Текст книги "Искатель, 2011 №5"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Денис Ранюк,Андрей Ивахненко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Он вытянул перед собой лампу, пробрался на кухню и повесил ее рядом с умывальником. Оглядел свое отражение в тусклом, облупившемся по краям зеркале и хмыкнул. Морщины, одни сплошные морщины. А его знаменитый нос, большой, как клюв тукана, выдавался вперед и с общим фоном походил на скалу, выросшую в долине оврагов и рытвин. Но взгляд по-прежнему голубых (если они и выцвели, то самую малость) глаз казался все таким же, как и пол века назад. Если бы не слезы...

От теплого очага пахло золой и оплавленной глиной. На чугунной плите стоял с вечера приготовленный бидон с водой. Предчувствуя нагрузку, заныли пальцы рук – в последнее время артрит разыгрался не на шутку. Но старик умел терпеть боль, а главное, понимал, что должен терпеть. Поэтому, не задумываясь, поднял с плиты бидон и, поддерживая за днище, опрокинул в старый умывальник. На полке под зеркалом в красном потертом футляре призрачно поблескивала сталью опасная бритва. Все такая же острая, как и в день покупки – сорок лет назад. Теперь уже поздно задумываться о личной безопасности.

Безопасность. Сколько неприкрытой лжи в этом слове. Что это? Алтарь, над которым с замиранием сердца склонилось человечество. Новый модный Бог, в которого обязан верить каждый. Этот Бог толкает умы к изобретению безопасных бритв, которыми вряд ли перережешь себе глотку, когда настанет необходимость. В машине, которую ты направил в глухую стену, сработает специальная подушка и не даст твоим мозгам выплеснуться на капот. И какой-нибудь солидный дядя, представитель фирмы «Жилет» или «Вольво», осклабится белозубой улыбкой и поднимет вверх большой палец – его усилиями спасено множество жизней! Но в соседней стране другой делец таким же жестом охарактеризует новую фосфорную бомбу, способную прожечь человека насквозь. Он уже испытал свое детище в одном из локальных конфликтов и вполне доволен результатом. И оба они в один голос твердят о безопасности. Так что такое безопасность, если не оружие, оберегающее одних и убивающее других... Примерно об этом думал старик, соскребая редкую щетину с подбородка своей любимой бритвой.

Он вытер лицо полотенцем, плеснул в ладонь одеколон и, морщась, стал размазывать его по щекам, вдыхая запах спирта и дешевых парфюмерных отдушек.

Из ниши в очаге он извлек большой казан с вареным картофелем и куском мяса на кости – награда старательному Квазимодо за «сверхурочную» работу. Сам же старик отрезал себе кусок копченой колбасы, налил простокваши и без аппетита позавтракал. Он и в молодые годы не мог похвастать склонностью к чревоугодию перед похоронами, а теперь и подавно. А если прибавить недельный запор...

Настенные часы – последнее прибежище давно усопшей кукушки – показывали полвосьмого. До церемонии похорон оставалось достаточно времени, чтобы почитать книжку, сидя в любимом кресле и потягивая чай с мятой. Он любил читать. После третьей страницы, когда воображение целиком вплелось в нить повествования, он доставал кисет с табаком и набивал трубку. Не отрываясь от страницы, чиркал спичкой и закуривал, выпуская густые клубы сизого дыма. В эти минуты его расслабленность достигала максимума. Это сродни медитации, когда дух с блаженным трепетом касается нирваны. Мгновения чистого кайфа.

Могильщик предпочитал истории про ведьм и оборотней всей остальной беллетристике. Он находил их более правдивыми, чем многочисленные детективы, особенно те, что написаны в последнее время бесталанными последовательницами Агаты Кристи. Такими «произведениями» даже жопу подтереть стыдно.

Вампиры больше не пугают людей, а заслышав слово «оборотень», все почему-то представляют дорожного инспектора. Человечество осмелело, считая себя старше и мудрее былых предрассудков. А зря...

