Текст книги "Паруса над Забвением (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Он резко обернулся: но вокруг только чёрная вода. Через несколько минут – снова. На этот раз он отчётливо различил:

– Олег…

Голос был тихим. И странно знакомым. Он сглотнул. Это был голос не из этого времени. Вода вокруг лодки начала светлеть, не ярко – едва заметным молочно-зеленоватым свечением, словно глубина дышала. Туман пришёл не сверху, а словно поднялся из самой воды. Сначала тонкие полосы, потом плотные сгустки, которые будто стелились по поверхности, не поднимаясь выше уровня груди. И цвет его менялся, обычный серый быстро стал серебристым. Потом приобрёл слабый голубой оттенок. Затем – едва уловимый фиолетовый, как на старых кинолентах. Парус на лодке провис. Ветра не стало. Но самам лодка продолжала медленно двигаться. Компас закружился, стрелка совершила полный оборот и замерла, указывая в никуда. Звуки усилились. Теперь это были не просто голоса – это были какие-то обрывки. Скрежет шин по асфальту, далёкий гудок автомобиля, металлический звон, напоминающий спуск лифта. Он почувствовал, как внутри него что-то начинает вибрировать – словно отклик. Туман перед лодкой сгустился, образовав просвет. И в этом просвете он на мгновение увидел… огни—не корабельные, они были ровные, жёлтые, городские огни, потом линию набережной. Современный силуэт моста. Картина дрогнула, исказилась на её месте возникли совсем другие очертания – древний корабль, трёхмачтовый, с разорванными парусами, неподвижный, будто застывший в стекле, на палубе – силуэты без движения, без колебаний, точно восковые фигуры каких расставил безумный скульптор. Туман стал густо-синим, почти чернильным. Голоса теперь звучали вокруг него одновременно – прошлые, будущие, чужие. Это была какая-то разноголосица и невозможно было ничего понять. Олега охватило чувство страха. Лодка внезапно сильно качнулась, будто прошла через подводную волну.тИ тогда он понял – он не просто вошёл в аномалию, он похоже оказался в её центре. Звёзды исчезли. Неба больше не было – только светящийся туман над ним. Вода под лодкой стала зеркальной, словно стекло. Он увидел своё отражение—но отражение смотрело на него с запозданием, когда Олег поднял руку. Отражение подняло её спустя секунду, улыбнулось…а Олег – нет. Ему стало жутко, он уже сто раз пожалел о своей затее выбраться в своё время, даже на пиратском корабле 17 века он ощущал бы себя в большей безопасности чем сейчас здесь, один посреди всего этого.

Тишина стала абсолютной. Потом раздался резкий, сухой треск – будто рвут ткань и весь мир вокруг него начал складываться внутрь – как свёрнутая карта.

Глава 15. За пределом возвращения

Когда мир “сложился”, он не исчез – он стал словно вязким.

Первое, что почувствовал Олег, – не страх, не боль, а странную тяжесть в воздухе. Как будто кто-то накрыл его огромным стеклянным колпаком и выкачал весь воздух. Грудь сжалась, дыхание стало трудным, влажным, с металлическим привкусом. Воздух пах не солью – он пах глубиной, тиной и чем-то ещё сладковато-гнилым, как если бы на дне веками разлагалось то, чему не позволили умереть. Лодка под ним скрипнула. Этот звук был слишком громким. Обычно скрип дерева растворяется в шуме моря, в хлопках паруса, в дыхании ветра, здесь же каждый звук звучал отдельно – как в пустом зале. Скрип, его вдох, шорох одежды – всё казалось чужим. Он посмотрел вниз, вода под ним словно больше не двигалась. Это не было похоже на штиль. Это было хуже любого штиля.

Поверхность моря стала густой и похожей на застывающее желе. Тёмное, с глубинным свечением. Когда лодка едва покачнулась, по поверхности пошла волна – но она не побежала вперёд, а словно вдавилась вниз, как если бы кто-то нажал пальцем на мембрану.

– Господи… – выдохнул он, и его голос утонул, будто его произнесли под водой.

Он осторожно опустил ладонь за борт.

