Текст книги "Искатель, 2011 №5"

Автор книги: Александр Юдин

Соавторы: Журнал «Искатель»,Денис Ранюк,Андрей Ивахненко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Попробуйте дорисовать волосы. Раньше он забирал их в хвост – коротенький такой обрубок... Ну, получается что-нибудь?

Вера сосредоточенно нахмурила лоб, и в следующую секунду лицо ее просветлело.

– Вспомнила! Он был у нас в ресторане.

– И?..

– Что – «и»? Ничего, – она говорила медленно, делая долгие паузы после каждой произнесенной фразы. – Просто мне его дама запомнилась. На ней было длинное ярко-красное платье из муара, и оно очень шло ее рыжим волосам. Эффектная женщина... Но постойте! Точно, после их ухода я недосчиталась бокала на столе. Нехорошо получилось: люди на первый взгляд приличные, а фужер пропал. Я, конечно, никому ничего не стала говорить, оформила его как разбитый и деньги в кассу внесла, но все равно неприятно. Зачем он им понадобился? На память? Может быть. Разные ведь люди встречаются... Иван Петрович, – позвала она и повторила настойчивее: – Иван Петрович!

– А? Что вы сказали?

– Я говорю – разные люди встречаются. Что с вами?

– Со мной? – переспросил я с глупым видом. – А что со мной?

Тут боковым зрением я уловил легкое движение у двери. Я повернул голову, на пороге стоял Михайлов. В одной руке у него находился пистолет, другую он прижимал к разбитому затылку; рана продолжала кровоточить, левая ладонь Михайлова была вся в крови.

Он перешагнул через труп Крушинского, уселся на свободный стул. Сконфуженно на меня посмотрел:

– Меня его новая прическа с толку сбила, очки и белый халат, – проворчал майор, указывая на убитого. – Хитрая скотина. Ишь, замаскировался, сучонок!.. А что это с вами, Панин?

Я пожал плечами:

– Вам когда-нибудь приходилось чувствовать себя полным идиотом?

– И он еще спрашивает! Конечно, приходилось! Только что, когда меня вот этот скинхед пистолетом по макушке треснул. – Он поморщился от боли, меняя положение ладони на затылке, и вздохнул: – Что-то последние дни трупы как с неба сыплются. Сегодня под утро еще одного нашли, все из той же шайки.

– Из бригады Клопа? – уточнил я.

– Ага. И его от души помучили перед смертью: хозяйство мужское ампутировано, глаз выколот, даже два зуба ему удалили. Знаете, чем? Пассатижами. Убийцы прямо рядом с трупом их и оставили.

После этих слов я услышал слева какой-то утробный звук. Посмотрел на Веру. Лицо ее уже не было бледным, оно было почти зеленым.

– Иван Петрович, я вас прошу, – тихо проговорила девушка, – поменьше подробностей таких, если можно...

– Давайте выйдем, – предложил я Михайлову и по пути в коридор спросил: – Следов, конечно, на кусачках никаких?

– Нет, на кусачках не было. А вот отпечатки пальцев с тормозных шлангов машины Рюминой совпадают с отпечатками убитого. Покойничек этот катастрофу-то устроил.

– Что же вы раньше молчали! – воскликнул я, доставая из кармана телефон. – Когда он умер?

– Нашли его под утро, еще теплым.

– Мне нужно ехать, – объявил я. – Все показания позже подробно изложу на бумаге. А сейчас сделаю звонок, только прошу вас, Михайлов, не предпринимайте поспешных шагов и ничему не удивляйтесь. То, что вы услышите, всего лишь предположения, и возникли они у меня только что.

Я переговорил с абонентом, постаравшись придать своему голосу иную окраску. Когда я убирал мобильный в карман, Михайлов смотрел на меня, приоткрыв рот.

– Давайте договоримся, что об этом – никому ни слова, – попросил я. – Встретимся у Дубровина через два-три часа... Если, конечно, доживем...

И я помчался вниз, прыгая через две ступеньки.

Разогнав «старушку» в сторону аэропорта, я пробовал рассуждать в следующем направлении.