Когда-то давно, в эпоху заката власти Священной Инквизиции, народ был более осторожным в суждениях. Никто не желал пасть под ударом «Молота Ведьм», но пока идет война, будут и погибшие... Та война подходила к концу, но ее топор еще мог дотянуться до чьей-то шеи.

На том месте, где теперь ютится хибара Могильщика, раньше стоял добротный дом одного из первых смотрителей кладбища. В ту пору молодой город процветал, рудники в его окрестностях давали много железной руды, и приток свежей рабочей силы можно было назвать стихийным. Город разрастался и ширился, как злокачественная опухоль, и с такой же скоростью увеличивалось количество могил на кладбище. Больше всего работы копателям «поставляли» рудники с их примитивными технологиями безопасности. Но кое-что перепадало от «охотников на ведьм».

В наследство от тех времен Харону досталась стопка ветхого пергамента. Более двух столетий ее, как некую реликвию, передавали из поколения в поколение все здешние кладбищенские смотрители. Часть листов со временем пришла в полную негодность, но отдельные фрагменты еще поддавались прочтению. Когда последний смотритель (кличка Харон приклеилась к нему много позже) принимал «реликвию», его душа не преисполнилась благоговейным трепетом. Он просто кивнул душеприказчику усопшего Анхельма-мо-гильщика и сунул рукопись в сумку. А вспомнил о ней лишь в один из долгих зимних вечеров, когда делать было совершенно нечего, а свежая газета оказалась прочитанной дважды. Тогда он вынул фолиант из специального тайника и стал читать. Поначалу старинные речевые обороты мешали вникнуть в суть документа, но вскоре глаз привык к растянутым, аляповатым фразам, и дело пошло как по накатанной колее.

Сам по себе документ представлял собой журнал учета.

Там были планы освоения территории, выделенной под кладбище, где отмечены участки захоронений выходцев из различных социальных слоев. Вся восточная часть изобиловала склепами, которые быстро стали фамильными. В западной же части хоронили простой люд: работников с рудников, служанок, конюхов... А в отдалении, с юго-западной стороны, словно бельмо, выделялся отдельный кусок земли, вынесенный за пределы кладбищенской изгороди. Там закапывали самоубийц и... то, что осталось от еретиков, признанных виновными в сношениях с Дьяволом. Молодой смотритель сразу вспомнил заброшенный участок, заваленный буреломом и мусором. Старые надгробные кресты давно уже сгнили, а поменять их на новые было просто некому. Лишь едва заметные в бурьяне холмики еще напоминали о том, что в этой земле лежат чьи-то кости.

Помимо планов местности, на некоторых страницах рукописи имелись описания церемоний похорон особо знатных горожан. Там же приводились истории, которые смотритель расценил как чистой воды фольклор. Историю про ведьму-волчицу он прочел вскользь и почти сразу забыл – в тот вечер он перебрал дешевого вина из лавки «Веселый Мерин». Вскоре он вернул рукопись в тайник...

А вспомнил спустя два года...

Когда власти города приняли решение срыть под корень заброшенный участок в пользу новых захоронений. В эпоху, опьяненную первыми самолетами и автомобилями, мало кто всерьез задумывается о вероотступниках и ведьмах. Город нуждался в куске земли, где можно закопать еще пару сотен трупов. И, невзирая на вялые протесты старожилов, мэр подписал указ о «реорганизации» участка, подведомственного городскому правлению. Короче говоря, уже через два дня после подписания бумаги на кладбище потянулись бульдозеры.

Работа шла довольно споро, бригада лесорубов занялась вековыми кленами, а экскаватор, выплевывая клубы черного дыма, вспарывал ковшом землю. Первые кости никого не удивили, рабочие шутили, вспоминали шекспировских могильщиков и «бедного Ёрика», складывая человеческие останки в большую телегу.