Пальцы вошли в воду с усилием, она сопротивлялась. Он медленно провёл рукой – и почувствовал, как вязкая масса обволакивает кожу, будто не желая отпускать. Когда он вытащил руку, с неё стекало нечто густое, тягучее, словно прозрачная слизь. И лишь через секунду это снова стало обычной водой.

Но ощущение на коже осталось, как будто его коснулось что-то живое. Ветер исчез совсем, парус на мачте обвис, но лодка всё равно двигалась – медленно, едва заметно, словно её тянули изнутри самого моря. Он поднял голову – и внезапно увидел ИХ. Сначала это показалось ему далёкими островами– неровные вертикали на горизонте, в сизом тумане, какой стелился по поверхности, как дыхание гигантского зверя.

Но когда присмотрелся, то понял – это не острова. Это были фигуры. Колоссальные, каменные фигуры. Некоторые – стройные и вытянутые, словно сотканные из каменных лент, другие – массивные, с обломанными плечами, с зияющими пустотами вместо частей тела.

У них не было лиц, в том месте, где у человека лицо, поверхность камня была иной – матовой, чуть вогнутой, как будто когда-то там что-то было, и его стёрли.

И все они были разными. Одна стояла, лишённая половины головы, и в этом обломе зияла гладкая полость, будто её не разрушили – а вырезали. Другая – словно собрана из пластин, которые не совпадали по швам, будто гигантский скульптор ошибся и решил так всё оставить. Ещё одна – гладкая, как выточенная из единого куска, но вся покрытая мелкими трещинами, через которые сочился слабый голубоватый свет.

Статуя в отдаление была чуть наклонена, будто пыталась встать, но замерла в этом усилии, у неё даже было подобие пальцев – длинных, неестественно длинных какие уходили в воду, исчезая в вязкой глубине.

Волны бились о их основание, но не разбивались с шумом, а словно впитывались в камень, исчезали в нём.

И Олег вдруг понял – перед ним не просто море со статуями, это какой-то иной мир. Целый мир, где море – не стихия, а его плоть. Статуи стояли на разном расстоянии, но пространство между ними казалось неправильным. То, что выглядело далёким, вдруг становилось ближе. Перспектива ломалась. Одна из фигур, казавшаяся в километрах, вдруг оказалась так близко, что он увидел следы эрозии на её поверхности – будто ветер веками точил камень, хотя ветра здесь не было. Лодка начала медленно поворачиваться сама, он попытался удержать румпель – бесполезно. Дерево дрожало под пальцами, как живое.

Сердце билось так сильно, что в ушах шумело. Он чувствовал страх – не резкий, не панический, а тяжёлый, медленный, как если бы внутри него самого рос камень.

Одна из статуй сдвинулась. Это не было движением в привычном смысле, она не шагнула, не наклонилась резко, просто чуть изменила положение.

И стала чуть ближе. Чуть выше. И это “чуть” было страшнее любого рывка. Потом другая…Они начинали сближаться друг к другу и он оказался между ними.

Олег внезапно осознал масштаб – если эти колоссы сойдутся, если их основания приблизятся, волна, рождённая их движением, просто раздавит его, как щепку и им даже не нужно для этого будет сходиться вплотную. Он начал задыхаться,

воздух стал гуще, солёный запах исчез.

Теперь пахло железом, озоном– как перед грозой. Вода под лодкой зашевелилась, словно что-то огромное проходило под ним, медленно, почти лениво. Лодка поднялась на бугре вязкой массы и опустилась. Он увидел под водой тень,

гигантскую тень того, что не имело формы.

Она была как пустота внутри воды. В этот момент туман вспыхнул цветом: серебристый стал голубым, голубой – фиолетовым, а потом, на мгновение, всё стало янтарным. И в этом янтарном свете он увидел нечто, от чего у него перехватило дыхание. На поверхности моря, между статуями, появились вдруг лодки. Они были деревянными, старыми, разбитыми. Некоторые наполовину ушли в вязкую воду, но многие были ещё целые.

Внутри них сидели и стояли неподвижные, человеческие силуэты. Они не двигались, застыв в одном положении, словно стояли там уже веками. Один силуэт вдруг повернул голову, очень медленно и посмотрел в него сторону. Олег почувствовал, как внутри всё оборвалось.

