Текст книги "Паруса над Забвением (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Когда всё было закончено, Олег сидел на корточках, обессиленный, с пустым взглядом. Его одежда пропиталась вонью так, что казалось – она въелась в кожу.

– Окатить, – приказал боцман.

Два матроса без слов взяли вёдра и вылили на него морскую воду. Потом ещё. И ещё. Вода была ледяной. Он задохнулся, застонал, но холод странным образом отрезвил. Боль в мышцах притупилась, мысли стали чуть яснее.

Ему бросили другую одежду – штаны и рубаху, грубые, явно ношенные. Они пахли плесенью и потом, но были сухими.

– Одевайся. И бегом в камбуз.

Камбуз находился ниже палубы, ближе к носу. Это было тесное, закопчённое помещение с очагом, где в железных котлах варилась похлёбка. Запахи смешивались: дым, жир, солонина, прокисшее пиво.

Юнга здесь был на побегушках. Он носил миски, подавал еду, убирал со столов, вытирал пролитое. Матросы ели молча, жадно. Если он задерживался – получал тычок. Если проливал – окрик.

– Шевелись! – Ты что, уснул?! —Быстрее, червь!

После того как все поели, ему сунули миску. В ней была жидкая похлёбка из воды, крупы и обрезков солонины. Кусок сухаря. Он ел быстро, не чувствуя вкуса.

Потом поднялся ветер. Сначала это был лёгкий, приятный ветерок, но потом он окреп, корабль ожил и сразу посыпались команды одна за другой.

– Поднять паруса! – На реи!

Олег смотрел вверх. Мачты уходили в небо, канаты тянулись, как паутина. Матросы взбирались легко, привычно. Его толкнули к снастям.

– За ними!

Он полез. Руки дрожали, ноги скользили. Ветер бил в лицо, парус хлопал, как живой. Он не понимал, что делает, просто повторял за другими, цеплялся, тянул, держался из последних сил. С высоты море казалось бесконечным. И вдруг – пугающе прекрасным. Но времени рассматривать эту красоту не было. Слезть вниз по болтающимся от ветра снастям было ещё тем испытанием. Ему помогли тычки ногой сверху спускающихся матросов какие едва ли не силой стащили его вниз, когда казалось руки у него от страха прилипли к канатам.

Дальше в течение дня он носил, тянул, мыл, бегал, поднимался на палубу, потом в трюм и обратно. К вечеру он уже не различал, где кончается боль и начинается он сам. Мозг настолько отупел от постоянных криков, команд, зуботычин, пинков и ударом хлыста, что Олег начал ощущать себя куклой у какой внутри вата. И только одно он понимал ясно, без сомнений: это точно было не кино. И выхода отсюда не было.

К вечеру море переменилось резко, без предупреждения – словно кто-то с силой дёрнул полотно горизонта. Ещё час назад волна была ленивой, тяжёлой, с перекатами, а теперь она вздыбилась, зашевелилась, стала рваной, злой. Ветер усилился скачком, завывая в снастях, и корабль, до того уверенно идущий под парусами, начал рыскать, зарываться носом в воду.

– К рее! Убирать марселя! – рявкнул боцман так, будто хотел перекричать само море. Команда ожила мгновенно. Никаких обсуждений, никаких сомнений. Кто-то уже тянул шкоты, кто-то бросился к фалам, кто-то полез вверх по вантам, словно по лестнице, не задумываясь.

Олега толкнули в спину.

– Ты! Живо наверх! Помогай сворачивать!

Он даже не успел возразить. Его просто снова толкнули к вантам, к этой паутине канатов, уходящих вверх, в серую, уже почти чёрную высоту, откуда он едва сумел слезть сегодня утром.