Молодой смотритель наблюдал за всем этим действом со стороны. Его невольно коробило от подобного отношения живых к мертвым. Вот в телегу полетел чей-то полуистлевший череп и целая охапка костей вслед за ним, под дружный смех десяти глоток. В один из вечеров он вспомнил о трудах Предшественника.

Первый план кладбища сохранился весьма неплохо, и на нем часть могил была помечена замысловатыми значками. В том числе и те, что находились на отчужденной земле. По этим пометкам и сейчас можно отыскать фамильную усыпальницу какого-нибудь вельможи или чиновника... или оборотня, приговоренного органом священной инквизиции к очищению огнем. Он вновь вспомнил о ведьме-волчице. На старом плане, прямо в центре, одна из могил была обозначена каракулей, напоминающей видоизмененный символ женского начала на фоне перевернутого распятия. Похожий значок был изображен в заглавии рассказа о ведьме-волчице, что давало основание предположить, кто погребен в той могиле...

Что-то защекотало в груди, и молодой смотритель не сразу понял, что это – червь любопытства. Чем дольше он вглядывался в старые планы, тем сильнее становилось это чувство. Уже через час он понял, что ему нелегко будет дождаться утра, когда с помощью экскаватора он вскроет старую могилу. Все следующее утро он просидел на крыльце, пока вдали не послышался рев двигателей тяжелой техники. Когда он добрался до места «раскопок», выяснилось, что до могилы ведьмы еще достаточно далеко. Но смотритель оказался предусмотрительным малым и захватил с собой три литра вина. Пойло было так себе, но как аргумент вполне подходило для задуманного.

Прораб взял пакет с выпивкой, отнес в вагончик, где хранился шанцевый инструмент и одежда рабочих. Потом он подозвал к себе краснолицего бородача, что-то ему сказал (смотритель услышал лишь слово «идиот»), и уже скоро экскаватор стоял у той самой могилы. Надо сказать, краснолицый знал свое дело, всего пары движений ковша оказалось достаточно, чтобы срыть пласт земли толщиной в полтора метра. Именно на эту глубину раньше закапывали умерших. А затем в ход пошли лопаты и заступ. Окончательно оценить чистоту проделанной работы смотритель смог, когда подошел к краю ямы и посмотрел вниз. Носки его ботинок столкнули внутрь могилы маленькую лавину земли и гнилых корней. Его взгляд пробежал по деревянной трухе – все, что осталось от простого гроба. И костям...

Видимо, он так долго стоял у края ямы, что рабочие, не участвовавшие в «эксгумации», подошли взглянуть на то, что так привлекло его внимание. Парни, орудовавшие лопатами, выбрались из ямы и теперь тоже смотрели вниз. Они-то и услышали, как молодой смотритель что-то бормочет себе под нос.

А вскоре его бормотание переросло в крики, наполненные чистым ужасом. Он кричал что-то о темных силах, проклятиях и ведьмах. Потом как ужаленный подскочил на месте и бросился к прорабу, буквально умоляя того побыстрее закопать могилу и держаться от нее как можно дальше. Но прораб лишь отпихнул парня, пьяно икнул и отправился к месту «происшествия». Спустя секунду над кладбищем раскатился его звучный хохот. К нему присоединились краснолицый и все остальные рабочие. Их смех подталкивал в спину убегающего смотрителя. Он лился со всех сторон и впивался в уши, несмотря на прижатые к ним ладони. Он кожей чувствовал чье-то черное злорадство. Чью-то неистовую ненависть и жажду мести...

Он вбежал в свою хибару и плотно закрыл за собой дверь. Он метался по комнате, дико озирался, искал угол, в котором мог бы укрыться от когтистого страха. Страха, ухватившего его за позвоночник, свернувшего кишки в тугой узел, скребущего по сердцу... Он зажимал уши и закрывал глаза до боли, но перед мысленным взором так и маячил волчий череп, в глазницах которого ползали жирные белые черви. А от черепа тянулся остальной скелет... человеческий...