Он хотел закричать, но голос исчез, а

мир вокруг начал вибрировать. Не трястись, а именно вибрировать, как натянутая струна. И внезапно лодка пошла вниз нырнув в очередной туман, какой сомкнулся вокруг него, густой, холодный, пахнущий плесенью и озоном. Он потерял ориентацию, верх и низ исчезли, исчезло понимание падает, плывёт, или стоит он?!

И вдруг – удар ветра, настоящего, солёного, с пенными брызгами. Его лодка резко качнулась и он распахнул глаза, увидев перед собой берег. На нём был виден город, не современный, но и не похожий ни на один из тех, что он видел раньше. Его каменные башни поднимались из воды, как будто море затопило улицы. Вымощенные булыжником мостовые уходили под волны. Вода плескалась о фасады домов, в чьих окнах горел тусклый свет, он не был похож на электрический или огонь свечи, или что-то иное. По набережной медленно шли фигуры.

Высокие, слишком высокие для обычных людей. Их шаги были не слышны и они не замечали его, или по крайней мере делали вид. Он почувствовал не ужас – а скорее чуждость, как если бы он оказался не в том месте, а в эпохе, которой никогда не было в анналах мироздания. Его лодку поднесли ближе и он сумел рассмотреть, что фасады домов не из камня– они из того же материала, что были сделаны статуи, слоистого, костяного…Одна из человекоподобных фигур на набережной остановилась и повернув голову, посмотрела прямо на него. У неё не было лица, но он почувствовал это взгляд.

В его голове неоновым светом словно взорвалась одна единственная мысль:

“он не должен был быть здесь!” Море вдруг вокруг взревело, волна ударила в борт,

лодка едва не перевернулась.

Парус рвался, небо было живым,

он хватал воздух, задыхаясь, дрожа всем телом. И только вдалеке, на горизонте, на долю секунды ему показалось, что что-то огромное, вертикальное, медленно уходит под воду. Как будто мир закрыл за ним дверь в другую реальность.

Янтарный свет погас, словно перегоревшая лампа. Город, каменные башни и безликие фигуры на набережной растворились в мгновение ока, не оставив после себя даже эха. Олега ударил настоящий, физический шторм. Ветер взвыл, словно разъярённый зверь, которого на мгновение придержали на цепи, и теперь он рвался наверстать упущенное. Волны вокруг него бушевали, чёрные и гладкие, как масло, но тяжёлые, как свинец. Лодка начала набирать воду. Каждый удар о гребень волны отдавался в костях болью, а холодные брызги словно иголки вонзались в тело. Олег словно очнулся от какого-то морока и ощутил, что до сих пор сжимает румпель побелевшими пальцами. Проклиная себя, ругаясь вслух непонятно на кого,– но звук его голоса терялся в шуме ветра, внутри всё кипело от злости. Он проклинал тот момент, когда решил, будто таким идиотским способом – через шторм, через рискованный переход, через сомнительные навыки вождения парусной лодкой – сможет действительно вернуться назад. С чего он вдруг решил, что войдя в ту самую аномалию сможет вернуться назад домой?…,Его дом за тысячи километров от того места, где он упал в море и это значит даже вернись он в своё время, нужно было бы ещё решить вопрос, как добраться до ближайшего берега, а потом ещё вернуться домой…в Россию. Но сейчас ему надо было выжить в первую очередь в борьбе со стихией, тело слушалось плохо, холодный ветер пронизывал насквозь, и он начал замерзать в своей промокшей одежде. Ткань стала тяжёлой, тянула вниз. Хотелось есть – желудок сводило пустотой, и пить, хотя вокруг была вода, но она была солёная, мертвая.

Лодка опасно накренилась. Олег левой рукой, окоченевшей и непослушной, вцепился в планшир, пытаясь удержать её под ветром, не дать ей лечь на бок. Правой рукой он лихорадочно начал нащупывать под сиденьем, мешок с припасами, который сполз к ногам.

– Где ты… – прохрипел он.