Дождь хлынул внезапно – не каплями, а сплошной стеной. Вода сразу же залила лицо, рубаху, сапоги, превратив всё тело в тяжёлый, скользкий груз. Канаты под руками стали мокрыми, холодными, словно живые. Он вынужденно полез вверх, очень медленно и с усилиями. Каждый шаг давался ему так словно он впервые начал ходить. Ноги скользили по выбленкам – поперечным тросам на вантах, – пальцы судорожно сжимали мокрую пеньку. Корабль раскачивало так, что иногда казалось: он не просто качается – он пытается сбросить всех, кто осмелился забраться на него. Где-то сверху кричали:

– Держи леер! Не висни, чёрт тебя дери!

– Ногу ставь! Ногу в петлю, а не в воздух!

Олег с горем пополам наконец добрался до реи – длинного, скользкого бруса, на котором висел парус. Внизу – тьма, рёв воды, вспышки белой пены. Вверху – чёрное небо, рвущееся на клочья дождём.

Он встал на рею, прижавшись грудью к мокрому полотну паруса, и в этот момент корабль резко накренился.

Его мотнуло, словно былинку. Мир качнулся, перевернулся, и внутри всё оборвалось – чистый, животный ужас. Одно неверное движение, и он полетит вниз, в кипящую, чёрную воду, где его даже не заметят.

– Держи парус! Сворачивай! – орали прямо в лицо. Процесс был прост и страшен одновременно: нужно было подтянуть парус к рее, собрать мокрое, тяжёлое полотно в складки и закрепить его сезнями – короткими канатами. Но мокрый парус весил, казалось, как свинец. Он бился на ветру, вырывался, хлестал по рукам, вода заливала глаза, рот, нос. Он кашлял, задыхался, пальцы немели от холода и напряжения. Руки скользили, ноги дрожали. Адреналин зашкаливал так, что тело действовало уже само, без участия разума.

– Если сорвёшься – не вздумай цепляться за других! – проорал кто-то. – Всех утянешь!—Эта фраза врезалась в голову сильнее любого удара.

Когда парус наконец был свёрнут и закреплён, Олег уже почти ничего не чувствовал – ни рук, ни ног. Спуск вниз вновь стали настоящей пыткой. Леера были скользкими, как змеи, корабль качало ещё сильнее, и каждый шаг вниз сопровождался мыслью: сейчас он сорвётся и полетит вниз и хорошо, если упадёт в море, а если на палубу, его мозги какие вылетят из разбитой от удара головы просто смоет приливная волна, а его тело просто вышвырнут за борт, как ненужный хлам или баласт.

Когда он наконец ступил на палубу, ноги подкосились, его зубы выбивали чечётку, не то от переизбытка адреналина, не то от холода. Он опустился на колени, не в силах устоять на ногах. Руки тряслись мелкой дрожью, в ушах стоял гул, словно море поселилось у него внутри. Небо тем временем окончательно сомкнулось, грянул гром, и почти сразу же пространство вокруг разрезала молния, осветив корабль жёлто-белым светом. Волны начали перекатываться через палубу, смывая всё, что было не закреплено канатами. На палубе остались только вахтенные матросы, остальных согнали вниз, в трюм.

Олега, едва он поднялся на ноги, окликнули:

– Эй, Юнга!

– Да?! —Он ответил на автомате даже не осознавая этого.

– Сходи в камбуз, принеси капитану в каюту чайник с кипятком. Живо!

Кок вручил ему маленький, ажурный медный чайник – он был горячим, обжигал ладони даже через тряпку. Палуба ходила ходуном. Он шёл, расставляя ноги, как пьяный, стараясь не упасть.

И тут рулевой заорал:

– Берегись!

Он даже не успел обернуться.

Гигантская волна перекатилась через борт, накрыла его с головой, несколько секунд крутила и словно нехотя выплюнула. Его швырнуло о фальшборт и он больно ударился коленом. Чайник вырвало из рук, но он успел схватить его. Кипяток смешался с дождём и морской водой так что необходимо было снова набирать по новой кипяток в него.

Боль в колене была такой, что потемнело в глазах, Олег вскрикнул и рухнул на палубу, стиснув зубы. Волна ушла так же внезапно, как пришла, оставив после себя только рёв ветра и жгучую, пульсирующую боль.