Он ждал скорой расплаты. И не очень удивился, когда узнал, что «работник бригады (это был краснолицый), отряженной на работы по повторному освоению одного из участков кладбища, управляя бульдозером в пьяном виде, совершил наезд на группу своих товарищей, отдыхавших во время обеденного перерыва. Четыре человека погибли на месте, двое получили тяжелые ранения и были доставлены в окружной госпиталь, где впоследствии и скончались. Сам виновник происшествия покончил жизнь самоубийством прямо на месте преступления, перерезав себе горло. Полиция проводит тщательное расследование инцидента, выясняя мотивы...»

Смотритель был уверен, что нечто подобное произойдет и с ним. Через день после «вопиющего инцидента» к нему наведался шериф. Задавал вопросы, на которые смотритель отвечал по возможности правдиво. В какой-то момент он захотел рассказать этому человеку в синей форме, как все было на самом деле. Начиная с того, как он уговорил разрыть одну из могил, обозначенную на старом плане предостерегающим знаком... Но вовремя передумал. Отчасти из-за опасения попасть в психушку, но главное, из-за свалившегося на него нового чувства. Уверенности в том, что с ним теперь ничего не случится.

Это ощущение пришло внезапно, когда полицейский уже собирался уходить, сунув блокнот в карман и думая только о том, как поскорее убраться из этой конуры. Смотритель почувствовал прохладный поток спокойствия, пролившийся на него благодатным ливнем. Вскоре он узнал, что человеческие останки, извлеченные в ходе работ, было решено кремировать.

С тех пор Харон даже не пытался подвергнуть сомнению явления и события, не вписывающиеся в рамки официального. За семьдесят лет службы кладбищенским смотрителем он увидел и узнал столько, что этого могло хватить на пару фильмов ужасов, которые так любит современная молодежь.

И конечно, книги. Многому из прочитанного он верил так же свято, как и тому, что экспедиция Говарда Картера, осквернившая могилу Тутанхамона, пострадала не от какого-то неизвестного вируса и, уж конечно, не от трагического стечения обстоятельств. Их убило древнее проклятие. А то, что сам Картер остался невредим... что ж, жизнь полна загадок.

Как, впрочем, и смерть. Иногда она нерешительна, как сельская девственница, подолгу топчется у порога, в то время как хозяин дома давно уже заждался ее визита. А порой ее невероятная коса одним взмахом уносит сразу несколько жизней. Не на войне и не во время эпидемии, а в серой, предсказуемой обыденности.

Харон отложил трубку и закрыл книгу, в которой не продвинулся дальше титульного листа. Питер Страуб, значилось на нем, «Возвращение в Арден». Сегодня его книгой были собственные воспоминания и запах земли. Две жизни – две могилы...

Стрелка часов неумолимо приближалась к обозначенной черте, за которой лежало то, что он привык называть работой. Многого от него не требовалось, лишь наблюдать со стороны за происходящим, следить за процессом погребения. Но именно этот процесс отнимал у него больше сил, чем ежегодная уборка опавшей листвы. И когда ворота закрывались за последним из скорбящих, он устало падал на кровать и сразу засыпал. Никому он еще не рассказывал о кошмарах, что преследовали его по ночам после каждых похорон. Да и некому рассказывать. Квазимодо, конечно, толковый парень, но на раздаче мозгов он, видимо, стоял в конце очереди. А в преемники к Харону никто не рвался. Он стал последним владыкой этого некрополя.

Ухватившись за подлокотники, он выбрался из объятий кресла и шаркающей походкой подошел к шкафу, где легко уместился весь его гардероб: пара черных костюмов, полдюжины рубашек, старое трико с отвисшими коленками и целый ворох одинаковых носков. На нижней полке находилась коробка с начищенными до блеска туфлями, которые были старше, чем многие из тех, кого похоронили на его кладбище. Хорошие туфли. Они будут неплохо контрастировать с белизной савана, когда придет его время познакомиться со старухой в черном балахоне...

