Текст книги "Искатель, 2011 №5"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Денис Ранюк,Андрей Ивахненко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно.

ИСКАТЕЛЬ 2011

Содержание:

Андрей ИВАХНЕНКО

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ[1]

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Денис РАНЮК

Александр ЮДИН

НОВИНКА!

INFO

notes

1

ИСКАТЕЛЬ 2011

№ 5

*

© «Искательпресс», 2011

Содержание:

Андрей ИВАХНЕНКО

БРИЛЛИАНТОВЫЙ ДОЖДЬ

повесть

Денис РАНЮК

МОГИЛЬЩИК

рассказ

Александр ЮДИН

ФАТУМ

рассказ

Андрей ИВАХНЕНКО

БРИЛЛИАНТОВЫЙ ДОЖДЬ

ПРОЛОГ

Чечня, за четыре года до событий.

Последняя суббота августа, 3 часа 58 минут

Мягкую тишину мглистого предрассветья вспорол рев авиационных турбин. Воздух ожил внезапно; облитый лунным светом, лес на склонах ущелья содрогнулся от серии взрывов. Земля взметнулась ввысь, извергая столбы пламени и пыли вперемешку с частями человеческих тел. Окровавленные ошметки с громким чавканьем врезались в стволы деревьев, в гладкие бока большущих валунов, повисали на дрожащих ветвях густого кустарника. Казалось, вокруг не осталось ничего, кроме пыли, огня и крови; казалось, не будет конца этой чудовищной свистопляске смерти, пришедшей с самого неба.

Гул самолетов стал постепенно стихать: штурмовики пошли на второй заход. Абдуллаев отнял лицо от земли, громко позвал:

– Руслан! Руслан, ты жив?!

– Не кричи, – его напарник подбежал, присел рядом. – Вставай, будем уходить. Сейчас они опять прилетят.

Абдуллаев попытался резко подняться, но поскользнулся на чем-то и снова распластался на земле.

– У, шайтан! – Он с брезгливой гримасой поднес к лицу окровавленные ладони. Кровь в свете луны казалась почти черной. – Что это, а?

Он перевернулся на бок. Под ним находилось нечто смутно напоминающее очертания человеческого тела. Точнее, это было когда-то человеческим телом. Сейчас перед Абдуллаевым находилась истерзанная груда мяса вперемешку с остатками одежды. Женской одежды.

Чермоев усмехнулся, переложил в другую руку автомат:

– Это все, что от Ханум осталось. Руку с браслетом видишь? Ее браслет... Поднимайся, Фамиль, уходим! До тоннеля еще метров триста, если не завалило его.

Бандиты вскочили и бросились бегом к тоннелю, неизвестно кем и когда пробитому в горе и соединявшему глубокое, непроходимое ущелье с внешним миром.

Гул, совсем недавно растворившийся где-то за ближайшей грядой, снова стал нарастать. Штурмовики приближались.

Бандиты бежали не останавливаясь, пытаясь переговариваться прямо на ходу.

– Как они узнали? Как? – тяжело дыша спрашивал Абдуллаев. – Сколько месяцев мы здесь стояли? Десять? Год? Как узнали они?! Я их маму... – И он смачно выругался.

– Я знаю – как, – ответил Чермоев. – Это все он, эта собака осетинская. Ислам он принял, выродок! Ахмада от пули закрыл! Втирался он все это время, понимаешь? В доверие втирался!

– Коцоев?

– А как ты думаешь? Конечно, он! Сюда смотри: журналисты уехали вчера вечером. Так?

– Так, – согласился Абдуллаев.

– Он неотлучно находился при них все четыре дня. Так?

– Так.

– Вот он и сообщил через них координаты лагеря. Больше некому! Предупреждал я брата: «Не верь – собака он!» – но Ахмад разве послушал!..

Договорить Чермоев не успел. Вновь над их головами заработали мощные пушки, земля снова попыталась вырваться из-под ног. Снаряды рвались со всех сторон; надсадный гул самолетов тонул в речитативе грохочущих взрывов, перекрывался свистом осколков, проносящихся над головами.

Вот и вход в тоннель, до него уже подать рукой.