Итак, бандит, который вывел из строя тормоза машины Рюминой, замучен до смерти. По оперативным наблюдениям, крупных разборок в городе не предвидится, но тем не менее человека Хлопоненко кто-то убрал. А перед тем, как убить его, этот кто-то хотел получить от своей жертвы важную для себя информацию. Конечно, замучить и убить бандита мог кто угодно, но в сознании моем почему-то мгновенно восстала ось Чермоев – убитый – Рюмина. И мне было наплевать, как Чермоев смог добраться до горе-киллера. Мне было наплевать также, знал ли убитый, выжила Рюмина или нет. Так уж я устроен: если у меня есть набор догадок, то проверять их я начну строго по порядку: первая, вторая, третья... И не важно, если первая из них может показаться кому-то шальной и абсурдной. Она – первая, и это для меня главное. А сегодня, к тому же, никаким набором я вообще не располагал, догадка у меня была всего-то одна-одинешенька.

У дорожного указателя с надписью «Конь» я сбросил газ, принял вправо, и моя «старушка» резво запрыгала по колдобинам раскисшей от дождей грунтовки.

...Калитка была заперта изнутри: Митрич, похоже, внял моим наставлениям. Я перемахнул через забор и, скрипнув тяжелой дверью, вошел в сени. Громко позвал:

– Хозяева!

В ответ не раздалось ни звука. Мимоходом, я прикинул, что прошло больше суток с момента моего последнего визита сюда, а значит, действие успокаивающего, которое приняла Рюмина, уже закончилось. Я крикнул Митрича еще раз и, снова не получив ответа, толкнул дверь в комнату.

Рюмина стояла на коленях в центре. С лицом, посеревшим от страха в тон лезвию ножа, игравшему матовым отливом у ее горла. Нож находился в правой руке Чермоева, левой бандит держал Светлану за волосы. По обе стороны от них располагались еще два субъекта, мне неизвестные, с пистолетами наготове.

Естественно, увиденное побудило меня к активным действиям: рука автоматически дернулась к наплечной кобуре. Но пальцы не успели даже нащупать рукоятку «Walther» – светелка неожиданно взорвалась кровавыми брызгами, раскололась на части, и я почувствовал, что проваливаюсь куда-то вниз, прямо в щели между половыми досками, каждая из которых превратилась в черную, бесконечную пропасть.

«Абдуллаев приложился», – успело мелькнуть в моем мгновенно онемевшем затылке, прежде чем я полностью отключился.

Очнувшись на полу, я увидел, что лежу возле печки, а надо мной возвышаются две фигуры. Абдуллаев рассматривал лицензию на частную охранную деятельность, за поясом Чермоева сидел мой вечно юный «Walther». Бандиты разговаривали между собой по-русски, с сильным акцентом. Два других боевика молча стояли на прежнем месте, возле Рюминой.

– Он опять живой, Руслан, – проговорил Абдуллаев и посмотрел на меня: – Ты кто и кого ты хотел здесь?

– Зачем тебе это? – удивился Чермоев. – Давай быстро убьем их и будем уходить. Не хочу опоздать на самолет.

Абдуллаев неуверенно склонил голову набок:

– Ну, давай убьем. Ты продолжи с этой, – он кивнул на Рюмину, – отрежь ей голову. А я этого сейчас закончу.

Он уронил удостоверение мне на грудь, достал из-за пояса «кольт». Чермоев крутанул в пальцах орудие казни – нож с широким лезвием – и сделал шаг в направлении центра комнаты. Абдуллаев взвел курок пистолета, направил свое оружие на меня.

Вот он, этот момент! Говорят, в такие минуты перед глазами человека проходит вся его жизнь. А значит, в моей голове, одна за другой, должны были промелькнуть следующие картинки: детский эмалированный горшок, букеты цветов к Первому сентября и последнему звонку, дембельский аксельбант и черный берет морпеха, серый китель сотрудника уголовного розыска с погонами лейтенанта, старлея, а после – капитана, младшая сестренка моего лучшего друга за столом моей новенькой приемной...

Только ничего этого не было. Когда мне в глаза уставилось дуло «кольта» сорок пятого калибра, мозг мой, помимо воли, приступил к невообразимым математическим подсчетам.