Старик снял с вешалки один из костюмов и, не торопясь, стал водить по нему щеткой, смахивая несуществующую пыль. Затем столь же степенно стал раздеваться, складывая одежду аккуратной стопкой на кровати. Это был его ритуал. Часть его работы. В этот момент он сам себе напоминал тибетского монаха, готовящегося к длительной медитации. Все движения плавны, невзирая на артрит, и успокаивающе неторопливы. Отчасти его работа и походила на медитацию, с одним лишь отличием: он не принимал вселенскую энергию, а, напротив, отдавал ее в огромных количествах.

В этом заключалась вся суть его работы. Главным доказательством человеческой принадлежности. Благословением или проклятием фатума.

Облачаясь в костюм, старик мысленно избавлялся от всего мирского, будто опустошал сосуд, где за долгие годы скопилось много всего. Плохого и хорошего, доброго и злого. Он освобождался от себя самого, чтобы стать тем, кем он был.

Последними на очереди были туфли. Завязывая шнурки, он не ощутил привычной ломоты в спине. Не возникла она, и когда он выпрямился во весь рост, вдохнул воздух полной грудью. Это означало, что он готов выполнить свою миссию, о которой не ведал никто из живых, но как-то знали мертвые. Иногда ночью, когда старый город забывался беспокойным сном, Харон выходил на крыльцо выкурить трубку и послушать кладбищенскую тишину. Он давно заметил, что в такие моменты многое зависит от его настроения. Если на душе было скверно, некоторые могилы принимались излучать мягкое зеленоватое свечение, а в районе того самого участка начиналась пляска призрачных теней. Особенно заметной она становилась в ясную погоду, когда по черному небу ползла полная луна. Не испытывая страха, старик докуривал свою трубку, чувствуя, как внутри растекается приятный ручеек спокойствия. И он уже знает, что ночью будет спать как убитый. Без сновидений.

Харон снял с гвоздика ключ и, когда вышел, запер за собой дверь. Затем отправился к недавно вырытым могилам. Ямы, которые рыл Квазимодо, были всегда ровными, с гладкими отвесными стенками. Что ни говори, а этот парень был лучшим копателем из всех, кого Харон встречал в своей жизни. И, наверное, единственным, кто любил свою работу и относился к ней даже с некоторым трепетом, что никак не вязалось с его внешностью. Громадный детина с грудой мускулов, в которых ощущалась недюжинная сила. Его лицо было обезображено ужасными шрамами, о природе которых оставалось только гадать. Но даже сквозь эти увечья было заметно почти полное отсутствие интеллекта.

Квазимодо появился на кладбище несколько лет назад, весь избитый и ужасно ослабший. Харон две недели выхаживал его, а когда парень пошел на поправку, оставил у себя в качестве помощника. Квазимодо не возражал; впрочем, это было его обычным жизненным принципом. К тому же он был крайне немногословен. За все время, что парень работал у Харона, он произнес столько слов, что его вполне можно счесть немым. На подобной работе это скорее плюс, чем недостаток, но старик все же не оставлял попыток узнать о его прошлом. Или хотя бы его настоящее имя, а не то прозвище, которым его наделила городская шпана.

Смотритель присел на корточки. Легко. Словно это не он валялся в постели долгими зимними вечерами, скрипя зубами от боли, разрывавшей ноги. Он зачерпнул полную пригоршню земли и принялся разминать ее пальцами. Постепенно он стал ощущать запахи, которые в обычном состоянии учуять не мог. К. примеру, тонкий минеральный аромат подземной речки, что протекала на глубине двадцати метров. Или сладковатый душок из соседней могилы, где вот уже два месяца как упокоился местный судья.

А слух старика обострился настолько, что он за сто метров мог услышать брачные игры мышей. Он слышал не только ушами, но и сердцем. В очередной раз он ощутил прерывистый ритм умирающего города, его срывающееся дыхание...