Он поднялся, прихрамывая, и молча развернулся обратно к камбузу. Кок встретил его взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни удивления.

– Воду пролил, щенок, – буркнул он. – В море чай не подают.

Он зачерпнул кипяток из большого медного котла, снова наполнил чайник и сунул его Олегу предупредив, что если прольёт ещё раз, то получит по роже.

На этот раз он шёл медленно, осторожно, каждое движение отдавалось болью в колене. Но он дошёл. Добрался. Постучал в дверь капитанской каюты, и только оказавшись под крышей, в полумраке, среди сухого дерева и тёплого света фонаря, почувствовал что-то вроде облегчения. Олег осторожно приоткрыл дверь капитанской каюты и шагнул внутрь, словно переступая границу другого мира.

Здесь было сухо. Это ощущалось сразу, почти физически. Воздух пах не морем и мокрой пенькой, а деревом, табаком и чем-то терпким – смесью чая и старого рома. Каюта была невелика, но продумана до мелочей. Стены обшиты тёмным, отполированным деревом, потемневшим от времени и соли, под потолком покачивалась медная лампа с мутным стеклом, давая тёплый, жёлтый свет, который не резал глаза. У стены стоял массивный стол, закреплённый так, чтобы не сдвигаться при качке. На нём – разложенная морская карта с прижатыми по углам латунными гирями, компас в потёртом футляре, навигационный циркуль, а рядом – песочные часы, в которых лениво пересыпался песок. Тут же лежал короткий подзорный тубус в тёмной кожаной обмотке и рукоять ножа, выглядывающая из ножен. На полке над столом – трофеи. Высушенная и потемневшая от времени обезьянья лапа, нанизанная на шнурок. Кусок резной слоновой кости с восточными узорами, испанская серебряная монета, вбитая в дерево и череп чайки, аккуратно очищенный, будто нарочно выставленный напоказ. Олег поставил маленький медный чайник на стол. Рядом уже стояли две фарфоровые чашки – тонкие, почти прозрачные, с синими узорами драконов и волн. Он боялся даже дышать рядом с ними – казалось, одно неловкое движение, и они рассыплются в прах.

Капитан всё это время молча смотрел на него. Взгляд был тяжёлый, внимательный, но без злобы – взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь. Олег вдруг остро почувствовал, как жалко он сейчас выглядит: мокрая, прилипшая к телу рубаха, дрожащие руки, ссадина на колене, лицо, вытянутое от усталости и боли. Капитан молча протянул руку, достал из ящика стола бутылку тёмного стекла, откупорил её и плеснул ром в жестяную кружку.

– Пей.

Это было сказано без приказного тона, почти спокойно. Олег взял кружку обеими руками. Спиртное обожгло ему губы, горло, желудок. Он скривился, закашлялся, но всё же проглотил. И почти сразу почувствовал, как по телу разливается тепло – сначала в груди, потом в руках, в ногах, вытесняя дрожь.

– Спасибо… – вырвалось у него хрипло.

Капитан уже занялся чаем. Он взял жестяную банку, открыл её – внутри были тёмные, скрученные листья. Насыпал щепоть в заварочный чайник из той же меди, аккуратно, без спешки. Затем залил кипятком, накрыл крышкой и отставил в сторону, дав настояться. Всё это он делал так, словно за стенами не ревело море и не трещал шторм – размеренно, с почти церемониальной точностью.

Потом разлил чай по чашкам. Пар поднялся тонкими струйками, наполнив каюту тёплым, горьковатым ароматом.

– Садись, – кивнул он Олегу на лавку у стола. Олег послушно сел, осторожно, стараясь не задеть колено. Капитан подвинул одну чашку с чаем ему, сам взял свою, сделал небольшой глоток, прищурился, словно прислушиваясь не к вкусу, а к мыслям.

