Текст книги "Искатель, 2011 №5"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Денис Ранюк,Андрей Ивахненко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

– С удовольствием. Тем более что у меня и свидетель имеется, который слова мои подтвердить сможет. Это одна из потерпевших. Начинать прямо сейчас?

Дубровин слабо пожал плечами. Подошел Михайлов.

– Позвольте ваш пистолет, Панин, – попросил он.

Я вручил ему оружие. Он понюхал дульный срез и удивленно спросил:

– Чистый?

– Конечно. Я из этого стрелял, – вынул я из-за пояса и протянул ему ствол Глюка.

– Опять у бандюков отобрал! – усмехнулся Дубровин. – А из своего-то что не стреляешь? Для кого бережешь?

– Для кого надо, для того и берегу, – отмахнулся я, вкладывая пистолет в кобуру. – Девственник он у меня еще, понял? Девственник! – И я любовно погладил рукоятку своего обожаемого «Walther».

– Ты, Иван, почему обманул меня вчера? – неожиданно спросил Дубровин.

– Не понял.

– Когда заявил, что не знаешь женщину, которая у Джоева на хвосте висела.

– Я тебя не обманывал, – я снова врал. – Вчера я действительно не знал, кто она такая.

– Ну а сегодня?

– А сегодня ты и сам, я вижу, в курсе-ракурсе. Чего тогда спрашиваешь?

– Может, ты знаешь также, кто на нее покушался?

Я кивнул на труп Хлопоненко:

– Он и покушался. Возможно, и не самолично, но приказ он отдавал.

– Как ты это выяснил?

Опять пришлось врать:

– Не выяснил – предположил Я следил за ним какое-то время, и Клоп однажды выбросил спичечный коробок. Я коробок поднял, а на нем – адрес генерала. Ну, я и сопоставил.

Дубровин вопросительно посмотрел на Михайлова:

– Клоп, хоть и успел набрать вес в своем окружении, но чтобы тягаться с сильными мира сего... Зачем ему супруга замминистра?

– Я затрудняюсь, Валерьяныч, – честно признался Михайлов.

Я тронул Дубровина за локоть:

– Ты, Дуб, пошарил бы в его карманах. Если это привычка такая, телефоны да адреса на спичках записывать, то, может, и в этот раз какой-нибудь адресок нарисуется.

Дубровин пожал плечами и, натянув резиновые перчатки, зашагал к трупу. Вернулся он, держа в руках коробок.

– Запиши, – обратился Дубровин к Михайлову, продиктовал номер. – И пробей прямо сейчас, ладно?

Когда Михайлов удалился, я посмотрел на Дубровина.

– Странно все это, – проговорил я.

– Странно – что?

– Клоп собственной персоной сюда явился. Разве нет у него шестерок?

– Последние дни в городе что-то непонятное творится, – удивил меня Дубровин. – Похоже, за бригаду Клопа кто-то решил взяться всерьез: позавчера еще четверых его людей ухлопали.

– Конкуренты?

– Трудно сказать. Сам-то Клоп жив был до сегодняшнего вечера.

– А с тихарями своими твой Михайлов разве не работает?

– Осведомители доносят, что на бандитском фронте царит спокойствие. Относительное, конечно, но никаких серьезных разборок в ближайшее время не намечалось и не намечается... Чермоевские головорезы? Но пока неизвестно точно, в городе ли они. И если в городе, то зачем им Клоп понадобился?

– Какие головорезы?

– Брось дурить, Вань! Я имел разговор с Гатчиным, и не один. Он говорит, что ты в курсе дела.

Я слабо улыбнулся:

– Головорезы в городе, точно. Как я узнал об этом, не спрашивай – не скажу даже под пыткой. А вот зачем боевикам Клоп, если, конечно, бандиты – их рук дело, я не знаю. Честно.

Дубровин с безнадежным видом махнул рукой:

– Цена твоему честному слову мне давно известна. Ты хоть здоровьем мамы поклянись – все равно не поверю.

Подошел возбужденный Михайлов.

– Валерьяныч, ты знаешь, чей это телефон?

– А вы, Михайлов, у меня спросите, – предложил я. – Вдруг я угадаю.