Всем известно, что на Красном континенте отсутствует метрическая система мер, а вместо привычных нам килограммов и километров американцы исчисляют все, что их окружает, унциями, фунтами, милями и ярдами. Следовательно, и калибр оружия они определяют не миллиметрами, как принято в Европе, а дюймами, точнее, их сотыми долями. Дюйм, как мы знаем, равен приблизительно двадцати пяти и четырем десятым миллиметра; делим это хозяйство на сто – получаем ноль целых, двести пятьдесят четыре тысячных, – и этот результат теперь нужно умножить на сорок пять. Умножаем...

Из экономии времени я опущу механизм вычислений, назову лишь итог: одиннадцать и сорок три сотых миллиметра. Одиннадцать-сорок три! Увесистая же болванка через секунду выбьет из моей головы мозги вместе со всей этой абракадаброй а-ля арифметика.

Я почувствовал, как похолодели кончики пальцев, как напрягся позвоночник, как почти полностью онемел его шейный отдел. «Четыре, три, два, один», – начал я обратный отсчет, и в этот момент грянул выстрел...

Он заглушил треск разбившегося стекла в окне, выходящем во двор. Прозрачные осколки со звоном посыпались на пол, один из боевиков, находящихся возле Рюминой, упал навзничь и опрокинул стол, на котором стояла банка свежей сметаны.

Ствол ружья, возникший в разбитом окошке, мгновенно переместился правее, в направлении Абдуллаева. Тот уже вскинул руку, чтобы упредить находящегося на улице, но не успел. Ружье снова выстрелило, и Абдуллаев, покачнувшись, схватился за левое плечо.

Раздались несколько выстрелов подряд. Это Чермоев и второй боевик палили по разбитому окну. Свой кинжал Чермоев отбросил в сторону, и тот упал недалеко от меня. Но чтобы дотянуться до ножа, мне нужно было каким-то образом миновать Абдуллаева, который уже почти справился с первыми болевыми ощущениями и у которого в руке все еще находился пистолет.

И тут справа от себя я увидел обыкновенную кочергу. Закопченный стальной крюк был прислонен к стенке печи, у самого поддувала. Я просто схватил кочергу и что было силы ударил ею Абдуллаева под коленную чашечку. Тот, громко выругавшись на родном языке, выронил пистолет, рухнул на одно колено и схватился рукой за поврежденную голень, издавая громкие стоны.

Вскакивая с пола, я не успел подобрать «кольт», упавший слишком далеко от меня, почти у самой двери. Левой рукой я успел дотянуться лишь до ножа, в правой у меня по-прежнему находилась кочерга.

Я метнул эту кочергу в Чермоева, который уже перемещал мой «Walther» в моем направлении. Бросок оказался удачным: кочерга угодила Чермоеву прямо в лоб. Бандит вскрикнул, выронил пистолет и, схватившись обеими руками за голову, отступил на два шага назад.

Раздалось несколько выстрелов. Стрелял третий боевик; все пули, к счастью, прошли мимо. А вместо последнего выстрела я услышал звонкий щелчок: патроны кончились. Нас разделяло несколько шагов, когда бандит, отбросив пистолет, сделал шаг в мою сторону. Он ступил в разлитую по полу сметану, а я в этот момент, чтобы максимально быстро сократить расстояние между нами, совершил кувырок через голову. В финальной стадии этого акробатического элемента, когда со спины я плавно перекатился на пятую точку, я резко разогнул поджатые ноги и нанес ими удар в голеностопные суставы своего противника. Удар был сильным, а сметана, в луже которой боевик стоял в тот момент, свела на нет почти всю силу трения. Ступни его ног поехали назад, а сам бандит, взмахнув руками, рухнул прямо на меня. Мне оставалось только подставить нож, что я и сделал.

Лезвие с громким хрустом вонзилось ему в грудь.