Пальцы нащупали грубый брезент. Ему пришлось отпустить румпель на секунду, рискуя потерять курс, чтобы распустить узел на мешке, потом достать оттуда сухарь, кинуть его в рот и одновременно откусить кусок жёсткой, как голенище сапога солонины. Пережёвывая и рассасывая это медленно словно жвачку, он достал оттуда же грубо вырезанную деревянную чашку привязанную к шнурку. Вытащив её, зачерпнул воду со дна лодки и выплеснул за борт. Пришлось отчерпывать её ритмично, в такт качке, чтобы не потерять управление и не дать волнам захлестнуть лодку. Вычерпав немного, он дрожащей рукой нащупал бочонок с водой. В ту же чашку нацедил немного питьевой воды, при этом расплескав часть, сделал глоток. Вода была тёплой, затхлой, но это была жизнь. Закинув в рот ещё пару сухарей и рассасывая их точно конфеты он почувствовал себя чуточку лучше.

Вокруг него расстилался безбрежный горизонт. Небо медленно светлело. Рассвет только начинал брезжить на горизонте, окрашивая нижнюю кромку туч в грязно-серый цвет. Море вокруг могло быть как 17 века, так и 21. Здесь не было никаких ориентиров. Ни самолётов в небе, ни контейнеровозов на горизонте, ни парусников с прямыми парусами. Только вода и небо. Он не понимал, как понять: сумел он вырваться из прошлого и вернуться или всё ещё там? А может, его занесло в другое уже время? Видение города могло быть галлюцинацией, а могло – проблеском той реальности, куда он попал. Но сейчас его окружала только физическая, жестокая реальность шторма.

Олег посмотрел на парус. Ткань хлопала на ветру, рвалась из рук. Он понятия не имел, как управлять лодкой в такую погоду. У него не было практически никакого опыта. Все его знания были очень ограниченными из того что он успел узнать плавая с пиратами. Он инстинктивно тянул румпель на себя, когда нужно было, возможно, отпускать, и лодка отвечала глухим стоном, врезаясь носом в воду.

Её бросало из стороны в сторону и он чувствовал себя ребёнком, посадившим игрушечный кораблик в настоящую океанскую бурю. Каждый манёвр давался с трудом, каждый поворот грозил опрокидыванием. Но он держался, как мог.

Ветер вскоре немного стих, когда солнце наконец показалось из-за горизонта. Оно было бледным, безжизненным диском, не дающим тепла, но дающим свет. В этом сером свете океан выглядел бесконечным и равнодушным. Олег сидел на дне лодки, прижавшись спиной к мачте. Он выжил, ночь прошла, видения больше не повторялись, вокруг него расстилалось бескрайнее море, шторм словно нехотя начал ослабевать и волны постепенно перестали биться в борт его лодки.

Он посмотрел на свои руки. Они были исцарапаны, покрыты солёной коркой. Сколько он плавает? Сутки? Двое? А может уже прошли недели или месяцы или даже века? Кто знает?!

– Ладно, – сказал он вслух сам себе, чтобы услышать хоть какой-то человеческий звук. – Ты здесь. Ты живой.

Олег поднял взгляд на горизонт. Там, где небо сходилось с водой, ничего не было. Ни земли, ни кораблей. Ветер дул в спину, подталкивая лодку. У него не было выбора, куда плыть. Стихия сама решала его маршрут. Он поправил мокрую одежду, глубже натянул на голову брезентовый капюшон и снова взялся за румпель. Теперь, при свете дня, руки слушались чуть лучше. Он ещё не умел управлять в полной мере этой лодкой, но он учился. Каждый удар волны был уроком. Каждый порыв ветра – экзаменом. Но пока часы шли, пока лёгкие дышали, а лодка держалась на воде, у него был шанс. Шанс найти берег—любой берег, любую реальность, где он сможет снова почувствовать твёрдую землю под ногами и перестать болтаться в этой скорлупе борясь за свою жизнь. Олег вздохнул, вытер лицо солёной водой с ладони и направил лодку на восходящее солнце.

