчаливую поддержку, а поле боя. В его глазах шла тихая, беспощадная война, страшнее любого артобстрела.

Солдат в нём видел неконтролируемое оружие, источник угрозы для взвода, и оценивал её по новой шкале: «польза/риск». Мужчина в нём видел изувеченное женское тело и отшатывался – не от брезгливости, а от беспомощной ярости, от невозможности исправить, защитить.

А тот человек, который знал запах её кожи на рассвете и форму её смеха… смотрел на неё как на незнакомца. На пришельца, занявшего тело его любимой. В его взгляде была паника. Глубокая, экзистенциальная паника человека, который вдруг осознал: он делил постель и страх с чем-то, чего не понимает. С силой, которая умеет шевелить мёртвую плоть. Он не спрашивал. Ни «Как ты?» Ни «Что это было?»

Его молчание было громче любого крика. Оно было стеной. Стеной из обломков доверия, страха и того ужасающего знания, которое она прочитала в его глазах на мосту. Он отгораживался.

А она не могла говорить. Не потому, что не хотела. Потому что любой звук, вырвавшийся из её горла, казался фальшивым – звуком, который издаёт «явление». Она боялась, что голос выдаст что-то чужеродное. Что даже попытка объяснить станет ещё одним актом насилия над тем, что от них осталось. Их диалог свёлся к языку процедур: сдержанное дыхание, щелчок застёжки, шелест бинта. Новый язык был эпитафией. Он хоронил их. Молча. Аккуратно. С медицинской точностью.

Двое бойцов из личной охраны командования, с каменными лицами. «Рядовую Ферденардес к адмиралу Веспер. Вы можете идти?» Ирония вопроса висела в воздухе. Она могла только опереться на костыли, которые ей выдали утром. Каждое движение отзывалось болью в несуществующей конечности и унижением.

Их проводили в относительно уцелевшее административное здание терминала, где теперь размещался штаб. Проходя по коридорам, она ловила на себе взгляды. Не любопытные – остекленевшие, полные суеверного страха. Шёпот затихал за её спиной. Она была не просто инвалидом. А монстром, которого боялись потревожить.

Кабинет адмирала Ирмы был спартанским: карты на стенах, голографический стол по центру, запах кофе, пыли и металла. В комнате было трое: сама Ирма, стоящая у карты с чашкой в руке, комиссар Энтони, курящий у окна, и Домино.

Домино стоял по стойке смирно, спиной к двери, но узнала его по жёсткой линии плеч, по чёрным с проседью волосам, собранным в короткий хвост. Он не обернулся.

– Оставьте нас, – сказала Ирма охранникам. Дверь закрылась.

Тишина стала иной – напряжённой, наэлектризованной.

Ирма отставила чашку и обернулась. Её голубые глаза, острые и проницательные, изучали Арию – бледное лицо, тёмные круги под глазами, неустойчивую позу на костылях. В её взгляде не было страха. Была усталая грусть.

– Садись, солдат, – сказала Ирма, указывая на стул. – Ты и так на ногах больше, чем должна.

Ария, стиснув зубы от боли и унижения, опустилась на стул, поставив костыли рядом. Энтони молча наблюдал, выпуская кольца дыма. Домино продолжал смотреть в стену.

– Тебе повезло, что ты жива, – начала Ирма, обходя стол. – И повезло, что Рей Кастор и ещё семеро твоих сослуживцев тоже живы благодаря тебе. Формально это героический поступок.

– Но, – произнёс Энтони, не меняя позы, – героизм, порождённый неконтролируемой силой, которую ты не понимаешь, – это не героизм. Это русская рулетка…

Ария вздрогнула. Его слова ударили прямо в незажившую рану её вины. Она попыталась что-то сказать, но Ирма подняла руку.

– Мы не для того, чтобы судить тебя за прошлые ошибки. Хотя у некоторых, – её взгляд скользнул к спине Домино, – это любимое занятие. Мы здесь, чтобы определить твоё будущее.

– Её нужно было обучить, – резко, не оборачиваясь, произнёс Домино. Его голос был низким, сдавленным, будто через силу.

– Обучить? – Энтони фыркнул. – Кто, ты? Ты, Домино, за десять лет не нашёл и часа, чтобы сказать ей: «Слушай, дитя, ты – псионик, как твои покойные родители»? Ты предпочёл прятать её, как стыдную семейную тайну! И где это привело? К публичному шоу на мосту и к ампутированной ноге!

Ария замерла. Слова прозвучали, как удары грома. Покойные родители. Псионик.

– Я дал клятву защитить её! – Домино, наконец, повернулся. Его лицо было искажено не яростью, а мукой. Изумрудный глаз горел. – Защитить от правды, которая могла её сломать! Защитить от тех, кто охотится за наследием «Феникса»!

«Феникс».

– Твоя клятва оказалась ей дороже, чем сама она! – Энтони отшвырнул окурок. – Ты защищал её, как вещь, как реликвию! А она – живой человек, который имел право знать, почему у него в голове взрываются чужие смерти.

– Вы оба, закнитесь.

Голос Ирмы прозвучал негромко, но с такой ледяной, не терпящей возражений силой, что оба замолчали. Она смотрела на них с холодным презрением.