Две пары глаз принялись сверлить меня с нетерпеливой настойчивостью. Я предположил:

– Не Крушинского ли?

– Точно, его.

– Объявляйте в розыск, немедленно, – посоветовал я. – Да так, чтобы побольше народа об этом узнало.

И я рассказал почти обо всем, что мне было известно по делу, о своем последнем разговоре с Крушинским и о том, что произошло недавно в этом дворе. Закончил я словами:

– А у палаты потерпевшей не забудьте выставить охрану. Скорее всего, Станислав Гордеевич не успокоится, пока не уберет еще одного свидетеля.

– Почему – еще?

– Потому что одного свидетеля он уже, похоже, убрал: мэтра из ресторана «Три вопроса». Того самого ресторана, откуда был похищен бокал с отпечатками Белецкой. Этого мэтра три недели назад насмерть сбила машина. Ты бы узнал о том ДТП поподробнее: нашли водителя или нет?

– Но это же глупо, Пан! – воскликнул Дубровин. – Одного свидетеля убрал, другого... Есть же Белецкая, в конце концов. До нее-то он добраться не сможет. Глупо, черт побери!

– А он глупый, Сережа. Он очень глупый.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

...– Я боюсь за Веру. Господи, хоть бы все обошлось! – Глаза у Яблочка были полны слез. – Как ты думаешь, она выживет?

– Мне нечего думать, думают врачи. А они говорят, что оба ранения не смертельны. Доктор предположил даже, что завтра она сама сможет двигаться. Дойти до туалета, например... Ей здорово повезло, твоей подруге. Пусть Клопа поблагодарит за это.

– Клопа?!

– Конечно. Отличную команду подобрал себе этот выродок.

Мы возвращались из больницы. Оставшуюся часть пути проделали молча. Моя спутница не сказала ни слова и тогда, когда я на всех парах пролетел поворот к ее дому и направил машину в сторону своего жилища. Момент для долгих разговоров был никудышный: мы оба слишком много пережили за сегодняшний вечер. Чересчур много.

...В квартиру поднимались молча, молча снимали в прихожей верхнюю одежду. Для меня не стало неожиданностью, когда она в яростном порыве обвила мою шею руками и припала к моим губам своими, теплыми и мягкими. Твердый кончик ее язычка мгновенно проник мне в рот, скользнул по губам, по деснам, и я ответил на этот поцелуй. Ответил страстно.

Не отнимая своих губ от ее, я поднял ее на руки, отнес в комнату, где уронил на кровать. И уже в следующее мгновение в угол летела моя оружейная сбруя вместе со свитером и ее водолазкой. Стиснув женщину в объятиях, я принялся покрывать поцелуями ее лицо, шею, грудь; пальцы мои заскользили по спине в поисках застежки бюстгальтера, и тут я услышал ее слабый, мягкий, но настойчивый возглас:

– Она спереди, Ванечка!..

С застежкой я расправился одними зубами. Бюстгальтер отправился вслед за водолазкой, моим глазам полностью открылась ее грудь. Белая и упругая, с сосками, набухшими от вожделения, от страсти, она не смогла бы уместиться в моей ладони. Я приник лицом к этой груди. Я лелеял ее губами, не больно покусывал темные соски, быстро-быстро провел несколько раз языком между двух холмов, чувствуя, как часто бьется ее сердечко. После спустился ниже, к животу. Живот внезапно напрягся, женщина издала протяжный стон.

– Брюки! – потребовала она.

Брюки, и ее, и мои, составили компанию остальной нашей одежде в считанные секунды. Я посмотрел на Яблочко. Она лежала на кровати в одних трусиках, прикрывая ладонями грудь. Даже при слабом освещении я разглядел, как пылает ее личико. Женщина прерывисто дышала, ее пальцы поглаживали твердые бугорки сосков.

– Иди сюда, – проговорила она и, резко поджав ноги, мгновенно освободилась от трусиков.

Ее лобок, этот золотистый треугольник под упругим животом, в тусклом свете ночника переливался всеми оттенками благородного металла. Женщина была доступна, но более того – она была желанна. Колени ее медленно разошлись в стороны, изящные босые ступни красивых ног легли мне на бедра.

– Иди сюда, Ванечка, – повторила она настойчивее и потянула меня за руку.