Первая ночь после шторма прошла в тревожной полудрёме. Он боялся заснуть по-настоящему, боялся, что проснётся уже под водой, с солёной темнотой в лёгких. Вспоминал слова Хокка – грубый голос, пахнущий ромом и табаком:

“Смотри на Полярную, парень. Она не врёт.” Но Полярная звезда была лишь одной точкой среди тысячи. Он смотрел на неё до боли в глазах ночью, пытаясь понять – держит ли он нужное направление, или медленно уходит в сторону. Лодка поворачивалась сама, ветер и подводные течения несли её куда им вздумается. Он пытался корректировать курс, но не знал, какой сам курс правильный. К утру он уже не был уверен, что плывёт туда, куда нужно.

А между тем солнце стало его врагом. Днём оно висело прямо над головой – белое, беспощадное, как глаз надзирателя. Оно не просто грело – оно выжигало. Кожа на лице и руках начала трескаться. Губы распухли и покрылись кровоточащими корками. Он пил пресную воду экономно…слишком экономно.

Держа бочонок между ног, как сокровище, как сердце, от которого зависела его жизнь. Иногда он просто тряс её в руках слушая, как вода тихо плещется внутри – звук, более ценный, чем звон золота.

Еда ещё оставалась. Сухари – твёрдые, как камень и солонина – солёная, разъедающая дёсна, вызывающая ещё большую жажду. Он ел медленно, превращая каждый кусок в ритуал.

Но голод всё равно оставался – тупой, ноющий, как старая рана . А ночью приходил холод, приходил внезапно, как предательство. Тело, истерзанное днём солнцем, ночью начинало дрожать. Одежда, высохшая за день, снова становилась влажной от ночного воздуха. Пальцы немели и чтобы хоть как-то согреться он то вычерпывал воду, то делал какие-то движения, но это мало помогало.

Иногда приходил шторм – не такой, как тот первый, но достаточный, чтобы напомнить ему, насколько он ничтожен. Лодка скрипела, мачта стонала, море дышало вокруг него, тяжело и равнодушно.

И каждый раз, когда волна поднимала его вверх, он видел только одно —пустоту.

Ни огней, ни кораблей, ни земли. Ничего.

К исходу третьих суток закончилась вода.

Это произошло тихо, без драматизма.

Он просто открыл бочонок, наклонил его – и услышал сухой звук. Он потряс его, потом перевернул…Последняя капля скользнула по стенке и исчезла.

Он долго смотрел внутрь, будто мог заставить воду появиться снова. Отбросил его в сторону, тот ударился о борт и остался лежать, как нечто чужеродное.

Еда закончилась чуть позже, последний сухарь он держал в руке почти час, прежде чем съесть, словно хотел продлить его существование. Но в конце концов положил в рот. Сухарь рассыпался в пыль на языке превратившись в вязкую кашицу и он проглотил её.

На четвёртые сутки, мир вокруг начал расплываться. Солнце стало огромным,

небо – слишком ярким. Иногда ему казалось, что он снова видит тот город,

башни, фигуры. Но это был только воздух, дрожащий от жары. Он перестал вставать.

Лежал на дне лодки, чувствуя, как его тело становится тяжёлым, чужим. Каждое движение требовало усилия, даже чтобы просто перевернуться. Чтобы справить большую нужду на лодке было специальное деревянное ведро с крышкой, для малой достаточно было привалиться к краю лодки одной рукой держась за борт, чтобы не свалиться в воду. Когда жажда стала невыносимой, он сделал то, что наверное никогда бы не сделал раньше– начал пить собственную мочу. Она была тёплой и солоноватой на вкус. Его выворачивало поначалу от омерзения, но он заставлял себя продолжать пить, иначе его организм очень быстро бы окончательно ослаб от обезвоживания. От голода начал пытаться жевать свой кожаный пояс, делал это пока челюсти не начинали болеть, это не не давало сытости, но давало ощущение действия и хоть чуть-чуть притупляло чувство голода. В прозрачной глубине моря он видел мелькающие стайки рыб, но поймать их руками не было возможности. На исходе четвёртых суток, лёжа на дне лодки и глядя в небо, думал о странной иронии – он пересёк века, плавал с пиратами, пережил шторм, пережил невозможное и всё это ради того, чтобы умереть сейчас здесь, в безымянной точке океана,

где никто никогда не узнает, что он существовал. Его тело высушит солнце и он станет похож на мумию, ещё через время, если никто не найдёт его, шторм потопит лодку, его бренное тело погрузится на дно, он станет пищей для морской живности и море забудет его.