– Моё имя, – сказал он наконец, глядя прямо в глаза Олегу, – Эдвард Хокинс.

Он чуть усмехнулся краем губ.

– А в море меня зовут Чёрный Ястреб.

Пауза повисла плотная, как туман.

– Я наблюдаю за тобой уже несколько дней, – продолжил он. – Ты не похож ни на одного юнгу, что мне доводилось видеть. Ты совсем не такой, как другие… но и моря в тебе пока нет. – Он сделал ещё глоток чая. – Потому и хочу знать: кто ты такой на самом деле, и как ты всё же оказался в море?

Шторм за стенами каюты грохотал, как далёкая канонада. А внутри, за этим столом, начинался разговор, который мог изменить для Олега куда больше, чем любая буря.

Глава 7. Человек без берега

Шторм за стенами каюты не утихал, будто море билось в борта кулаками. Лампа под потолком раскачивалась, отбрасывая на стены живые, ломаные тени. Капитан Чёрный Ястреб сидел напротив, опершись локтями о стол, и смотрел на Олега так, словно видел диковинное животное.

– Имя твоё, – произнёс он наконец, – тяжёлое для произношения. Язык о него спотыкается. О-лег… – он повторил медленно, будто пробуя вкус. – Нездешнее– не английское, не испанское и не французское. Ты кто по крови?

Олег сглотнул. Ром всё ещё грел грудь, но вместе с теплом поднималась тревога. Здесь, в этой сухой каюте, под мерное раскачивание судна и скрип канатов он на минуту почувствовал себя спокойно и умиротворённо, хотя понимал, что это самообман. Он отхлебнул из чашки терпкий чёрный чай.

– Я… русский, – сказал он после паузы.

Капитан чуть приподнял бровь.

– Рус? Московит? – уточнил он. – С севера?

– Да. Очень… далеко на восток.

– Хм. – Хокинс отпил свой чай из чашки. – Бывали у нас московиты. Молчат много, пьют крепко, дерутся до смерти. Но ты не из них. Он снова посмотрел на Олега, уже прицельно.

– Ты врёшь плохо. Значит, пока не врёшь. Хорошо. Откуда ты на самом деле родом?

Олег молчал. В голове лихорадочно проносились варианты – купеческий сын, разорившийся дворянин, пленник… Но всё рассыпалось, не успев сложиться. Любая ложь здесь была бы как парус из гнили – рванёт при первом ветре.

– Я не из этого времени, – сказал он тихо, глядя себе под ноги.

Капитан не изменился в лице. Ни усмешки. Ни удивления.

– Продолжай.

Это неожиданно придало сил.

– Я родился… через много лет после вас. В мире, где нет парусных кораблей. Где в море ходят железные суда. Где люди летают по воздуху. Где… – он запнулся, – где всё иначе.

– И как же ты сюда попал? – спокойно спросил Хокинс.

– Я… не знаю. С родителями плыли на яхте, попали в странный шторм. Меня выкинуло за борт, я уже терял силы…потом ваш корабль подобрал меня…Я думал попал к киношникам, думал кино снимают про мореплавателей, а теперь вижу, что…всё реально.

Тишина повисла плотная. Где-то за стеной глухо ударила волна.

– Значит, – медленно сказал капитан, – ты либо безумец, либо лжец, либо… – он чуть наклонился вперёд, – человек, которого море выбросило не туда, куда надо. Мы ещё вернёмся с тобой позже к этому разговору. —Он откинулся на спинку лавки.

– Знаешь, сколько я видел безумцев? Они говорят много. Ты – мало. И смотришь так, будто сам не рад тому, что говоришь.

Он постучал пальцем по столу.

– Имя твоё мне всё равно режет слух. Буду звать тебя Оле. Или Олсен. Это имя я слышал популярно у северных народов. Оно более созвучно, и команде проще будет тебя так называть.

Олег кивнул. Сейчас имя было последним, за что хотелось держаться.

– Теперь слушай внимательно, Оле, – продолжил капитан. – Ты, надеюсь, догадался, где находишься?