Я не счел необходимым заставлять ее повторять это трижды...

...Мы лежали, накрывшись простыней по пояс, моя рука покоилась на ее груди. Она только что вернулась из душа, и тело ее было свежим и влажным. Повернувшись ко мне, она задорно улыбнулась.

– Что с тобой? – спросил я.

– Ничего. Просто на твоем лице слой блажи в сантиметр, наверное, так что я себя чувствую просто обязанной сделать тебе какую-нибудь гадость.

Я приподнялся на локте, склонил голову к ее груди, продекламировал:

– Любой каприз, моя царица. Я готов!

– Значит, пойдешь сейчас на кухню.

– Проголодалась?

– Ты даже не представляешь – как. Слона бы, наверное, уговорила, честное слово.

– К сожалению, слонами не отовариваюсь – в холодильнике не помещаются. Как насчет яичницы?

– С ветчиной?

– И помидорами. А сверху все это хозяйство можно тертым сыром посыпать.

Она с наслаждением потянулась, закрыла глаза и на самой высокой ноте простонала:

– Ма-арш!..

Абдуллаев стоял в подъезде уехавшего со стрелки бандита, на один пролет ниже его квартиры. Чермоев подстраховывал напарника пролетом выше, два других боевика находились на улице и должны были подать один условный знак, если объект появится в одиночестве и совсем другой сигнал, если он покажется у подъезда в компании с кем-то.

Ждали долго, до поздней ночи. Наконец мобильный Абдуллаева промурлыкал мягким электронным тремоло. Это означало, что нужный им человек приехал один. Боевики переглянулись, приготовились.

Лифт поднялся на этаж, бандит вышел из него, направился к двери квартиры.

– Постой, брат, – окликнул его Чермоев. – Вопрос к тебе есть.

Парень остановился, с удивлением посмотрел на кавказца.

– Как ты меня нашел? – так же удивленно спросил он, узнав Чермоева.

Но тут у его уха раздалось характерное потрескивание, парень сильно дернулся и, закатив глаза, рухнул на пол.

– Взяли, Руслан, – проговорил Абдуллаев, убирая в карман электрошокер. – Ах и тяжелый он, наверное!

Они взвалили бандита себе на плечи и поволокли вниз, к машине.

...Он очнулся подвешенным за руки к потолку полутемного подвала. Обвел глазами помещение, различил неясные очертания четырех человек. Услышал их голоса:

– Света добавь, – обратился Чермоев к одному из бандитов. – А ты паяльник приготовь.

Он посмотрел на пленного. Тот уже сообразил, с какой целью его сюда доставили, но во взгляде к страху за жизнь примешивалась немалая доля любопытства: парню, несмотря ни на что, хотелось узнать причину, по которой его собираются пытать. Чермоев, угадав эти мысли, понял, что так просто они ничего не добьются и придется основательно повозиться с верзилой. Он сказал:

– Ты здесь один, друзей среди нас у тебя нет. Выйдешь через эту дверь живым и невредимым, только если ответишь на все наши вопросы. Если нет, будем эти вопросы из тебя выбивать. Не получится – вытягивать станем. И вытянем. Перед смертью все равно заговоришь. Как ты хочешь – сам ответить или с нашей помощью?

– Да пошел ты, черт нерусский! – сквозь зубы процедил пленник и тут же принял отлично отработанный боковой в челюсть. Сплюнул на пол сгусток темной крови, усмехнулся: – Оглох, что ли? Я же говорю: пошел ты...

Договорить он не успел. На его голову и туловище посыпался град ударов. Били сильно, руками и ногами; били сразу все четверо. Его лицо на глазах у террористов превращалось в распухшее кровавое месиво: глаз затек, нос вздулся, губы потеряли свои привычные очертания – теперь это были просто две бесформенные окровавленные тряпки, болтавшиеся одна над другой. Несколько ребер оказались сломаны, парню стало трудно дышать, но он продолжал держаться – он все еще молчал. Правда, теперь уже не пытался убрать лицо из-под каждого следующего удара – не осталось сил; теперь он все удары принимал прямо, принимал как должное, как какую-то не укладывающуюся в голове необходимость.