– Смотри! – Абдуллаев указал на фигуры двух людей, вбегающих в тоннель. – Ахмад и Коцоев!

Чермоев тоже узнал брата. Стараясь перекрыть грохот канонады, крикнул:

– Ахмад, стой! Ахмад, он убьет тебя! – Но голос его увяз в частой череде новых взрывов.

Собрав все силы, бандиты совершили заключительный рывок. Этакий оголтелый спринт, где вместо аплодисментов и рева болельщиков на трибунах слышался вокруг лишь злорадный рев неминуемой гибели.

Но они успели. Они вбежали в тоннель за несколько секунд до того, как последний снаряд, разорвавшийся у самой горловины высокого коридора, обрушил вниз груду камней, наглухо завалив вход в пещеру.

– Ахмад! – снова крикнул Чермоев, не успев как следует отдышаться. И повторил: – Ахмад!

Ответом ему была тишина. Чермоев почувствовал, как за локоть его тронул напарник.

– Руслан, – тихо позвал Абдуллаев. – Подойди, здесь он.

Чермоев сделал шаг и в тусклом свете факела на стене пещеры увидел труп Чермоева-старшего. Тот смотрел на младшего брата удивленным взглядом застывших глаз, под подбородком зияла свежая рана: горло было располосовано от уха до уха.

– Шакал! – нечеловеческим голосом взвыл младший Чермоев. – Убью!

Его истошный вопль не смогла оборвать даже короткая автоматная очередь, взрезавшая полумрак тоннеля. Все несколько пуль легли над головами бандитов.

– Убью! – продолжал выть Чермоев, передергивая затвор своего автомата. – Убью, собака!

Он нажал на спуск и держал на нем палец до тех пор, пока в магазине не закончились патроны. Вставив новый магазин, Чермоев снова передернул затвор.

– Вперед, Фамиль! – приказал он. – Кончаем этого недоноска! Он там, за первым поворотом.

Неожиданно оба они услышали голос Коцоева.

– Уходи! – крикнул он, обращаясь к кому-то. – Уходи, я их задержу. Сумку с деньгами не забудь. Встретимся, где договорились. Иди!

– Он взял с собой кассу! – воскликнул Чермоев. – Ах, шакал!

– Руслан! – раздался из глубины тоннеля голос Коцоева. – Руслан, как ты собираешься убивать меня? Долго или быстро?

– Ты где? – спросил Чермоев.

– Здесь я, за первым поворотом. Только тебе сюда не добраться – все пространство простреливается.

– Я до тебя, шайтан, на том свете доберусь. Я твою поганую глотку зубами грызть буду.

– Я понимаю, – легкая усмешка. – Ты мечтаешь отомстить за брата. Только ведь он очень быстро умер, почти не мучался. Прошу, когда настанет твой черед убивать меня, будь ко мне справедлив, убей быстро.

– Кто ты? – крикнул Чермоев. – На кого работаешь?

– Я – свободный художник, Руслан. Люблю риск. А вас не люблю. Вас я ненавижу. Вы простым людям спокойно жить мешаете, и я считаю, что вам нет места на этой земле. В аду вы должны гореть, гореть вечно.

– Что это он разговорился? – негромко удивился Абдуллаев. – Не похоже на него.

– Коцоев! – позвал Руслан. – Коцоев!

Но на его зов никто не откликнулся.

Бандиты молча переглянулись и, как по команде, вскочили на ноги. Чермоев вскричал:

– Бежим! Он таймер установил!

Путь назад преграждала груда камней. Дорога была лишь одна – к выходу. Но где-то там, впереди, лежала бомба с часовым механизмом, который сработает через несколько секунд.

И бандиты, не сговариваясь, бросились вперед, навстречу неизвестности...

Ясноволжск. Сегодня, час назад

...Самая милая моему сердцу музыка – это свист пули.

И ваши снисходительные ухмылки в сиюминутных обстоятельствах категорически излишни: перед вами, увы, не идиот с претензией на титул супермена. Просто если вы слышите скользящее по нервам взыканье, это значит, девять смертоносных граммов пролетают мимо, а это в свою очередь означает, что им никогда уже не сделать в вас дырку.