На рассвете пятого дня он с трудом поднялся, чтобы помочиться в деревянную чашку. Море было спокойным и практически ласковым, ветер трепал его парус, но не зло, а словно играя с ним. Он встал на колени и начал сцеживать мочу, какой становилось всё меньше, после поднял взгляд к горизонту и заметил на нём словно тёмную царапину. Смотрел на неё долго и без интереса. Мираж. Очередная игра умирающего мозга. Но линия не исчезала, она становилась толще, темнее…Она росла практически на глазах. Он медленно сел, его голова закружилась, мир качнулся. Линия всё ещё была там, теперь она обрела форму, мачты, паруса… Он не мог в это поверить.

Сердце его начало биться быстрее – впервые за эти дни. Олег попытался встать, но ноги не слушались. Корабль приближался, теперь он даже видел детали на нём. Чёрный, потемневший от времени высокий, деревянный борт, высокие мачты, раздутые ветром паруса, надпись на боку гласила: “Santa Magdalena”, на флагштоке трепетал флаг—белое полотнище на каком было изображение красного, косого с зазубринами креста. Это был испанский.

торговый бриг и он шёл прямо на него.

Они его увидели, по тому, как изменился курс. У Олега слёзы выступили на глазах.

Не от радости, а скорее от облегчения,

от того, что смерть, уже стоявшая рядом, вдруг сделала шаг назад. И вместе с этим пришло другое понимание: тяжёлое и неотвратимое, он всё ещё здесь, он никуда не вернулся и на дворе XVII век.

Море не отпустило его, оно лишь передало его дальше.

Глава 16. Цена спасения

Когда его подняли на борт, первое, что почувствовал Олег, – это запах.

Не запах моря – к нему он уже привык, – а иной, чужой запах: смесь дёгтя, мокрой древесины, старой парусины, человеческого пота и чего-то ещё резкого, почти сладковатого – запаха, который бывает там, где долго живут мужчины, не имеющие возможности нормально помыться и сменить одежду.

Из лодки его вытащили без лишних церемоний, как вытаскивают сеть с рыбой из моря. Ноги его не держали, они подогнулись, как только коснулись палубы будто забыли своё предназначение, и он повис на руках какие его держали, чувствуя, как мир вокруг качается, слишком яркий, слишком реальный после той полужизни, в которой он существовал последние дни. Доски под ногами были горячими от солнца, от них шёл лёгкий запах смолы– “так наверное пахнет жизнь”.– Он и сам не понял почему именно это сравнение пришло ему в голову. Палуба на какой он находился была широкой, бухты канатов точно свернувшиеся спящие змеи лежали вдоль борта, чуть дальше, на низких деревянных лафетах, дремали меднобокие пушки. Металл нагрелся так, что от него шло видимое марево, а чёрные дула, направленные в безбрежную синь, напоминали зловещие глаза, не мигая следящие за горизонтом. Рядом с фок-мачтой, на низких дубовых лафетах, стояли медные кулеврины(пушки с длинным стволом, сделанные из бронзы для дальнобойной прицельной стрельбы ядрами) отбрасывая длинные тени на палубу. Чуть дальше, у бортовых поручней, на вертлюгах покачивались лёгкие берсо( малокалиберные железные пушки), готовые в любой момент встретить абордажную крюк-кошку картечным залпом. В тени юта, под брезентовыми чехлами, виднелись штабеля ядер: чёрные, гладкие, тяжёлые – каждый размером с человеческую голову.