Террористы тоже начали постепенно уставать. Они прекратили побои и стояли вокруг своей жертвы, тяжело отдуваясь и отплевываясь.

– Это только разминка, брат, – «успокоил» пленного Чермоев. – А теперь скажи, зачем ты следил за бабой на синем «Фольксвагене»? И ответь, куда она пропала на машине своей подруги?

Улыбку, исказившую лицо парня в тот момент, нельзя было назвать улыбкой. Это была жуткая, кровавая гримаса злорадства. Злорадства обреченного.

– «Перетолчешься» с мягким знаком пишется, чурка недоделанный? – прошамкал пленный сломанной в нескольких местах челюстью.

Абдуллаев собрался было проучить наглеца, но Чермоев остановил напарника:

– Не нужно, Фамиль. Сейчас он по-другому заговорит.

Он достал нож, перерезал им брючный ремень, разрезал брюки у пояса несчастного. Парень остался в одних трусах, но и они через секунду упали на пол.

– Вставь ему паяльник и включи, – обратился он к одному из помощников. – А мы подождем.

Он залепил рот верзилы широким куском скотча, отошел на несколько шагов назад. Один из головорезов проделал все перечисленные манипуляциями с паяльником, но остался рядом, придерживая инструмент за рукоятку.

Менее чем через минуту палачи увидели, как тело их жертвы напряглось, как глаза парня неимоверно расширились, словно они уже сейчас готовы были вылезти из орбит. Пленник начал стонать. Сначала тихо, потом все громче и громче, и наконец стон этот перешел в неистовые стенания, в визгливое мычание, издаваемое носоглоткой прикованного. Парень дергался изо всех сил, поджимал под себя ноги, повисая над полом, делал во все стороны резкие движения тазом. Воздух засмердил жженой кожей, затем паленым человеческим нутром. Бандит, стоявший позади бедняги, дернул носом, поморщился и выдал отвратительную, мерзкую улыбку.

– Вынимай, – распорядился Чермоев и, вплотную подойдя к парню, спросил: – Ну, будем говорить?

Тот даже не кивнул в ответ, а лишь уронил голову на грудь. Чермоев отодрал пластырь, повторил два своих вопроса.

Пленный медленно поднял голову и прохрипел:

– А не шел бы ты кобыле в трещину, падла чеченская!..

Резкий удар в солнечное сплетение заставил его на какое-то время потерять способность дышать. Он поджал под себя ноги и сделал громкий протяжный выдох. Попытался вздохнуть снова, но сделать это никак не получалось, и тогда он снова принялся выдыхать, хотя выдыхать было уже нечего. Когда наконец он нашел в себе силы сделать первый вдох, то внезапно ощутил языком холодную сталь и почувствовал, как что-то крепко стиснуло его верхние резцы. Он открыл глаза и увидел Абдуллаева, который держал в руке пассатижи. Свободной рукой аварец придерживал затылок пленного. Одно короткое движение – и здоровяк решил, что его верхняя десна сейчас вывернется наизнанку. От нестерпимой боли он закричал нечеловеческим голосом, но крик его поглотили полумрак и толстые стены подвала.

А после он увидел у своего лица широкое лезвие ножа, зловеще поблескивающее матовой сталью. Лицо Чермоева продолжало оставаться бесстрастным, острие ножа почти касалось ресниц приговоренного.

– Ну? – потребовал Чермоев. – Ответы будут?

– Ты меня лучше сразу убей, чурбан необструганный, – прошепелявил парень шепотом. На то, чтобы говорить в полный голос, у него не осталось сил. – Время себе сэкономишь, сука...

– А ты что шепчешь? – деланно удивился Чермоев. – Голос потерял? Так я тебе его сейчас быстро верну.

Он сделал легкое движение и утопил острие клинка в глазнице несчастного. Стены снова поглотили истошный вопль, на нижнюю ресницу парня медленно наплывала серо-зеленая, смешанная с кровью масса.

– Сука, сука, сука! – шепелявил он. – Хана вам, ублюдки! Клоп до всех до вас доберется, а я в тот момент рядом буду. Хана вам!..

Из оставшегося глаза катились слезы, парень остервенело тряс головой. Чермоев снова приблизился к нему и задал тот же вопрос. Пленный резко вскинул голову и выплюнул ему в лицо:

– Да пошел ты на хрен, отродье звериное!