Земля рыхлыми комками падала из пригоршни на дно могилы. Старик зачерпнул еще, поднялся и стал обходить ямы в земле по периметру, то и дело бросая в них все больше земли, побывавшей в его ладонях. Вскоре его руки были перемазаны до запястий, и он держал их так, чтобы не испачкать костюм. Из нагрудного кармана пиджака он осторожно, за торчащий наружу край, извлек носовой платок и стал оттирать землю с ладоней. Получалось не очень-то, и под ногтями пролегли черные полукружья грязи, но, по крайней мере, за костюм теперь можно было не тревожиться. Он свернул платок запачканной стороной внутрь и сунул в карман брюк.

Теперь оставалось лишь ждать, когда прибудет процессия. Для этой цели как нельзя лучше подходила облезлая, но чистая скамейка возле одной из могил. Она находилась на незначительном удалении от места, где совсем скоро появится пара свежих надгробных плит. Но расстояния будет достаточно, чтобы дотянуться до всех...

Как кладбищенский смотритель он кое-что знал о предстоящих похоронах. И хоть половина из того, что он успел разузнать, являла собой первостатейные сплетни городских болтунов, его не могло не озаботить грядущее действо. Из уст Хельги Олафсон, хозяйки мясной лавки, он услышал душераздирающую историю о том, как парочка влюбленных покончила с собой, узнав о неминуемой разлуке, что ждала их. Юная Марта Кингсли бежала из отчего дома, но лишь для того, чтобы встретиться со столь же юным Оуэном МакАлистером. Вместе они забрались на крышу здания торговой палаты – самого высокого здания в городе – и, слившись в последнем поцелуе, шагнули с почти двадцатиметровой высоты.

Со слов все той же Хельги Олафсон, Марта погибла на месте, так как Оуэн МакАлистер упал на нее сверху и, будучи тяжелее на пару десятков килограммов, буквально раздавил бедняжку. Сам Оуэн скончался в окружном госпитале, до последней минуты повторяя имя возлюбленной.

В самой этой истории для Харона не было ничего неожиданного, кроме разве что фамилий погибших детей. Каждая собака в городе знала эти фамилии, так как они принадлежали двум враждующим между собой кланам. Да, да, совсем как у Шекспира. У старого Брюса Кингсли имелся зуб на Кларка МакАлистера, хоть никто уже и не помнил из-за чего именно. Но все точно знали, что пробежавшая между ними черная кошка оказалась судьбоносной для обоих. Теперь уже не было оснований сомневаться в этом.

Харон сразу понял, что ожидает его в недалеком будущем. Еще до того, как старший сын Брюса Кингсли явился на кладбище в компании сотрудника единственного в городе похоронного бюро. А узнав, что могилы, где похоронят Марту и Оуэна будут рядом (это была последняя воля погибших), он лишь укрепился в своих опасениях.

Как бы там ни было, а смотритель решил подготовиться к дню похорон...

Еще издали Харон услышал (или почувствовал) звук приближающихся машин. И скорее не звук, а нечто напоминающее смутный запах со скотобойни, разносимый ветром на далекие расстояния. Этот запах усиливался по мере приближения машин и стал невыносим еще до того, как черная морда одной из них показалась в проеме распахнутых ворот. Краем глаза он заметил метнувшуюся тень – Квазимодо бросился в глубь кладбища; Харон чувствовал его первобытный страх, с чуткостью счетчика Гейгера улавливающий человеческую ненависть. До завтрашнего утра парень и носа не покажет из своей берлоги.

Один за другим на территорию кладбища въехали оба катафалка и встали параллельно, но на некотором удалении друг от друга. Автомобили с родственниками парковались уже за забором. Даже в том, как они располагались, можно было увидеть клановую разобщенность, которая воспринималась всеми уже на уровне инстинктов.