Элементарно, как картошки начистить!

Однако такие музыкальные этюды хороши лишь в единственном, сольном исполнении. Ну, просвистела ты мимо, ну, разбила несколько тарелок в серванте позади – хватит! Не нужно продолжения концерта, занавес, пожалуйста.

По роду занятий мне время от времени приходится задавать себе один и тот же вопрос: «Почему я не воин древней Скандинавии?» Веселые там жили ребята, на смерть шли, как на праздник, – с радостью. У меня же, чуть загрохочут выстрелы, сердце опускается, выражаясь языком уголовного права, ниже низшего предела. И к этому нельзя привыкнуть, это можно только пережить. Если получится, конечно...

Вот и сегодня дежурный вопрос вновь замаячил передо мной с настырностью дремучего болвана. Огромный вопросительный знак, белесый и полупрозрачный, покачивался испуганным лебедем над двумя окровавленными трупами, где-то под дульным срезом вороненого АПС. Мне показалось, что черный зрачок пистолета уставился на нас с чувством глубокого раскаяния. Дескать, простите, братцы, в первый раз пришлось промахнуться, но больше, клянусь вам, этого не повторится. И вы знаете, я почему-то ему поверил.

В левой руке у меня находился лишь окровавленный нож с широким лезвием. Пистолет мой валялся всего в шаге, но нагнуться и подобрать его не представлялось возможным: черный глаз «Стечкина» продолжал виновато таращиться на своих жертв; я с сожалением констатировал, что выстрел раздастся уже в следующее мгновение.

Боковым зрением я уловил, как напряглась блондинка слева. По-видимому, мысль о грядущем возникла у нас одновременно. Женщина носила замечательное имя – Светлана. И наверняка родители Светланы дарили ей это имя не для того, чтобы через два-три десятка лет увидеть свой подарок выбитым на могильной плите.

Я не знал ее родителей, я также не имел удовольствия быть представленным самой Светлане. Мне тем не менее нужно было закончить то, для чего я сюда приехал, поэтому в последнюю секунду я выронил нож, схватил Светлану за край выреза кофточки и резко потянул на себя, отступая на шаг в сторону. За моей спиной она оказалась, когда два выстрела слились в один сплошной страшный грохот, потрясший бревенчатые стены дома.

В тот миг я успел заметить лишь, как на руку, в которой был зажат «Стечкин», брызжут крупные капли крови, как кисть, сжимающая оружие стальной хваткой, слабнет, как пистолет с дымящимся стволом медленно вываливается из ладони.

А потом был удар. Чудовищной силы удар в грудь, отбросивший меня назад. Тупая боль, оттолкнувшись от ребер, пронеслась по всему телу, отзываясь эхом в каждой его клеточке, и я почувствовал себя летящим в черный колодец. В мрачную бездну, которая только что именовалась дулом того самого «Стечкина»...

Сколько я проплавал в ледяной, тошнотворной мгле, сказать затрудняюсь. Но, очевидно, недолго, поскольку, с трудом придя в себя, ощутил резкий запах пороховой гари. Я лежал на спине, на чем-то мягком и податливом. Из-под меня раздавались тихие, протяжные стоны. Светлана, слава богу, осталась жива.

Я приподнял веки, надо мной склонился мужчина. Встревоженный взгляд выцветших глаз менялся с каждой секундой: увидев, что я жив и здоров, Митрич начал успокаиваться. Левый рукав его рубашки пропитался кровью, в правой руке Митрича был зажат «кольт» Абдуллаева.

Я пошевелился, голос снизу прозвучал глухо и протестующе:

– Может быть, вы с меня все-таки слезете? Или до вечера нежиться будем?

Я дал Светлане возможность выползти на свет божий. Сам с трудом уселся на полу, разорвал на себе рубашку, расстегнул бронежилет. Попытался глубоко вздохнуть, но резкая боль в груди помешала это сделать.

Я тяжело поднялся на ноги.

– Спасибо, Митрич, – проговорил я, кивая на его руку. – Спасибо. Тебе врач нужен. Есть у вас в деревне фельдшер?

– А зачем он мне? Я сам себе и фельдшер и хирург. – Митрич слабо усмехнулся: – Был бы женщиной, стал бы сам себе еще и акушером.