Вскакивая на ноги, я краем глаза успел заметить, что творится у входной двери. В проеме ее материализовалась рослая фигура Митрича с двустволкой в руках. Ружье было не заряжено: оба курка – спущены. Абдуллаев со звериным рыком бросился на хозяина дома, но был остановлен одним мощным ударом приклада в челюсть. Однако даже такой сильный удар не свалил бандита с ног, а лишь заставил его на секунду замешкаться. Но и этого мгновения Митричу было достаточно, чтобы схватить Абдуллаева за грудки и несколько раз подряд садануть коленом под дых. Когда же бандит на какое-то время потерял способность что-либо соображать, Митрич, недолго думая, просто окунул его голову в бак с питьевой водой. Тот самый бак в сенях, на котором я оставлял пистолет в свой первый визит сюда.

Тут с колен поднялась Рюмина и заслонила от моего взгляда Митрича с Абдуллаевым, а в следующую секунду над моим ухом уже пролетала пуля. Она угодила в сервант позади меня, разбив вдребезги несколько тарелок. Я повернул голову направо и увидел Чермоева. На его лице была устрашающая решимость, в руке бандит держал пистолет Стечкина с дымящимся стволом.

По-моему, я уже доводил до вашего сведения, что самая милая моему сердцу музыка – это свист пули. Точно. Именно с этого момента я и начинал свое повествование...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

...Огненный шар пробил наконец брешь в холодной броне облаков. Молодой острый луч полоснул по продрогшей земле, выхватил из серости промозглого дня разноцветные капли на траве, отыскал зарешеченное окно прокурорского кабинета. Солнечный зайчик запрыгал по столу, еще ярче вспыхнули от его прикосновений волосы Белецкой.

Виктория сидела ссутулившись, безвольно опустив плечи; казалось, она вот-вот расплачется. Дубровин, участливо наморщив лоб, поинтересовался:

– Что с вами, Виктория Львовна?

– Ничего, – она сокрушенно затрясла головой. – Ничего. Но Стас!.. Как же он мог так со мной? А какой овечкой притворялся все это время! Убить человека из-за пошленькой ревности! Меня до конца жизни упрятать за решетку!.. Ответьте, Иван Петрович, неужели я заслужила это?

– Трудно сказать, – ответствовал я. – Мне, к счастью, пока ни разу не изменяли.

– Они, наверное, просто не успевали этого сделать, – предположил Дубровин.

– Возможно. Но кто вообще говорит сегодня о неверности? Виктория Львовна, вы знали, кем в действительности является ваш Тимур?

– Нет, разумеется. Откуда же мне знать.

– То-то и оно! Причина, по которой он был убит, одна: это бриллианты. Десять миллионов долларов – достаточная сумма, чтобы обеспечить себе безбедную старость. А провезти камни через таможню – задача не из сложных. Их, например, можно положить в карман жакета, ну, на худой конец, и вовсе в лифчик спрятать.

Дубровин усмехнулся:

– Представляю Крушинского в лифчике!.. Но, Пан, где они? Где эти чертовы бриллианты?

– Да, Иван Петрович, где же? – повторила за ним Белецкая.

Я смотрел на нее с восторгом – играла она неподражаемо.

– Я поражен вашим самообладанием! – проговорил я искренне. – Вы отлично знаете, что за дверью в коридоре сидит журналистка Власова, которая безусловно опознает вас, и, несмотря на это, продолжаете вести себя как ни в чем не бывало. Я в восхищении, Виктория Львовна! Или мне все же называть вас Ханум? Как вам привычнее?

Красивые черты ее лица мгновенно исказила гримаса ненависти, женщина изменившимся до неузнаваемости голосом прорычала:

– Где бриллианты, недоносок?!

Я бросил взгляд на Дубровина. Мне показалось, что его нижняя челюсть уляжется сейчас на столешницу, аккурат рядом с пепельницей, полной окурков.

Тут дверь распахнулась, и в кабинет быстрым шагом вошел полковник Гатчин в сопровождении двух своих подчиненных и майора Михайлова. Повернувшись ко мне, Гатчин объявил:

– Гражданин Панин, вы задержаны. По подозрению в причастности к убийству и...

–...ограблению грузовика Гохрана? – закончил я за него. Гатчин смотрел на меня, ничего не понимая. Я пояснил: – Это я вам звонил пару часов назад. Из больницы. Майор Михайлов может подтвердить.