Харон сидел на скамейке и потирал виски. Знакомая головная боль растекалась от затылка, но вскоре она заполнит весь череп. В груди появился слабый зуд, и, словно гончая на запах медведя, боль ринулась вниз. У старика перехватило дыхание, и некоторое время он сидел упершись руками в колени, втянув грудь внутрь и выпятив плечи. Это был первый удар. Он знал это и старался дышать медленно, но как можно глубже. Вскоре стеснение в груди стало ослабевать, да и головная боль пошла на убыль. Но расслабляться было еще рано.

Со своего «наблюдательного поста» он мог видеть и слышать все, что происходило. Он видел, как гробы (оба были закрыты) вынули из душного чрева катафалков и понесли в сторону могил. Их установили напротив ям, и подоспевший отец Райли, почти без паузы, необходимой всем, чтобы собраться, стал читать погребальную молитву. Его голос звучал устало и как-то обыденно, совсем как у лоточника, призывающего горожан скорее купить его товар. Товар, который он ненавидел всей душой. Харон ощутил его равнодушие как пощечину, нанесенную ледяной рукой. Впрочем, он старался не обращать внимания на этого старого, лживого козла.

Его внимание было приковано даже не к главам кланов. Их самообладание в этой ситуации заслуживало всяческих похвал. Чего нельзя сказать о двух женщинах, стоявших возле каждого из них.

Матери несчастных влюбленных. Обе они, облаченные во все черное, едва не падали, опираясь на плечи своих супругов. Именно от них и исходила основная угроза. Все равно что далекие облачка над океаном, из которых в конце концов сформируется разрушительный тайфун. Харон заглянул в это облако и невольно ужаснулся той слепой ненависти, что бушевала в сердце каждой из женщин. Обжигающе холодной ненависти, заполнившей все, что они когда-то имели право называть душой. Там не хватило места даже скорби.

Харон весь подобрался, ожидая удара в любой момент. Сейчас было бесполезно воздействовать на их сознание. Их психическое состояние походило на жерло вулкана, в котором бесследно исчезнет все, что туда ни брось. Это была бы бесполезная трата сил, которых... Старика продрал озноб от мысли, что у него может не хватить сил. Захотелось курить, и он стал искать по карманам свою трубку, но вскоре вспомнил, что оставил ее на столике у кресла.

Тем временем речь отца Райли подходила к концу, возвещая тем самым о приближающемся времени прощания. До Харона доносились лишь обрывки этой бесцветной молитвы – его слух вновь стал слухом старика, – и он с замиранием сердца ожидал слова «Аминь».

Он вновь коснулся этого облака. Его худшие опасения начинали сбываться. Облако стало плотным и постепенно накрывало собой всех присутствующих. Единственными, кто еще не попал под этот гнетущий покров, были Кларк МакАлистер и Брюс Кингсли. Их силуэты словно плавали в этой тьме, но не касались ее.

Старик понял, что, возможно, это его единственный шанс. Он сосредоточился на их фигурах и послал первый импульс. Ответом ему была волна боли и горечи. Но чернота вокруг них как будто стала менее плотной. Это вселило в него призрачную надежду на успех...

Но первый ход в этой партии ему сделать так и не удалось. Удар, который он получил сразу после того, как отец Райли изрек свое кислое «Амено», едва не вышиб из смотрителя дух. В глазах потемнело, воздух стал густым, как деревенская сметана. Он покачнулся и едва не рухнул на скамейку, но в последний момент успел выставить руку. Грудь под рубашкой вздымалась с невероятным усилием, а опадала так резко, будто на нее надели жесткий резиновый корсет.

Где-то далеко закричала женщина, и звук ее голоса стал приближаться к Харону, напоминая несущийся навстречу локомотив. Вскоре он со всей силы врезался ему в уши, и старика отбросило на спинку скамьи. Он почувствовал боль в области поясницы, но она оказалась также где-то далеко. Такое с ним уже бывало, и он подолгу не мог как следует разогнуться.

Но в этот раз все грозило вылиться в нечто более серьезное. И если он не предпримет что-нибудь конкретное в самое ближайшее время, то, вполне вероятно, так и останется подыхать на этой скамье... А может, оно и к лучшему? Какая разница когда – сегодня или через неделю...