– Ну что ж, ни пуха тебе. А нам уже пора. – Я повернулся к Светлане: – Вы достаточно окрепли? До машины дойти сумеете?

– С какой это стати я должна с вами куда-то идти?! – возмутилась она. – То, что вы закрыли меня от пули, еще ничего не значит. Кто знает, может, вы в машине тюкнете меня чем-нибудь по голове, с трассы съедете и тело в лесу закопаете, чтобы без свидетелей... Вы вообще-то кто такой?

– Меня ваш муж попросил разыскать вас. Но об этом и многом другом – по дороге. Поехали, Светлана Сергеевна.

Я опять посмотрел на хозяина:

– Митрич, здесь ничего не трогай, оперов я вызову сам. До города рукой подать, так что приедут они скоренько. Ты им все расскажешь, ну а я потом твои слова смогу подтвердить. В общем, пожелай нам удачи, что ли?..

Он в ответ лишь неопределенно пожал плечами...

В машине Светлана спросила:

– Куда мы едем?

– В городскую прокуратуру. – Я развернул и сунул в рот абрикосовую карамельку на палочке. – Моя клиентка почти сорок восемь часов просидела на нарах. Через два часа истекает срок ее задержания. Я хочу успеть лично выразить ей свое восхищение и получить благодарность за проделанную работу. А теперь слушаю вас. Начните с самого начала, с того дня, когда впервые увидели Коцоева...

К концу нашего недолгого путешествия, мне была ясна вся картина. Целиком. От и до.

Толкнув массивную дверь, я пропустил женщину вперед, сам двинулся следом. В коридоре перед кабинетом с фамилией «Дубровин» я указал ей на жесткий деревянный стул:

– Присаживайтесь, позже вас пригласят, – и вошел внутрь.

– А еще, Виктория Львовна, – услышал я полный сердечности голос, – примите самые искренние извинения. Но вы должны понимать: такова наша работа – подозревать всех и вся. Благодарить же за скорое завершение дела вы должны...

Я откашлялся, две пары глаз уставились на меня в немом изумлении.

– А вот и тот, о ком писали все газеты, – растерянно пробормотал Дубровин и указал пальцем в мою сторону. – Его благодарите, Виктория Львовна... Что за вид у тебя, дружок?!

Я бросил взгляд в зеркало за дверью. Внешний вид мой действительно требовал объяснений. Правую сторону лица покрывала корка запекшейся крови, рубашка была разорвана, из-под нее выглядывал расстегнутый бронежилет. Не хватало пистолета наизготовку, но с ним меня просто не пустили бы в здание прокуратуры.

– Долго рассказывать, – ответил я. – Михайлов звонил?

– Звонил.

– Откуда?

– От Гатчина, из ФСБ. Сказал, что там такое, такое!.. А потом обещал рассказать все при встрече. – Дубровин посмотрел на часы. – Скоро должен подъехать... Ну? Так ты порадуешь нас?

Виктория подошла, осторожно коснулась моей щеки.

– Спасибо вам, Иван Петрович, – сказала она. – Если бы не вы, мне пришел бы конец. Я думала, что если еще всего несколько часов пробуду в камере, то сойду с ума. Спасибо...

– Иван! – продолжал настаивать Дубровин. – Не трави душу. Чем все закончилось, я и глядя на тебя могу догадаться. А вот с чего началось?

– С картины, – улыбнувшись ответил я.

– Не понял. С какой картины?

Я достал и развернул очередную карамельку. Перевел взгляд на свою клиентку.

– Вот, Виктория Львовна знает, с какой...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Тремя днями ранее

Май на дворе в то утро свирепствовал. Погода стояла сырая, омерзительный ветер пробирал до костей. Девственную лазурь стальным панцирем стягивали хмурые облака, и ползли они настолько низко, что их, казалось, можно было разогнать обычной метлой прямо с крыши моей «хрущевки».