– Ваши споры о её судьбе длились девять лет. Посмотрите на неё. Посмотрите на результат вашего «покровительства». Энтони, Домино – выйдите. Сейчас.

Энтони сжал губы, но, бросив последний взгляд на Арию, вышел. Домино задержался. Его взгляд встретился со взглядом Арии. В нём была буря – боль, вина, отчаяние. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Ирма повторила:

– Выйди, Домино. Дай мне поговорить с моей племянницей наедине.

Слово «племянница» повисло в воздухе, громкое, как выстрел. Домино вздрогнул, будто от удара. Он посмотрел на Ирму, затем снова на Арию, и в его глазах мелькнуло что-то вроде поражения. Он развернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь закрылась.

Ария сидела, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Слова кружились в голове, не складываясь в картину. Псионик. Покойные родители. Феникс. Племянница.

Ирма медленно подошла, придвинула второй стул и села напротив. Вблизи она выглядела ещё более уставшей, морщины у глаз казались вырезанными ножом. Но в её взгляде теперь была только бесконечная, горькая нежность.

– Мне жаль, что ты узнаёшь это вот так, – тихо начала она. – И в таком месте. Я Ирма Веспер. и я была… я есть сестра твоей матери. Ирены.

Мир остановился. Воздух перестал поступать в лёгкие.

– Моя… мать? – Ария прошептала, и её голос прозвучал чужим.

– Ирена Ито. А твой отец – Рэн Ито. Капитан флагмана клана «Феникс». Сильнейшие псионики своего поколения. И самые упрямые идеалисты, – голос Ирмы дрогнул. Она отвернулась, смахнула невидимую пылинку со стола. – «Феникс» был не просто кораблём. Это был дом. Клан. Семья. Ты родилась и росла там. А он… – она кивнула в сторону двери, – Домино, был твоим… нянькой, телохранителем, большим братом. Он обожал тебя. Ты дёргала его за хвост, заставляла читать сказки на языке тито.

Обрывки. Тёплый голос в темноте. Запах… озон и что-то ещё. Чёрный пушистый хвост, в который можно укутаться. Воспоминания, не как картинки, а как ощущения, хлынули, подгоняемые её словами.

– Что… что с ними случилось? – голос Арии стал хриплым, она старалась сдерживать накопившийся слёзы.

– Предательство, – одно слово Ирма произнесла с такой сконцентрированной ненавистью, что по коже пробежали мурашки. – Их выдали. Весь флот клана был уничтожен. Рэн и Ирена… они приняли бой, чтобы дать вам, тебе и Домино, время уйти. Они стёрли тебе память, чтобы спрятать тебя, чтобы боль не съела тебя заживо. А Домино дали клятву сохранить тебе жизнь. И хранить тайну.

Теперь слёзы текли. Беззвучно, обильно, смывая пыль и пепел с лица. Они текли за девочку, которая не помнила своих родителей. За корабль-дом, превращённый в пепел. За десятилетие тоски, которую она не могла объяснить. За все кражи, все побеги – бессознательные поиски ключей к себе.

– Почему… почему он не сказал? – выдавила она.

– Потому что он видел, как ты страдала от простых головных болей. Боялся, что правда, как и твоя сила, сломает тебя. Он пытался вырастить из тебя «нормального» человека в «нормальном» мире. Он ошибался. Мы все ошибались, – Ирма наклонилась вперёд. – Но слушай меня, Ария. Или, вернее… Ария Ито. Ты – не монстр. Наследница силы, долга и памяти. Твоя псионика – это не проклятие. Это дар твоих родителей. Твоя сила на мосту… оно было инстинктивным.

Ария закрыла глаза, но слёзы текли сквозь ресницы. Вся её жизнь – ложь, построенная на костях её настоящей семьи. Её агрессия, её бунт – крик украденной души.

– Мне страшно, – прошептала она, и в этом признании не было стыда. – Я не знаю, кто я. Я не чувствую свою ногу. Я слышу мёртвых. Я… я не справляюсь.

И тогда Ирма встала, обошла стол и, не говоря ни слова, крепко обняла её. Не как адмирал. Как тётя. Как последний живой родной человек. Её объятия были сильными, пахнущими кожей, порохом и чем-то неуловимо родным, женским – может, тем же запахом, что и у призрака в её воспоминаниях.

– Ты справишься, – твёрдо сказала Ирма ей в волосы. – Потому что ты – дочь Рэна и Ирены. И потому что теперь ты не одна. Забудь «Ферденардес». Это фамилия-прикрытие. Твоя фамилия – Ито. И тебе предстоит заново узнать, что это значит.

Ария рыдала, вцепившись в грубую ткань кителя Ирмы, как когда-то, должно быть, вцеплялась в одежду матери. Плакала о потерянном доме, о потерянной ноге, о потерянных годах. Но сквозь боль и слёзы пробивалось что-то новое – не понимание ещё, а его предчувствие. Не в прошлом Домино и не в настоящем Рея. В ней самой. В крови, текущей в её жилах. В силе, которая была не чужой и страшной, а её собственной, унаследованной.

Она была Арией Ито. И, каким бы страшным ни было это знание, оно впервые за долгие годы давало не пустоту, а почву под ногами. Вернее, под костылями. Но это была её почва. Её правда. И с этого момента всё должно было измениться.