Выше, над головой, в сложном беспорядке переплетался такелаж – тысячи верёвок образовывали ажурную паутину, уходящую к вершинам мачт, которые пронзали ослепительное небо. Паруса были убраны и туго свернуты в чехлы, похожие на гигантские свитки пергамента. Корма возвышалась подобно отдельной крепости, украшенная позолоченной резьбой: ангелы и морские химеры взирали оттуда на палубу с высоты юта, безмолвные свидетели всех тайн корабля. В тени грот-мачты виднелись штабеля грузов: бочки с пресной водой и вином, ящики с провизией и мешки с балластом. От них тянуло сыростью, дубом и пряностями, этот запах смешивался с ароматом смолы и солёного ветра. Где-то вдалеке жалобно скрипнул блок, и этот звук показался оглушительным в этой звонкой тишине, нарушаемой лишь мерным плеском волн о борт. Олег услышал голоса на чужом, незнакомом ему языке. Он показался ему грубым, быстрым, чужим.

– ¡Está vivo!

– Por Dios… míralo…

– ¿Pirata?

– ¿Náufrago?

Слова сливались в поток звуков, резкий и колючий, как песок на ветру. Похож на испанский. Кто-то резко схватил его за подбородок и поднял голову. Олег увидел лицо—это был мужчина лет пятидесяти – сухой, как высушенная солнцем древесина, кожа его была тёмной, обветренной, пересечённой глубокими морщинами, каждая из которых словно хранила годы, проведённые под этим небом. Его глаза были чёрными, внимательными и холодными – глазами человека, привыкшего оценивать всё вокруг не с любопытством, а с выгодой.

У него была короткая, аккуратно подстриженная седая клинообразная бородка, длинные волосы, собранные сзади кожаным шнурком в тугой хвостик. На нём был одет тёмный камзол, слегка выцветший, но всё ещё дорогой по своему покрою, широкополая шляпа, отбрасывающая тень на лицо, за поясом длинная шпага и кремниевый пистолет. Это был капитан этого судна. Он что-то сказал резко и коротко одному из матросов. Один из них тут же исчез и вернулся с бутылкой. Олегу грубо разжали челюсть, горлышко бутылки уперлось в губы.

– Bebé.

Жидкость хлынула в рот.– Это был ром, какой обжёг ему горло, как огонь. Он закашлялся, задыхаясь, но его заставили проглотить. Мир на мгновение стал чётче,

тепло растеклось по груди, болезненное, но живое, потом ему дали воду. Она была тёплой и слегка затхлой, но самое главное пресной. Он пил жадно, вода стекала по подбородку, по шее, впитывалась в рубаху.

– Despacio, – сказал капитан.

Но Олег не понимал, он продолжал пить, пока бутылку не отняли. Потом ему сунули в руки кусок хлеба. Это был не сухарь, а настоящий хлеб – грубый, плотный, слегка кислый, ещё – кусок солёного мяса и ломтик твёрдого сыра, покрытого коркой.

Его руки дрожали, он ел не чувствуя вкуса,

просто потому, что тело требовало. На него матросы смотрели некоторые с насмешкой, некоторые с подозрением, а

некоторые – как смотрят на животное, найденное в лесу. Капитан что-то спросил у него. Олег смотрел не понимая. Голова гудела, язык был тяжёлым. Он сделал усилие над собой:

– English… – прохрипел он. – I speak English… Матросы переглянулись, а

капитан прищурился.

– Inglés… – тихо повторил он.

Это слово прозвучало, как ругательство в его устах. Олег подумал и добавил:

– Русский я… Russian…

Но это слово ничего не значило для них.

Капитан смотрел на него долго и оценивающе, так торговец смотрит на товар, в его глазах уже не было сомнений, только решение. Он сказал что-то матросам. Те подхватили его под руки и спустили спустили вниз в трюм. Воздух здесь был тяжёлым и спёртым. Пахло плесенью, потом, мочой и старым деревом. Его подвели к клетке,

она была сделана из толстых деревянных брусьев, скреплённых железными полосами. Внутри почти не было места,

Только чтобы сидеть или лежать согнувшись. Его втолкнули внутрь, дверь за ним захлопнулась, щёлкнул замок.

Матрос, запирающий его, усмехнулся.

– Pirata inglés…И плюнул на пол.

Олег опустился на доски, понять что он сказал можно было и без перевода, его посчитали английским пиратом.