– На корабле, где же ещё?– Пожал он плечами.

– Это верно, но не обычное торговое судно, мы занимаемся их грабежами и с этого имеем прибыль. Экипаж иногда убиваем, иногда отпускаем– всё зависит сколько добычи удаётся захватить…– Он говорил это так же спокойно, как о погоде. – И за такие вещи людей вешают. Если повезёт – быстро, поэтому как ты понимаешь мы вне закона, как и ты теперь.

Он сделал паузу.

– Теоретически, я мог бы вернуть тебя домой. Высадить где-нибудь. Найти твоих родственников. Взять выкуп.

Олег вздрогнул.

– Но, – продолжил Хокинс, – мне это неинтересно. Он посмотрел на руки Олега – сбитые, красные, дрожащие, перевязанные грязными тряпками.

– Ты не сумасшедший. И ты не нищий. У тебя тело человека, который всю жизнь ел досыта, спал на мягкой постели и никогда не работал по-настоящему. Ты—мягкий, непривычный к боли и испытаниям. И руки твои явно не видели тяжёлого труда. Такое тело и руки бывает у сыновей купцов… или у аристократов.

– Я не аристократ, – вздохнув ответил Олег, про себя правда отметив,что если перенести реалии из его времени сюда, то получается он именно ребёнок аристократов в том или ином смысле.

– Для меня – ты аристократ, – отрезал капитан. – Потому что привык только потреблять. Кто-то пёк для тебя хлеб, кто-то шил тебе одежду, кто-то делал за тебя другую неблагодарную работу. А ты жил, не думая, чьими руками это сделано.

– Чем ты зарабатывал себе на харч? – Капитан продолжал сверлить его взглядом.

Олег открыл рот… и закрыл.

– Ничем, – выдавил он– Меня полностью содержали родители.

Хокинс кивнул, будто услышал ожидаемый ответ.

– Я так и думал. Ты – человек без ремесла. Без дела. Без якоря. В твоём мире это, возможно, не считается грехом, но в нашем – это приговор. Ибо кто ничего не делает, тот не получает свою миску похлёбки. —Он наклонился ближе.

– Поэтому я не продам тебя. Но и не отпущу. Пока ты сам не заработаешь своё право уйти.

– Как? – У Олега внутри всё заныло.

– Просто, – Капитан усмехнулся. – Ты будешь пока юнгой. Будешь чистить дерьмо, лезть на реи, тянуть канаты, мёрзнуть, голодать, получать побои и учиться. До тех пор, пока не перестанешь быть обузой– в первую очередь для самого себя. —Он выпрямился. – Когда я увижу, что ты можешь сам заработать себе хотя бы на миску жареной грудинки и кружку эля – тогда поговорим о твоей свободе, а пока…считай, что ты служишь здесь под моим присмотром.

Ветер за стенами взревел особенно яростно, будто подтверждая его слова.

– А если я не смогу, сломаюсь? – спросил Олег, едва слышно.

Капитан посмотрел на него долго. Потом ответил почти безразлично:

– Тогда море решит за тебя. – Он снова

замолчал. Не театрально, а как то буднично и по-настоящему. Будто решал, стоит ли говорить, что-то дальше. Шторм за стенами каюты глухо бухал, лампа под потолком раскачивалась скрипя цепью отбрасывая причудливые тени.

– Думаешь, я родился капитаном? – спросил он вдруг.

Олег поднял глаза.

– Я встал на палубу в четырнадцать лет, – продолжил Хокинс. – На торговом судне. Маленьком, вонючем корыте, которое возило соль и шкуры. Я был принят юнгой—таким же, как ты сейчас, только намного моложе.

Он криво усмехнулся.

– Пинки по утрам. Побои за любую ошибку, голод был такой, что еда ночью снилась, а просыпался оттого, что чувствовал, как начинаю грызть собственные пальцы. Унижения… – он качнул головой. – Это даже не самое страшное. Самое страшное – когда к этому привыкаешь. Когда начинаешь считать, что ты и есть грязь под ногами.