Полковник вопросительно посмотрел на майора, тот в ответ утвердительно кивнул.

Я сказал:

– Значит, бриллианты вы нашли. Там же, где я и предполагал?

– Да. Они находились за картиной Айвазовского, над вашим диваном. – Гатчин все еще переваривал новость.

– Позволите взглянуть?

Он достал из сумки полиэтиленовый пакет. В пакете лежал мешочек из черного бархата, перетянутый голубой тесьмой с латунной бляшкой овальной формы.

– Пальцы на бляшке имеются?

– Есть отпечаток, довольно четкий. Но сейчас я почему-то сомневаюсь, что он окажется вашим.

– И правильно делаете, что сомневаетесь, товарищ полковник, – изрек я со вздохом. – В деле Белецкой имеются ее отпечатки, можете сличить их хоть сейчас. Время есть у всех, а у Виктории Львовны его теперь и вовсе вагон.

– Где тут у вас свободный кабинет? – обратился Гатчин к Дубровину. – Я действительно попробую, не отходя от кассы...

Он взял со стола папку с делом и вышел. Его подчиненные вместе с Михайловыми отправились следом.

– Ищейка паршивая! – процедила Белецкая. – Все вынюхал, сука! Как только умудрился, погань!

– Умудрился, Виктория Львовна, умудрился. Как же вы так с помадой-то промахнулись? Ай-ай-ай!..

– А что с помадой? – не понял Дубровин.

– Все мы знаем, что Белецкая посещала ресторан «Три вопроса» только раз. Если бы фужер забрал Крушинский, то помада на нем была бы ярко-красная. Почему? Виктория Львовна приходила в «Три вопроса» в ярко-красном муаровом платье. Представь, Дуб, огненно-рыжую женщину в платье сочного, красного оттенка и с темной помадой на губах. Представил?

– Представил, – согласился Дубровин. – Вопиющая безвкусица! Что дальше?

– А дальше тот, первый, бокал, наверное, просто разбился нечаянно, и Белецкой пришлось тайком пробраться в ресторан еще раз и украсть еще один фужер. Но оставила она на нем отпечаток той помады, какая была у нее в тот момент под рукой; оставила машинально, упустив из виду этот нюанс. Когда Вера в больнице рассказала мне о наряде Белецкой, у меня в голове поначалу возникла настоящая каша. Но потом постепенно все встало на свои места. Я вспомнил, как Виктория Львовна попросила меня однажды выйти из кабинета, чтобы якобы переговорить по телефону со своим Стасиком. Я рискнул увязать это с тем, что Джоев совершил налет на грузовик с бриллиантами, а при обыске квартиры камней не обнаружили, ну и попробовал сделать вывод и позвонил Гатчину.

Дубровин посмотрел на Белецкую:

– Слишком рискованный ход, Виктория Львовна, – проговорил он с нескрываемым уважением, – инсценировать подставу на саму себя. Слишком рискованный.

– Ей нужно было протянуть время до того, как прибудет загранпаспорт, – ответил я за Викторию. – Она допускала, что милиция каким-то образом может напасть на ее след, допускала, что будет неоспоримо доказан факт ее знакомства с Джоевым, и тогда она в числе первых попадет под подозрение. А так, когда налицо явная и не слишком умелая подстава, подозреваемая в глазах всех без исключения превращается в овечку, в невинную жертву какого-то ужасного мистера Икс. И отношение к ней сразу становится совершенно другое. Согласись, Дуб, в этом деле ты не прокурором себя ощущал, не воином с карающим мечом правосудия в руках, а защитником всех опозоренных и оклеветанных. Ну что, скажешь, я не прав?

– Ничего я тебе не скажу, – проворчал Дубровин. Даже Белецкая вяло усмехнулась. Он спросил: – Давно это началось? Я подготовку к убийству имею в виду.

– Наверное, давно. Ну, непосредственная подготовка началась около месяца назад, когда Виктория Львовна предложила Крушинскому пригласить ее в ресторан. А решение созрело, конечно, намного раньше. Может быть, в тот день, когда Джоев известил ее о готовящемся ограблении фургона. Наверное, тогда она решила завладеть всеми бриллиантами и скрыться из страны.