В сторону автомобильной стоянки, где каждое утро дожидалась меня моя «старушка», я двигался не спеша – на работу все равно опоздал. Любочка – мой секретарь и бухгалтер – попытается, конечно, устроить мне разнос, и не слабый, но я за те несколько месяцев, что мы вместе работаем, научился закрывать на это глаза. И тем не менее было бы просто восхитительно, если бы она в конце концов научилась закрывать глаза на опоздания своего патрона. К слову, совсем нередкие.

«Голубка» моя, дряхлая и давно не мытая, встретила хозяина радостным всхлипом отключаемой сигнализации. Совершая ежедневный утренний моцион вокруг машины, я с каждым шагом убеждался, что за минувшую ночь с нею не приключилось ничего злонамеренного: «дворники» были на месте, колеса тоже, фары своими грязными стеклами выражали мне искреннюю признательность за поистине отеческую заботу.

Покончив с обходом, я забрался за руль, запустил двигатель и по улицам, съежившимся от холодов, что насиловали город уже неделю, двинулся в направлении центра, к своему офису.

Предприятие свое – частное сыскное бюро «Надежда» – я открыл семь месяцев назад. Я – это Иван Петрович Панин, тридцатидвухлетний брюнет среднего роста с серыми глазами, внушающим уважение подбородком и отлично развитой мускулатурой. Развитой, впрочем, до разумных пределов. Мозги мои, разумеется, также всегда при мне, и во многих ситуациях пользуюсь я ими вполне рационально – работа в милиции учит этому всех. За редким, правда, исключением.

В прошлом я – оперуполномоченный отдела уголовного розыска УВД Ясноволжска. Проработал на этой должности без малого двенадцать лет, занимался делами об убийствах и тяжких повреждениях. Работа захватывала, увлекала, заставляла отдаваться ей так же, как отдается молодая жена своему супругу в первый месяц их обоюдного блаженства и медовой услады. Все было здорово, все было великолепно.

Но однажды произошел срыв. Я не консультировался у психиатра, поэтому не могу утверждать, являлось ли это нервным срывом, однако в какой-то момент я почувствовал, что устал. Устал от вида трупов, от вида их крови и разбросанных мозгов; меня стали приводить в бешенство ночные вызовы к местам происшествий, вызовы к начальству и ежедневные оперативки. Даже созерцание офицерского мундира мгновенно начинало вытягивать из меня приступы икоты. А уж о деятелях, являвшихся моими постоянными клиентами по долгу службы, говорить, я думаю, не стоит и вовсе.

Я много раз спрашивал себя: «А не рановато ли это со мной? Мне всего-то тридцать с небольшим. Что происходит?» Я задавал и задавал себе эти вопросы и, в очередной раз не найдя ответа ни на один из них, подал рапорт. Истинную причину своего ухода я, конечно же, не открыл никому. Объяснил лишь, что нашел себе другую, более высоко оплачиваемую работу.

Наверное, увольнение мое и было одним из тех немногих случаев, когда свои мозги я использовал не по назначению. Потому что около года назад (день тогда, помню, стоял теплый и дождливый) я почувствовал, что соскучился по всему, чем жил последние двенадцать лет. Меня стала донимать тоска по моим «жмурикам» – неважно, свежие они или «с душком», по звонкам среди ночи, по ребятам из нашего отдела и так далее.

Но... Вернуться обратно я уже не мог. Конечно, включи я задний ход, мою просьбу вряд ли оставили бы без внимания – это не проблема. Загвоздка в том, что задний ход включать я не привык. Так уж несколько неактуально воспитали меня родители, что Ванечка с детства взял себе за установку: сказанное или сделанное пересмотру не подлежит ни малейшим образом. И это не папино или мамино решение, это решение самого Ванечки...

Нет, порой занятно все ж таки иметь столь несравненно чудных старичков.

Итак, дорога назад была закрыта. Но с каждым днем росло во мне желание окунуться в азарт преследования, проникнуться тем неповторимым состоянием, когда до момента, где будет поставлена последняя точка, остается всего один шаг, а ты не знаешь, что этот шаг тебе сулит. Другими словами, мне снова захотелось не просто прикоснуться к делу, а растаять в нем, раствориться без остатка.

Поэтому неудивительно, что решение открыть собственное детективное бюро ничуть не крепло во мне. Зародившись, оно просто провалилось внутрь и тут же ухватилось якорем необходимости за самое дно моей натуры.