После этих слов глаза Чермоева налились кровью, сам он мгновенно позеленел. Левой рукой он схватил несчастного за половые органы, а правой, в которой был зажат нож, сделал один короткий взмах.

Абдуллаев резко оттолкнул потерявшего над собой контроль напарника и обратился к бандиту, все еще державшему в руке паяльник:

– Дай сюда, быстро!

Он схватил протянутый ему раскаленный инструмент и прижал его рабочую часть к ране, из которой хлестала кровь. Кровь пошла пузырями. Все пространство подвала наполнил ее едкий, сладковатый запах. Пленник вздрогнул, распахнул единственный глаз, собрался закричать, но не успел: снова потерял сознание.

А Абдуллаев с невозмутимым видом продолжал обрабатывать рану. Закончил только тогда, когда ток крови значительно уменьшился. Бандит вернул паяльник помощнику, взял ведро с ледяной водой и выплеснул всю ее в лицо пленному. Тот не подавал признаков жизни, Абдуллаев потрогал его запястье. Пульс прощупывался. Аварец взял второе ведро и также вылил его на голову бедолаге-здоровяку. Тот постепенно начал приходить в себя. Аварец приподнял его голову за подбородок и приказал:

– Отвечай!

– Мне Клоп приказал, – просипел тот.

– Зачем?

– Не знаю. Я сделал все, как было велено.

– Что сделал?

– Перерезал тормозные шланги и следил за машиной, пока она не перевернулась.

– Где это было?

– На двадцать четвертом километре магистрали Ясно-волжск – Аэропорт.

– Что стало с женщиной? Она погибла?

– Я не знаю. Я не подходил к машине.

– Почему?

– Я... я трупов боюсь...

Абдуллаев убрал руку от его лица, и парень снова уронил голову на грудь. Подошел Чермоев.

– Голову подними, – спокойно приказал он и плавным движением перерезал верзиле горло.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

...Проснувшись, я никого не увидел рядом с собой. Моя одежда аккуратно висела на спинке стула, на тумбочке лежала записка.

Я прочел: «Ваня, я ушла. Прошу, не ищи со мной встреч. Ночь была просто чудесной, но наступило утро, и все стало не так, все по-другому. У тебя снова твоя работа, страшная и опасная, а я не хочу однажды потерять дорогого человека. Чувствую, ты можешь стать мне близким и родным, если наши отношения продолжатся. Лучше самой сжечь все мосты. Прости».

Я отшвырнул листок, почесал макушку.

– Какая дальновидная, какая мудрая молодежь пошла! – проворчал я раздраженно и, натянув трусы, отправился умываться...

Я вошел в приемную, Любочка, естественно, уже находилась на месте. Увидев меня, она в изумлении вскинула брови, излишне выразительно посмотрела на часы.

– На улице оранжевый дождь, Иван Петрович? – спросила она, опустив приветствие.

– Почему оранжевый? Кислотный, что ли?

Она прыснула в кулачок:

– Ни в коем случае! Просто ваш приход... Ваш своевременный, – поправилась Любочка, – приход на работу может спровоцировать погодную аномалию.

– Ну и радуйся, – буркнул я. – Тепло наступит.

Тут она пригляделась ко мне пристальней и сочувствующе покачала головкой:

– С вами все ясно, шеф: очередная неудача на личном фронте?

– И как же мы догадались?

– А мне и гадать не нужно. Вон, у вас на лбу написано: «Все бабы – дуры!»

Я посмотрел на нее исподлобья и проворчал:

– Надеюсь, написано без ошибок?

Любочка снова, на этот раз укоризненно, покачала головой:

– Эх, Иван Петрович! Вся эта надпись сплошь одна большая ошибка.

«Началось! – мысленно скрипнул я. – Еще одна пигалица, умудренная жизненным опытом».

Я с сердитым видом выложил перед ней утренний «чупс» и шагнул в дверной проем кабинета.

На столе зазвонил телефон. Я снял трубку, услышал голос Дубровина. Он так же, как и Любочка, поздороваться не удосужился. Я решил, что это у них семейное.