Она переписала на Крушинского ресторан, заполучила фужер, дождалась приезда Джоева с бриллиантами и явилась ко мне с просьбой найти человека. Тем временем дала распоряжение Крушинскому приложить все усилия для того, чтобы устранить Светлану Рюмину. Что она там ему наплела, нам пока неизвестно; возможно, позже Виктория Львовна посвятит нас в эту историю. О том, что на хвосте у Джоева висит бывшая журналистка, Джоев Белецкой сообщил сам. Наверняка он заметил ее в аэропорту и попытался оторваться. Но Рюмина тем не менее выяснила адрес, по которому он скрывается. А узнала она его в аэропорту по характерному подергиванию шеей: когда Джоев прикрыл однажды от пули Чермоева, он был тяжело ранен. Его, конечно, вылечили, но нервный тик так и остался на всю жизнь. Рюмина для Белецкой была опасна тем, что могла опознать в Виктории Львовне некую Ханум – инструктора боевиков Ахмада Чермоева по рукопашному бою и взрывному делу. Но многие в банде звали ее «Шайтан-кызы», что означает «Дочь дьявола». И там почему-то никого сильно не трогало, что она с бандитами иной веры...

Итак, Джоев прилетел, устроился, сообщил Белецкой свой адрес, и она ночью отправилась туда, чтобы перепилить дужки у замков пожарных люков. Наверное, это было самой опасной фазой операции. Представь, что кто-то из жильцов застал бы ее за этим занятием: ни о какой инсценировке в таком случае не могло идти и речи.

Утром она позвонила Крушинскому, договорилась с ним о встрече у сквера Тукая, чтобы Стасик, ни о чем не подозревая, в одиночестве сидел в машине и, минута за минутой, лишался своего алиби.

Крушинский, кстати, когда понял, что его смогут обвинить в убийстве, не нашел ничего лучше, чем попытаться расправиться с Верой. Он работал по сценарию, написанному для него его же невестой, которая отлично знала, как у ее жениха работают мозги. Только вот Клопа за ней он пустил по собственной инициативе... Но и Крушинский перед самой смертью, видимо, понял, что его элементарно обвели вокруг пальца. Сначала я никак не мог сообразить, что его так рассмешило за секунду до смерти, и только потом до меня дошло – смеялся он над собой...

На чем я остановился? Ах да! Виктория лишила Крушинского алиби, затем на глазах у всех приехала во двор, поднялась в квартиру к Джоеву, попросила его открыть шампанское. После застрелила его, бросила пистолет рядом с трупом, быстро сполоснула и насухо вытерла один фужер, заменила его своим, разлила шампанское по бокалам, убрала в сумочку перчатки, которые позже где-нибудь выбросила, подхватила брюлики и отправилась во двор ломать перед всеми свою комедию.

А затем приехала ко мне, чтобы заплатить остаток гонорара и спрятать бриллианты. Как вы намеревались поступить в дальнейшем со мной и Любой, Виктория Львовна? Застрелить? Или попытались бы изъять драгоценности тем же способом, каким оставили их за картиной?

– Не знаю. – Она равнодушно пожала плечами. – Придумала бы что-нибудь.

– Как вы убедили Крушинского помочь вам устранить Рюмину? – спросил Дубровин.

Но дверь открылась, и вошел Гатчин.

– Все точно, – объявил он. – Отпечатки идентичны, Сергей Валерьянович. Эту дамочку мы забираем с собой. Думаю, санкцию на арест судья выдаст сразу, как только получит доказательства. А их пруд пруди, нужно только все документально оформить. Давай наручники, – повернулся он к своему человеку и собрался спрятать мешочек с камнями в карман.

Никто из присутствующих так и не успел сообразить, каким таким непостижимом образом Белецкая в мгновение ока оказалась возле полковника. Она со звериным рычанием вцепилась в бархат мягкой упаковки, голубая тесьма не выдержала, лопнула, и глазам всех предстал дождь играющих на солнце камней. Бриллианты с веселым стуком падали на пол, подскакивали, снова падали, и создавалось впечатление, будто они живые и просто разбегаются в разные стороны.