Он остался один практически в полной темноте, слушая только писк крыс и как волны разбиваются о корпус судна.

Первые дни в клетке были туманом,

ему приносили еду два раза в день: грубую похлёбку из фасоли и кусок хлеба. Иногда – немного воды, иногда – ничего, если матрос, отвечавший за него, был не в настроении. Этого матроса звали Диего. Молодой мужчина чуть старше Олега

с постоянно насмешливой ухмылкой на лице. Он любил стоять перед клеткой и говорить, какие-то насмешки или гадости, медленно, выговаривая каждое слово, хотя Олег всё равно мало, что понимал, но это было хоть какое-то общение пусть и не самое приятное.

– Inglés…

Он показывал смеясь зубы.

– Pirata…

Иногда изображал повешение – рукой тянул вверх себя за воображаемую верёвку на шее и высовывал язык.—Другие матросы тоже смеялись над ним, говоря что-то ему, но ему было всё равно, потому что не понимал языка, поэтому просто угрюмо молчал. Испанцы ненавидели англичан, для них они все были пиратами, ворами, еретиками. Олега не били, капитан запретил это делать. Он не сразу понял почему несмотря на неприятие, его не выбросили за борт и продолжают кормить вполне сносной едой.

Капитан хотел сохранить его целым, без увечий и следов истощения, потому что надеялся продать его на невольничьем рынке в Картахене, куда они плыли. Такие молодые экземпляры, с развитой грудной клеткой, крепкими руками и главное изумительно белыми и ровными зубами очень ценились и за него можно было выручить неплохие деньги.

Дни плавания текли для Олега медленно.

Он сидел,спал, ел. Чтобы мышцы у него не атрофировались, его выводили на палубу и заставляли вместе с другими матросами выполнять какие-то работы.

Так прошла неделя какая показалась ему годом. Капитан начал приходить к нему не сразу, примерно на третий день. Его шаги

отличались от шагов остальных. Матросы ходили тяжело – шлёпали босыми ступнями по доскам, иногда волочили ноги, иногда спотыкались о канаты. В их походке была усталость, небрежность и покорность, они словно принадлежали кораблю так же, как бочки или якорь.

Но у капитана походка была иной: твёрдой, уверенной, как у человека которому принадлежит корабль и всё что на нём.

В руках у него была бутылка с вином и небольшой нож, которым он отрезал ломтики твёрдого жёлтого сыра прямо от головки. Отрезав кусок, положил себе в рот и прямо с горла бутылки сделал глоток.

Жевал медленно, словно наслаждаясь. Олегу не предлагал, просто сидел на перевёрнутой пустой бочке напротив и ел.

Потом наконец произнёс:

– You speak English? (Ты говоришь по-английски?)Он произнёс это с тяжёлым акцентом, словно держал во рту жабу какую не мог выплюнуть.

Олег кивнул. Горло пересохло, но он ответил:

– Yes… (Да…)

Капитан поморщился.

– Inglés… (Английский…)– Слово прозвучало, как ругательство. Потом коснулся своей груди пальцами.

– I,—the captain, Don Esteban de Alvarado y Quintana. (Я, – капитан, дон Эстебан де Альварадо и Кинтана.)

И выдержал короткую паузу, чтобы имя произвело впечатление на пленника.

Он смотрел в глаза Олегу, показывая своё превосходство над ним.

– Your name? (Твоё имя?)

– Oleg.

Капитан повторил:

– O-leg…

Произнёс это осторожно, словно проверяя, не укусит ли это слово.

– Not English name. (Не английское имя.)

– Russian. (Русский.)

Капитан нахмурился.

– Rússian…

Он покатал это слово во рту, затем покачал головой.

– No importa. (Не важно.)

Он сделал глоток из бутылки. Вино пахло кислым виноградом и чем-то металлическим. Капитан снова посмотрел на него – уже не как на человека, а скорее как на вещь.

– You're strong, you're tough, you have white, even teeth—that means you're tough on the inside, too. People like you are highly prized among slave traders.( Ты сильный, крепкий, у тебя белые, ровные зубы– это значит и внутри ты тоже крепкий. Такие как ты очень ценятся среди работорговцев.)