– Мы тут вчера успели кое-что раскопать относительно Крушинского, – заявил Дубровин. – Оказывается, они с Хлопоненко двоюродные братья, представляешь! Тетка Крушинского – мать Клопа – сообщила, что росли мальчики вместе и были, по сути, родными. Клоп – старше на несколько лет и все время проявлял о младшеньком просто братскую заботу. Даже умывал его каждый день, когда Крушине кий был еще ребенком.

– Выходит, он по просьбе Крушинского следил за Белецкой? – предположил я.

– Скорее всего. И если это так, значит, Крушинский подозревал Белецкую в неверности.

– И, наверное, давно подозревал. И, похоже, знал о существовании Джоева. Так что теперь тебе осталось упаковать Станислава Гордеевича.

– Ну, подробные ориентировки разосланы еще вчера.

– В больницу их не забыли передать?

– Никак нет, товарищ маршал всех родов войск, – отчитался Дубровин. – Передали в первую очередь.

Я усмехнулся и попросил:

– Мне бы съездить с Верой пообщаться? Дашь добро?

– Бери, что ж с тобой сделаешь! Только вряд ли она пришла в себя. Слишком тяжелое ранение.

– Врачи мне вчера сказали, что опасности для жизни нет.

– Но я-то не врач... В общем, Михайлов две минуты назад туда выехал. Если поторопишься и успеешь до его отъезда из больницы, то увидишь ее. А без него тебя к ней не пустят.

– Охрана – что надо?

– Почти президентская. – И Дубровин положил трубку.

Я уже собрался уходить, но вдруг вспомнил, для чего же заезжал в офис. Подошел к искалеченному шкафу, открыл одинокую створку.

– Когда же я надевал тебя последний раз, дружок? – пробормотал я, снимая с плечиков свои кевларовые доспехи. – Давненько, надо полагать.

Я терпеть не мог мотаться по городу в бронежилете, но вчерашняя стычка с Клопом и его гвардейцами, заставила меня по-другому взглянуть на предстоящие вынужденные неудобства: я попросту махнул на них рукой.

До больницы я добрался быстро. Захлопнув дверцу, огляделся по сторонам, приметил в дальнем углу стоянки оперативную машину УВД. Значит, Михайлов уже прибыл.

Водитель «жигуленка», дремавший за рулем, был мне знаком. Я подошел, побарабанил пальцами по стеклу. Он открыл глаза, узнал меня, слабо улыбнулся. Открыв дверь, вышел на воздух.

– Не спи, боец, замерзнешь, – приветствовал я его, пожимая протянутую ладонь. – Что, ночка бессонная выдалась?

– Да ну их! – отмахнулся сержант, стараясь побороть зевок. – Под утро опять на труп выезжали. Бандюки что-то в последнее время мрут как мухи. Прямо один за другим.

– Значит, еще одного бандита приговорили?

Сержант, снова зевнув, кивнул:

– Ага.

– А кто? Что за бандит? Ты не в курсе, конечно.

– Не-а. Опера между собой переговаривались, бригаду какого-то Клопа вспоминали. Короче, не знаю я. Мое дело маленькое: сиди себе знай, крути баранку.

– Ты Михайлова привез?

Снова кивок.

– Давно?

– Не очень. Он сначала к завотделением зайти собирался, в хирургию.

У заведующего хирургическим отделением мне сказали, что майор Михайлов вышел от них около пяти минут назад. Получив подробные инструкции, как найти палату, где лежит интересующая меня пациентка, я пошел в указанном направлении.

Было тихо, если не считать эха шагов, бьющего в высоченные своды длинного коридора; в дальнем его конце, у стола дежурной медсестры, переговаривались между собой две девушки в белых халатах.

Вот одна из них, положив на стол книгу, которую держала в руках, направилась к двери с надписью «Кастелянша». Девушка вошла внутрь, и ту же секунду я услышал оттуда ее пронзительный визг.

Этот визг подействовал на меня, как удар хлыста на скаковую лошадь: я мгновенно сменил аллюр и в бельевую врывался уже полевым галопом. То, что я там увидел, меня нисколько не удивило: безжизненное тело мужчины с разбитым затылком лежало на тюках с грязным бельем, залитых кровью; медсестра стоящая у входа, продолжала истошно вопить, поднеся ладони к перекошенному от ужаса лицу.