Зрелище завораживало. Наверное, к этому и стремилась Белецкая, когда дернула из руки Гатчина мешочек с драгоценностями. Потому что в следующую же секунду полковник охнул и стал опускаться на колени. Второй его подчиненный резким ударом высокого каблука в грудь был отброшен к книжному шкафу. Я не успел уловить момент, когда Белецкая проводила прием Михайлову; я увидел только его уже лежащего на полу и не подающего признаков жизни.

Белецкая даже не закончила резкий поворот, а в Дубровина уже летела авторучка, невесть каким чудом оказавшаяся в ее руке. К счастью, Шайтан-кызы промахнулась: авторучка с треском вонзилась в фотографию семейства Дубровина, стоявшую на столе рядом. Дубровин успел лишь моргнуть.

Второй подчиненный Гатчина оказался проворнее остальных и успел вытащить пистолет, который навел на Белецкую. Но после этого он вдруг резко закатил глаза, схватился обеими руками за паховую область и стал медленно-медленно, с громким стоном съезжать вниз по стене кабинета. Пистолет к тому времени уже находился в руке Белецкой.

Мне просто повезло, что она, отбирая пистолет, повернулась ко мне спиной. Я вскочил со стула и провел один старый, испытанный прием, которым последний раз пользовался совсем недавно: выхватив из-под себя стул, я что было сил ударил им по затылку Белецкой. Стул развалился на части, а Виктория Львовна покачнулась, повернулась ко мне вполоборота, хотела взглянуть на меня, но не успела и повалилась на пол. Ее изумрудные глаза оставались открытыми, она, не мигая, смотрела куда-то в сторону входной двери.

Пришел в себя Гатчин. Он нагнулся над Викторией, пощупал ее пульс. После повернулся ко мне:

– Вы ее убили, Панин! – Он едва не кричал.

– Ага, – согласился я, выпуская из руки то, что осталось от стула. – Убил. Я вам жизнь спас, и себе в том числе. Чтобы ей никто не помешал собрать разбросанные бриллианты, она бы всех нас тут в капусту покрошила. И будьте уверены, я знаю, что говорю. Мне Светлана Сергеевна такого в машине порассказала, у меня волосы дыбом встали... Ладно, давайте заканчивайте все свои необходимые формальности, да пойду я. У меня еще дел по горло.

...Улаживание всех необходимых формальностей заняло как минимум три часа. Когда Гатчин со своими людьми удалился, когда Рюмину увез домой приехавший в прокуратуру генерал, Дубровин посмотрел на меня и спросил:

– С каких это пор, Ванюша, ты стал живописью увлекаться? Картину вот себе купил, даже над диваном ее повесил... Что случилось, друг?

– Понимаешь, друг, – ответил я задушевным тоном, – в жизни любого человека однажды наступает момент, когда он устает от всеобыденной серости существования и начинает стремиться к прекрасному, к вечному, пытается принять на себя всю силу большого искусства. И для меня наконец настала минута, когда...

– Вот что тебе скажу, клоун, – оборвал Дубровин. – Пойди прочь с глаз моих со своей придурью! Я с ним серьезно, а он... – И Дубровин с видом отчаявшегося махнул рукой.

Хохотнув, я вышел из кабинета...

...Первым, что я увидел на улице, был короткий желтый плащик, казавшийся в лучах долгожданного солнца еще желтее, чем был на самом деле. Придав своему лицу безразличное выражение, я молча кивнул в знак приветствия (ведь не виделись мы со вчерашнего дня) и собирался пройти мимо, но тут услышал:

– Прости меня. Ту записку я написала не подумав.

– И что теперь изменилось?

– Я подумала. И решила, что не стоит лишать себя прелести мгновений, когда в постель тебе приносят такую замечательную яичницу с ветчиной, тертым сыром и помидорами. Это нечестно. По отношению ко мне, к тебе, к нам.

– Думаешь, я куплюсь на это?

– Ведь я говорю искренне, Ванечка. Знал бы ты, чего мне стоило изменить свое решение! Потому что решений своих обычно я не меняю. Это у меня с детства, так уж повелось.