Он даже как-то обмяк, ощущая, как время мягко обтекает его. Идея оставить все как есть повернулась к нему своей положительной стороной.

Но внезапно внутри сработал некий предохранитель. Его щелчок гулко шарахнул по мозгам, приведя их тем самым в надлежащее состояние. На второй удар он отреагировал без заминки. Выхватив из смолянисто-черной жижи два мужских силуэта, он направил в их сторону всю энергию, что успел впитать за сегодняшний день. И тут словно молот опустился на его голову. Мгновение он видел лишь ослепительную пелену, которая так же резко сменилась тьмой. Падая на скамью, он успел подумать: «Работа выполнена, я свободен...»

* * *

Первой закричала Азалия МакАлистер. Ее голос был хриплым, а выглядела она как гарпия. Ее покрасневшие от слез глаза яростно сверкали и буквально въедались в лица четы Кингсли.

– Подонок! – завизжала она, брызгая слюной. – Лучше бы ты родился мертвым! Проклинаю вас всех! Все-е-ех!

Над кладбищем повисла тишина. Было слышно даже натужное дыхание отца Райли, застывшего с открытым ртом, в котором застряло его лживое «Амено». Пауза длилась не больше двух-трех секунд, но всем присутствующим показалось, что она тянется вечность, пока Джулия Кингсли не разорвала тишину ответным воплем.

– Ты проститутка – дочь проститутки и мать проститутки! – Ее визг грозил перерасти в ультразвук. – Твою дочь ждал публичный дом...

То, что произошло в следующее мгновенье, позже обрастет множеством подробностей, но суть останется неизменной. Брюс Кингсли, не тратя времени на замах, влепил жене увесистую пощечину. Звук соприкосновения ладони со щекой был настолько звонкий, что его эхо, казалось, услышали в городе. А после вновь над кладбищем растеклась напряженная тишина.

Все смотрели на главу клана Кингсли. На лицах людей, независимо от принадлежности к тому или другому семейству, читалось неприкрытое изумление. Все в городе знали, как Брюс уважал и любил свою жену. Этого у него, конечно, не отнять. И ударить ее прилюдно, на похоронах своего младшего сына... было выше понимания толпы. Все смотрели на Брюса, который не сводил безжалостного взгляда с красного пятна, пылающего на щеке Джулии. От маленького продолговатого следа, оставленного внутренним ободком перстня. Его глаза внезапно увлажнились, и две слезинки проложили дорожки на изможденном горем лице.

Он повернулся к Кларку МакАлистеру. Их взгляды встретились, но впервые в них не оказалось ни желчи, ни злости, ни снисхождения. Только боль и сострадание. В эту секунду они были одним существом. Одной сущностью.

Кларк МакАлистер коротко кивнул, как бы передавая инициативу человеку, которого ненавидел большую часть своей жизни. Борис кивнул в ответ и повернулся к толпе.

– Сегодня мы хороним... наших детей. – Его голос звучал твердо и громко. На скулах плясали желваки. – Это результат многолетней вражды двух семей, имеющих одни корни. Это плоды нашей ненависти друг к другу. Всходы нашей непролазной глупости. Мы хороним наших любимых детей – самое дорогое, что было у нас в этой жизни. В том, что они полюбили друг друга, не было ни нашей вины, ни нашего участия. Но мы целиком виновны в их гибели... и я требую, чтобы каждый из присутствующих, кто вложил в эту ненависть свою лепту, сегодня осознал вину. Тебя, дорогая, это касается в первую очередь.

Он наклонился к жене и мягко прикоснулся подушечками пальцев к ушибленной щеке. Пятно на ней начинало приобретать форму широкой мужской ладони. Слезы градом лились из глаз Джулии Кингсли. Что-то сломалось в ней. Будто пощечина расколола сосуд, полный грязи и злобы. Харон сказал бы, что она теперь не опасна.