Чтобы прекратить эту истерику, я резко толкнул сестричку в плечо.

– Чего орешь?! – рявкнул я. Крик захлебнулся, будто его и не было. – Или забыла, где работаешь? Давно привыкнуть пора.

Перевернув пострадавшего лицом вверх, я узнал Михайлова. Пощупал его запястье, посмотрел на медсестру:

– Окажи первую помощь, жив он, – бросил я – и снова аллюр «три креста» в нужном направлении.

Повернув за угол, я увидел сержанта-охранника возле распахнутой наружу двери палаты. Лицо его было удивленно-испуганным, зубами он сжимал глушитель пистолета. Того, кто держал этот пистолет, я не видел – мешало матовое стекло открытой двери. Виднелись лишь руки преступника: в одной находилось оружие, другая рука сграбастала, словно в пригоршню, лацканы форменной куртки милиционера. Преступник, пятясь спиной, входил в палату, охранник послушно следовал за ним.

Моя ладонь скользнула к наплечной кобуре, одновременно я крикнул:

– Крушинский, не надо! Не делайте этого! – Я почему-то был уверен, что именно Крушинский находится за дверью.

Ответом мне был громкий хлопок. Затылок сержанта словно раскололся надвое, кровь и мозги брызнули на противоположную стену коридора, на светлый глянцевый пол.

...Я непроизвольно поморщился: снова мозги и кровь, снова смерть, и я снова не успеваю призвать на помощь свой «Walther»....

До двери оставалось сделать всего два шага, и я их сделал: с разбегу я саданул плечом в дверь, а та в свою очередь ударила стоящего за ней убийцу. Вслед за этим сработали извечные законы динамики: мой толчок отбросил убийцу в палату, а сам я, будучи не в силах преодолеть силу инерции, врезался лбом в стену рядом с дверью. Из глаз посыпались искры, брызнули слезы. В мгновенно наступившей тьме я услышал звон разбитого стекла, после чего стал медленно, не отрывая лба от стены, сползать на пол.

Не знаю, каким чудом, но я нашел в себе силы не потерять сознание. Восстановив равновесие, я открыл дверь, ворвался в палату. И тут, где-то в глубинах моего сознания пискнул тревожный вызов: красная лампочка на короткий миг осветила лабиринт мозговых извилин, и далее, по цепи, сигнал передался вниз, к коленным суставам. Ноги автоматически подогнулись, я услышал характерный присвист, а потом увидел, как массивная вешалка из нержавеющей стали проносится над моей макушкой. Держал ее совершенно лысый мужчина в темных очках, одетый в белый больничный халат. Его пистолет, который, по всей вероятности, вылетел из руки от удара дверью, валялся в углу, неподалеку.

Послышался неприятный скрежет металла: острая подставка вешалки вонзилась в стену справа от меня, отколов приличный кусок штукатурки, и застряла в цементном шве между кирпичами. Бритоголовому оставить бы в покое эту вешалку и броситься к оружию, которое преспокойно отдыхало в своем углу, но парень попытался освободить застрявшую в стене подставку. Несколько раз подряд он дернул ее на себя, каждый следующий раз перенося центр тяжести на правую ногу. Чем я не преминул воспользоваться.

Он сосредоточил все свое внимание на стальной трубе, которой были заняты его руки, и не имел возможности отразить мой первый удар. Я провел его молниеносно, стрелой выпрямившись из полуприседа. Кулак описал небольшую дугу, угодив в переносицу преступнику. Из носа его брызнули первые несколько капель крови, темные очки слетели, упали на пол и разбились. Парень покачнулся, выпустил из рук свое орудие. Вешалка со стуком упала на пол у входа.

...Глаза бандита, непонятного оттенка, яростно сверкнули из-под белесых бровей, и мне показалось, что на носу у парня сидят еще одни очки, хотя их, разумеется, и в помине не было. Мысленно я обозвал себя конченным болваном: передо мной стоял Станислав Гордеевич Крушинский, собственной персоной. Я не узнал его в новом обличье; скорее всего, так же Крушинскому удалось перехитрить и бедолагу-сержанта, у которого наверняка имелось фото убийцы...