– Правда? – На моем лице отобразилась живейшая заинтересованность. – Тогда, я полагаю, нужно попробовать перезнакомить между собой твоих родителей и моих старичков. Подозреваю, они прекрасно поладят.

– И когда мы будем их знакомить?

– Ну, до того момента нужно очень многое сделать. – Я взял ее под руку, мы направились к моей «старушке».

– Например?

– Например, извести на тебя еще не одну дюжину яиц. Поддерживаешь?

– Всеми конечностями! – На ее губах заиграла обворожительная улыбка. – А прямо сейчас в твоем холодильнике присутствуют необходимые ингредиенты?

– Конечно. И теперь они будут присутствовать там ежедневно.

Мы сели в машину, она спросила:

– Значит, едем к тебе?

– Не сразу. Сначала я обязан преподнести своей даме букет цветов.

– Но вокруг ни киоска!

– Зато неподалеку имеется один замечательный магазин. Называется он «Флер Шарман» и сегодня, по идее, должен еще работать.

Я запустил двигатель и тронул «старушку» с места...

Денис РАНЮК

МОГИЛЬЩИК

Солнце едва показало свою пылающую лысину из-за горизонта, а Могильщик, которого иногда, в шутку, звали Харон, был уже на ногах. Он стоял на крыльце своей ветхой хибары и ловил огромными ноздрями дивные утренние запахи. Среди них был тот, что нравился ему больше прочих. Приятное благоухание свежевскопанной земли, с одновременно терпкими и сладкими оттенками. Квазимодо трудился ночью. Он никогда не копает днем, чему Могильщик был только рад.

Сегодня запах земли был вдвое насыщенней. Причина тому одна: Квазимодо вырыл сразу две могилы (спасибо Господу за такого работника). Целых две. Одна рядом со второй. На вкус Харона, слишком «щедро» для такого маленького городишка. Но смерть ведь не разбирается в вопросах административного регресса того или иного населенного пункта. Рано или поздно она заберет всех жителей этого захолустья, и вряд ли на их место придут другие... Но это отступление. Старику просто нравилось втягивать ноздрями эти запахи – результат умелого орудования лопатой и заступом.

Харон вдохнул, насколько позволяли легкие, и медленно выдохнул. На глаза навернулись крупные теплые слезы, будто на ум ему пришли воспоминания печальные и трепетно хранимые... Это не так. Не совсем так. Причиной его слез была старость – то самое состояние, когда глаза могут увлажняться без видимой причины. Он называл это своей кармой, когда старый Могильщик беспрестанно льет слезы, оплакивая всех мертвецов, похороненных им за долгие годы. И это явно не повод тревожить врачей, даже тех, что еще остались в городе.

Он промокнул влагу чистым платком с аккуратно вышитыми на нем инициалами «Д.А.», значение которых было известно только ему. Судьба распорядилась так, что только ему одному...

В кустах барбариса пробуждались цикады – день обещал быть жарким. Харон сунул платок в карман и, вздохнув, вернулся в свою хибару. Запах разрытой земли говорил еще и о том, что день будет трудным. А сегодняшний вдвойне. Поэтому следует привести себя в надлежащий вид: побриться, надеть «выходные» зубные протезы.

Маленькая комната, служившая Могильщику одновременно кабинетом, библиотекой и спальней, утопала в таинственном полумраке. Свет внутрь проникал лишь через узкую щель между застиранными, но опрятными шторами. Привычным, даже изящным жестом он снял с гвоздя старую керосиновую лампу и спичкой запалил растрепанный фитиль. Постепенно комната наполнилась мягким, уютным светом, на какой не способны все эти электрические лампы. Из-за пристрастия к старинному быту многие называли его скрягой и почти все считали чокнутым. В этом не было злобы, консервных банок к его ногам не привязывали, чтобы, потехи ради, прогнать по главной улице, сопровождая хохотом и улюлюканьем. Напротив, люди старались лишний раз его не тревожить, чему, вероятно, способствовало его прозвище, придуманное поколением, почти целиком ушедшим в лучший из миров. На уровне подсознания все они знают, кто проводит их в последний путь. Старик Харон. Могильщик.