Открылся я относительно быстро. Во многом помогли прежние знакомства, кое-где – в кабинетах повыше – пришлось воспользоваться собственным «талантом» убеждения. И семь месяцев назад первый подъезд дома номер четырнадцать по одной из центральных улиц Ясноволжска украсила броская вывеска: «НАДЕЖДА» – Розыск пропавших и частные расследования.». Причем если двигаться по пятому маршруту трамвая от центра, то через три остановки вывеску моего бюро видно очень даже хорошо.

Кстати, вот она, эта вывеска над подъездом, ставшим за семь месяцев почти родным. Посмотрев на часы, я непроизвольно поморщился: мое опоздание составило пятьдесят пять минут. Сейчас меня ждет пронзительный взгляд пары синих глаз и поджатые в раздражении полные губки; прядь каштановых волос обязательно прикроет нахмуренный в негодующей решимости высокий лоб. Мне же, как не раз бывало, придется задрать взгляд в потолок, молча прошествовать в свой кабинет и поскорее прикинуться по уши погруженным в работу, дабы не выслушивать поток сентенций, выдаваемых спокойным, а потому доводящим до белого каления тоном.

Я достал с заднего сиденья репродукцию в рамке, завернутую в плотную бумагу (все-таки хорошо, что я купил ее вчера, просто в воду глядел!), и направился к подъезду. В предвкушении очередного клиента, покосился на белоснежный миниатюрный «Рено», припаркованный рядом.

Вошел, приготовившись к атаке, поздоровался:

– Доброе утро, Люба. Что новенького сегодня?

– Здравствуйте, Иван Петрович. – Она вела себя так, словно шеф прибыл на место минут за пятнадцать до начала работы. – У меня новые счета за телефон и электричество, а у вас новый клиент.

– Кто он?

– Это – она. – Люба кивнула на дверь моего кабинета. – Некая любознательная особа. За десять минут, проведенных в приемной, она задала миллиона три-четыре вопросов. Ну, например, где я приобрела такой элегантный жакетик и с какой целью кресло поставлено в правый угол, а не в левый. Или почему у нас над входом нет видеокамеры.

– О себе что-нибудь?

– Почти ни слова. Единственное, что я узнала о ней, так это то, что синьора снова очень хочет в Пуэрто-Рико.

– Она бывала в Пуэрто-Рико?

– Как выяснилось – нет. Просто вчера она тоже очень сильно туда хотела.

– Да уж, послал Бог подарочек! – воскликнул я и спросил, изображая возмущение: – А что она делает в моем кабинете?

– Извините, Иван Петрович. Но она меня так достала, что я отправила ее к вам на диван...

Я плотоядно облизнулся, Любочка поспешила пояснить:

– Пить кофе, Иван Петрович! Я отправила ее туда пить кофе. А вы что подумали?

– Сказать или сама догадаешься?

– Похоже, уже догадалась, но озвучивать не стану... Ой, а что у вас под мышкой? – Она показала на картину в обертке.

– Это, Люба, живопись. Думаешь, почему я опоздал? Заезжал сейчас в магазин, а там очередь за ними!.. Еле выстоял! Но зато теперь над моим диваном не будет этой пугающей пустоты, унылости этой...

Я развернул картину, поставил на стол и представил Любочке свое приобретение:

– Айвазовский, «Девятый вал». Нравится?

– Умопомрачительно! – Люба, казалось, готова была захлопать в ладоши от восхищения. – Это же надо – какое совпадение! Вчера моя близкая подруга видела, как один мужчина покупал точно такую же.

– Ну и в чем здесь совпадение? – Я уже понял, что попался.

Моя секретарша подарила мне одну из самых ледяных своих улыбок.

– Тем мужчиной были вы...

Я с заискивающим видом выложил перед ней «чупа-чупс» с яблочной начинкой.

– Что ж, пошел работать!

– Идите-идите, Иван Петрович, – елейным голоском прощебетала Любочка. – Вы должны были сказать это еще час тому назад.

Поспешив пропустить ее ехидную реплику, мимо ушей, я в мгновение ока оказался по ту сторону двери.