Я попытался ударить еще раз, но Крушинский ловко увернулся и нанес мне мощный боковой слева. Он выполнил его по всем правилам бокса: пятка-бедро-плечо – с поворотом корпуса, вложив в удар всю силу. Я смог по достоинству оценить эту атаку: в голове раздался маленький взрыв, глаза застлала огненная пелена, которая, спустя мгновенье, рассыпалась миллиардом мельчайших звездочек.

Я снова обрел способность видеть, но было уже поздно. Крушинский воспользовался моим секундным замешательством, и на голову мне буквально свалилась серия ударов. Довольно частых ударов, а потому не слишком сильных. Каждый из них в отдельности не причинил бы ощутимого вреда, но все вместе они, наносимые один за другим, лишили меня способности четко ориентироваться в пространстве: я почувствовал, как пол выскальзывает из-под ног. Не запрокидывая головы, увидел белые плафоны дневного освещения под потолком, и в следующую секунду рухнул на спину.

Крушинский, казалось, о своем пистолете не думает вовсе. Вместо того чтобы схватить оружие, он, вытянув руки перед собой, бросился на меня, распластавшегося в центре палаты. Мой головной мозг вновь послал мгновенный сигнал коленным суставам, ноги снова согнулись, и Крушинский упал грудью прямо на подошвы моих ботинок.

Немного усилия – весил мой противник все-таки килограммов на пятнадцать поменьше – и он отброшен назад, прямо к больничной кровати, на которой лежала Вера. Краем глаза я успел заметить, что девушка находится в сознании и, не двигаясь, молча, со страхом наблюдает за происходящим.

И я, и Крушинский вскочили одновременно, он снова, ни секунды не раздумывая, бросился на меня. Мы обменялись несколькими ударами, почти ничего не значащими для обоих. Правда, в последний раз кулак Крушинского довольно основательно поддел мой подбородок, и я на полшага отступил назад.

Когда Крушинский вновь двинулся в наступление, я изловчился и, как говорят самбисты, «поймал его на плечо». Такое чаще всего можно увидеть только в кино или на тренировках, при отработке приемов, но, к моему большому удивлению, это случилось здесь, сейчас.

Я приостановил кулак адвоката левой раскрытой ладонью, развернулся к нему спиной, одновременно подгибая колени, и зафиксировал плечо противника в сгибе своего правого локтевого сустава. А после потянул Крушинского на себя, и, когда он под действием силы инерции оказался прижатым к моей спине, я резко разогнул колени и завершил бросок.

Я уже говорил, что весил он поменьше моего и, как следствие, в пылу схватки я немного не рассчитал силу броска. Крушинский упал всего на полметра дальше того места, куда я намеревался его уложить: спиной он рухнул на ту самую вешалку, ударом которой пытался угостить меня в самом начале.

Острая подставка металлической трубы прошила Крушинского, как вязальная спица клубок шерсти. Раздался неприятный хруст, и я увидел окровавленный конец стальной пластины, торчащий из груди адвоката.

Когда я приблизился, Крушинский был еще жив. Ярости в его взгляде больше не было, мне вообще показалось, будто он готов засмеяться. Он смотрел на меня сквозь прикрытые веки, коротко, прерывисто дыша. Кровь в том месте, откуда торчала железка, шла пузырями. Жить ему оставалось несколько секунд.

Я перевел дух и задал риторический вопрос:

– Зачем, Станислав Гордеевич?

Я не ожидал, что у него найдутся силы говорить, но Крушинский все же прохрипел одно слово.

– Сука, – выдавил он вместе с кровью, брызнувшей изо рта.

Лицо окаменело, губы застыли в предсмертной насмешливой улыбке. Крушинский, не мигая, уставился в стену за моей спиной. Он был мертв...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Бросив на него последний взгляд, я повернулся к Вере. Девушка была сильно напугана, ее лицо побелело в тон подушке, на которой она лежала. Я поднял с пола стул, опрокинутый во время схватки, присел рядом с кроватью.

– Вы узнали его? – спросил я, кивнув на мертвое тело.

С трудом разлепив ссохшиеся губы, она тихо произнесла:

– Лицо смутно знакомое. А где видела – не помню.