Капитан медленно провёл пальцами по столу, словно ощупывал прошлое.

– В том плавание из нашей команды трое не дожили до конца рейса. Один сорвался за борт. Второй умер от горячки. Третьего просто… забили. Я выжил. Не потому что был сильнее. А потому что был упрямее и хотелось жить.

Он посмотрел на Олега пристально.

– В следующее плавание я уже нанялся матросом. Плохим, зелёным, но матросом. И знаешь, что произошло?

Олег молчал.

– Нас взяли на абордаж пираты.

Слова прозвучали буднично, но за ними чувствовался холод.

– Ночью. Быстро. Грязно. – Хокинс сделал короткий жест рукой, будто перечёркивая воздух. – Команду вырезали почти всю словно свиней. Кого сразу, а с кем ещё позабавились прежде чем убить. Я лежал среди тел, весь в крови – чужой и своей и ждал когда меня добьют окончательно.

Он усмехнулся, но в улыбке не было веселья.

– Но их капитан посмотрел на меня и сказал: «Этот и так уже мёртв, оставьте его, он мой».

Хокинс поднялся и подошёл к полке у стены, которую Олег сразу не приметил в потёмках. Он провёл рукой по корешкам книг в тёмных кожаных переплётах, что стояли на ней в ряд.

– Его звали Сайлас Морроу.– В море его знали как Слепой Лис.

Он обернулся.

– У него был один глаз, второй он потерял ещё молодым. Но видел им он больше, чем половина живых. Он не любил бессмысленной жестокости. И почему-то… – Хокинс хмыкнул, – решил взять меня под своё крыло.

– Почему? – вырвалось у Олега.

– Потому что я был худой, злой и молчаливый, – ответил капитан. – И потому что он увидел во мне не зверя, а человека, которого ещё можно вернуть к нормальной жизни.

Он снял с полки одну из книг, положил на стол. Кожа на ней потрескалась, страницы пожелтели.

– Он научил меня читать, писать, считать, разбираться в навигационных приборах судна и прокладывать курс корабля по звёздам. Дал книги по истории, географии, разных философов и старых греков. – Капитан кивнул на полку. – Вот, смотри.

Он начал называть, медленно, почти с уважением:

– “Жизнеописания Плутарха”.

– “О мореплавании”. Ричарда Хаклюйта.

– “О природе вещей”. Лукреция.

– “Хроники о Риме”.

– И даже одна книга арабского учёного – о звёздах.

Олег слушал, не веря ушам. Среди грохота шторма и запаха рома эти названия звучали почти нереально.

– Сайлас говорил мне, – продолжил Хокинс, – что человек без головы – всего лишь сильное животное. А пират без головы – мёртвый пират. Он учил меня думать. Делать выводы. Видеть дальше сегодняшнего дня.

Он любовно погладил книгу на столе и аккуратно поставил её обратно.

– Он сделал из меня не просто матроса. Он сделал из меня человека. И именно поэтому, – голос капитана стал жёстче, – я не позволю тебе остаться тем, кем ты есть сейчас. Хокинс снова сел напротив Олега.

– Ты попал сюда не случайно. Море редко ошибается. Оно не любит тех, кто живёт за чужой счёт. Но иногда… – он чуть наклонился вперёд, – оно даёт шанс.

– И ты думаешь, что я… – Олег запнулся. – Что я смогу?

– Не думаю, – отрезал капитан. – Я в этом просто уверен. Ты сейчас, как человек без берега, тебя носит по волнам и ты не знаешь в какую сторону тебе плыть.– Он встал, давая понять, что разговор окончен.

– Если выживешь – станешь кем-то. Если нет – значит, так тому и быть. – Но знай, Оле: я не ломаю людей ради забавы. Я ломаю только то, что мешает им встать на ноги. Он открыл дверь каюты.