На моем диване сидело само совершенство. Не нужно спорить, я кое-что смыслю в женщинах. И если уж говорю: «На диване сидит совершенство», – значит, так оно и есть. Женщин, подобных той, что находилась передо мной, редко встретишь даже на обложках известнейших мужских изданий.

Одета она была в светло-серый деловой костюм и белую блузку. Никаких украшений, кроме крохотного золотого перстня на безымянном пальце. Волосы цвета сияющей меди с нарочитой небрежностью разбросаны по плечам, в ухоженных руках – чашка остывшего кофе на блюдце. Точный возраст рыжеволосого шедевра природы определить было затруднительно, но я, например, приговорил бы это совершенство годам к тридцати – не более...

Я опять сказал: «Совершенство»? Правильно, сказал. И продолжал бы настаивать, если бы не разговор с Любой минуту назад. Посетительница, впрочем, сама не замедлила напомнить о предмете того разговора.

– Вы частный сыщик? – спросила она тотчас, завидев меня в дверях. – Ну, то есть я хочу узнать, не вы ли тот, кто разыскивает пропавших без вести и все остальное?.. Так вы или не вы?

Я поставил картину у стены, снял куртку и отрекомендовался:

– Панин Иван Петрович. – И, сам не пойму зачем, добавил: – Частный детектив. Прошу вас, присаживайтесь к столу. Еще кофе?

– Нет, благодарю. – Вставая с дивана, она нечаянно обнажила ноги чуть выше колен. Это, скажу я вам, были не ноги. Это была мечта любого клипмейкера. – Теперь я вижу, что вы тот, кто мне нужен: нормальные, люди не разгуливают по городу с пистолетами. Я пришла, чтобы поручить вам одно сугубо важное задание. Скажите, вы ко всем заказам относитесь одинаково добросовестно, или ваше усердие зависит от первоначального взноса?

Я открыто улыбнулся:

– Границы моего усердия невозможно обозначить той или иной суммой. Их не может существовать по определению.

– Это просто чудесно! – воскликнула женщина. – Как раз сейчас я немного стеснена в средствах, поэтому буду безмерно благодарна, если вы не возьмете с меня лишнего.

– Люба, – я нажал кнопку селектора на столе, – принеси, пожалуйста, прейскурант и Устав предприятия захвати.

Изумрудные глаза посетительницы выражали недоумение.

– Я могу понять, для чего вы хотите показать мне этот, как его... прейскурант. Но зачем мне ваш Устав?

– А это для того, любезная... Простите, до сих пор не знаю вашего имени-отчества.

– Виктория Львовна Белецкая, – подсказала она, выкладывая на стол визитку.

– Это для того, Виктория Львовна, – я поднялся из-за стола, – чтобы вы заранее знали, на что из сказанного вами я имею право наложить гриф «конфиденциально», а что обязан буду передать компетентным органам. Поэтому вы ознакомьтесь с документом, а я тем временем займу себя одним важным делом.

Под «одним важным делом» подразумевалось, конечно же, оформление кабинета.

Наверное, читала она внимательно, потому что, когда я закончил, не осилила и половины текста. И это при том, что процедура заняла времени много больше, нежели я рассчитывал. Я повесил картину, вернулся на свое место. Белецкая закрыла папку и оглянулась на полотно.

– По-моему, вы криво ее прибили. Вам не кажется?

Я прищурил левый глаз. На мой взгляд, картина висела идеально. Я пожал плечами:

– Нет. А вам?

– А мне кажется... Хотя постойте. Относительно дивана она висит ровно, относительно окна – тоже. А вот с дверью у вас проблемы.

– Ну, не вызывать же мне теперь плотников, чтобы они косяк поправили. Пусть уж висит, как висит.

– И правильно. В мире вообще нет ничего стопроцентного. Возьмите хотя бы фруктовый сок. Там пишут, что он стопроцентный, а вы не задумывались, сколько всего...

– Простите, Виктория Львовна. Так какая у вас проблема?

– Я хочу, чтобы вы нашли одного человека, – она умолкла и вопросительно уставилась на меня.