– Иди, завтра ты снова будешь юнгой.– А через время… – он сделал паузу, – посмотрим, кем ты станешь.– Он сунул ему в руки начатую бутылку рома и кусок вяленого мяса. Дверь закрылась.

Шторм всё ещё бился в борта.

Но внутри Олега впервые за всё это время возникло странное, пугающее чувство похожее на надежду. Надежду, что этот сюрреалистический сон закончится и он проснётся у себя дома.

Глава 8. Натянутая тишина

Когда дверь капитанской каюты закрылась, Олег ещё несколько секунд стоял, прислушиваясь. Не к словам – к кораблю. Тот жил своей жизнью: глухо бухал корпусом по волнам, скрипел натужно словно словно старик, которому не дают лечь. В руке у него была бутылка рома и кусок вяленого мяса – тяжёлые, настоящие– всё как в фильмах про пиратов какие он видел.

Он сделал шаг и тут же покачнулся. Усталость навалилась, как поздняя волна, – не сразу, а с опозданием. Ноги дрожали, ступни не слушались, и он поймал себя на том, что идёт не столько вперёд, сколько пытается удержаться на ногах, чтобы не свалиться за борт из-за сильной качки судна. Палуба казалась длиннее, чем прежде, она поднималась и опускалась, будто проверяя, достоин ли он пройти дальше.

К матросскому кубрику он добрался уже почти ползком. Люк был открыт, из него тянуло тёплым, тяжёлым воздухом. Трап уходил вниз круто, как в погреб. Олег сел на край, перевёл дух и начал спускаться, держась одной рукой, второй прижимал к себе бутылку боясь разбить, мясо он предусмотрительно засунул под одежду. Пальцы скользили по отполированному дереву – здесь прошли тысячи ладоней, и каждая оставила свой след.

В шторм, когда паруса убраны и на палубе делать нечего, матросам разрешали пережидать в кубрике. Не официально – просто так было заведено. Море само решало, когда работать, а когда затаиться. Пить можно было, но без шума: ни песен, ни плясок, ни глупостей. Шторм не прощает беспечности. В этом плане всё было иначе чем в фильмах, где пираты пьют, орут песни и танцуют по любому удобному случаю. Он хоть и был уже в матросском кубрике и был знаком с его запахами, но почему-то именно сейчас они накрыли его ещё на половине спуска. Это была целая симфония ароматов – если вообще можно так это назвать. Пот – свежий и старый. Сырость мокрых досок. Смола. Прокисшая шерсть. Дым от фитилей. Где-то в глубине был запах– рыбы и человеческого тела, давно забывшее, что такое чистота. Для человека из двадцать первого века это было почти физическое испытание: ноздри обожгло, желудок сжался.

Кубрик был низким, длинным, тесным. Лампы под потолком раскачивались, отбрасывая ломаные тени. Вдоль стен – гамаки, сундуки, связки канатов. На полу – сапоги, куртки, чьи-то тряпки, брошенные как попало. Матросы занимались каждый своим делом: один чинил куртку, ловко водя иглой, другой дремал, уткнувшись лицом в бушлат, четверо сидели за небольшим деревянным столом и азартно играли в кости тряся их в глиняной кружке, рядом с ними стояла початая бутылка чего-то спиртного. Кто-то точил нож, медленно, с ленивой сосредоточенностью, а кто-то просто лежал в гамаке и смотрел в потолок без всяких эмоций на лице.

Олег замер на последней ступени.

Взгляды скользнули по нему – коротко, без интереса – и ушли. Юнга. Это было уже не событие, поэтому его заметили ровно настолько, чтобы образно говоря не споткнуться о него.

Он прошёл вдоль стены, стараясь не задеть никого плечом, и нашёл угол между сундуком и переборкой. Там было темнее и чуть тише. Он сел прямо на пол, прислонился спиной к холодному дереву и только тогда позволил себе выдохнуть.