– Ну, продолжайте, продолжайте. Кто он? Где живет? Когда вышел из дома и так далее.

Белецкая положила передо мной черно-белую фотографию. На ней был изображен мужчина почти славянской внешности, с тяжелым взглядом холодных глаз. Этот взгляд, его осанка и гордая посадка головы говорили, среди прочего, о том, что человек знает себе цену и умеет правильно повести себя в неожиданной ситуации.

– Его фамилия Джоев, – сказала Белецкая. – Зовут Тимур.

– Лицо кавказской национальности? – хмыкнул я удивленно.

– Да, осетин. Правда, не похож? У него и акцента почти никакого... Мы познакомились в начале весны, в Нидерландах. Я летала туда за цветами к восьмому марта...

– Для мамы? – вежливо улыбнулся я.

– Что? Для какой мамы? Ах нет, конечно! Я же вам не сказала... Я держу сеть цветочных магазинов. «Флёр Шарман», слышали, наверное.

– В голове что-то такое вертится.

– Ну, если говорить честно, у меня их пока всего-то два. Один в пяти кварталах отсюда, на углу Гоголя и Маяковского, а другой – в здании бывшего кинотеатра «Восток». Я там арендую угол... На чем я остановилась? Ах да, мы с Тимуром познакомились в Нидерландах, почти три месяца назад. Он туда летал по делам своей московской компании. В общем, встретились мы совершенно случайно. – Она прыснула в кулачок: – Знаете, где? У цветочного киоска. Он с ходу объявил, что я почти точная копия Николь Кидман... Вы, кстати, этого не находите?

Я присмотрелся к Виктории. Действительно, в настоящем ракурсе едва уловимое сходство с кинозвездой просматривалось. В знак согласия я легко наклонил голову.

– Вообще-то, мне многие говорят, что я на нее похожа, – сделала она заявление.

Я принял крайне негодующий вид:

– Какая бестактность с их стороны! Просто возмутительно! Это Николь Кидман похожа на вас, а не наоборот.

Виктория изо всех сил постаралась, чтобы ее благодарная улыбка выглядела максимально застенчивой. Процентов на пятьдесят у нее это получилось, она продолжила:

– Мы с Тимуром разговорились, понравились друг другу. Он ужасно интересный собеседник...

– В смысле, слушать умеет? – не удержался я.

– Да. А как вы догадались?.. Короче говоря, после той встречи я еще раз пять летала к нему, в Москву. А в последнее наше свидание мы договорились, что теперь он должен приехать ко мне в гости. Тимур позвонил, сказал, когда прилетает, вчера я хотела встретить его в аэропорту, но указанным рейсом он не прилетел. Я...

– Когда он должен был приземлиться?

– В пятнадцать ноль-ноль. Я обратилась к своей старой знакомой – она там всеми кассирами командует, – и Изольда Борисовна сказала, что пассажир Джоев прибыл рейсом раньше, то есть в двенадцать часов. Вы представляете! Ни звонка, ни словечка! Прибыл и растворился.

– Как фамилия этой вашей Изольды Борисовны?

– Круглова. Такая, знаете, строгая дама бальзаковского возраста. Она обычно у себя в кабинете сидит – это на втором этаже, справа от ресторана. Вы сразу найдете, там только одна дверь.

– А чем занимается фирма вашего друга?

– Я понятия не имею, он никогда не говорил. Все бизнес да бизнес, и больше – ни слова.

– И вы ни разу не поинтересовались?

– Да как-то не пришлось.

– Уж не алмазами ли торгует ваш Тимур?

– С чего вы это взяли?

Я пожал плечами:

– Просто когда слышишь: «Голландия», – в мыслях рисуются две вещи – цветы и бриллианты.

– Ах, вон вы о чем! Но, кроме цветов и бриллиантов, там еще масса легализованных наркоманов и откровенных гомосексуалистов. О них-то вы меня не спрашивали.

Я сдержанно усмехнулся:

– Логично, Виктория Львовна... Джоев до этого бывал в Ясноволжске? Я хочу уточнить, знает ли он город?

– Нет, никогда не был. Я обзвонила все гостиницы, но ни в одной из них он не останавливался. И тогда я решила ехать к вам.