Мясо он ел жадно, почти не жуя. Соль пекла язык, но это было неважно. Ром обжёг горло, согрел грудь, и внутри что‑то отпустило. В голове шумело, мысли путались. Он сделал ещё глоток – и понял, что сон подбирается слишком быстро. Где-то рядом кто-то тихо рассмеялся, корабль качнуло, и весь кубрик словно накренился вместе с людьми. Олег закрыл глаза и провалился в тревожный сон.

Подняли его традиционно ещё до рассвета.

– Вставай, падаль.

Пинок был не сильным, но точным. Олег вздрогнул, распахнул глаза и несколько секунд не понимал, где он. Потом потолок, запахи и боль в теле сложились в одно.

Боцман стоял над ним, широко расставив ноги.

– Эй, кончай! Что тебе от меня надо мужик? Иди нахрен, я спать хочу…– Сонным голосом пробормотал Олег на русском языке чувствуя жуткую усталость во всём теле.

Боцман нагнулся, схватил его точно щенка за шиворот, поставил на ноги и отвесил чувствительную оплеуху по лицу, отчего в голове у Олега сразу взорвалась яркая петарда боли и сон сняло, как рукой. Он несколько секунд непонимающе смотрел на боцмана держась рукой за щёку. Тот грозно помахивая хлыстом приблизил к нему своё лицо и отдавая несвежим дыханием изо рта негромко произнёс:

– Если Элайдж Ригс приказывает тебе встать,– это значит ты должен уже стоять смирно. Если я говорю “Прыгай!" – Ты должен спросить: “На какую высоту, сэр?"

Сейчас Элайдж Ригс говорит тебе: бегом на камбуз, поможешь коку приготовить для команды завтрак. Шевелись, кусок акульего дерьма или я возьмусь за тебя всерьёз.– Олег превозмогая боль во всём теле поплёлся к выходу из кубрика, но один удар хлыста по спине придал ему ускорение и он практически взлетел по ступенькам наверх ощущая на спине горячий след от удара. Он шёл по палубе держась за свисающие канаты, голова гудела, во рту было сухо и горько– вроде и выпил вчера немного рома, а состояние было таким словно он надрался по полной. Мочевой пузырь требовал срочно опорожниться, держась за лееры он встал возле шпигатов в борту через которые захлестнувшая с моря вода уходила не задерживаясь с палубы обратно.

Камбуз встретил его жаром и гарью. Он уже бывал тут несколько раз и можно сказать был знаком с ним. Низкий потолок, маленькое помещение, закопченные балки, котлы, в которых что‑то бурлило и булькало. Пол липкий от чего-то пролитого, воздух густой. Сам кок был крупным, рыхлым, с жирными руками, на вид ему было лет пятьдесят. Фартук когда‑то был белым, теперь – в тёмных пятнах. Волосы на голове под грязной синей банданой слиплись, кожа на лице лоснилась. О чистоте он, казалось, имел весьма смутное представление: ножи вытирал о штаны, руки – о фартук.

– Стоишь чего? – рявкнул он. – Хватай овощи, давай чистить. После помоешь посуду и давай шевелись быстрее, завтрак должен быть подан вовремя не то капитан прикажет выпороть тебя.

Еда для команды была простой: похлёбка из солонины, горох, овёс, жёсткий хлеб. Про вкус речь не шла, всё только для поддержания сил в теле.

Олег старался. Но руки слушались плохо. За каждую заминку следовал пинок или подзатыльник.

– Не так.

– Тоньше.

– Ты что, тупой? Ты чем занимался до этого? Видно, что ничего не делал, это тебе не на балах задницей вертеть.

Через какое-то время кок внезапно сменил свой грубый тон на почти ласковый и склонившись ближе к Олегу с какой-то мерзкой улыбочкой сказал:

– А ты смазливый,– и кожа у тебя белая и упругая, как у леди. Хочешь всегда иметь сытое брюхо? Будешь в тепле и сухости у меня на камбузе…Только взамен будешь каждую ночь мне доставлять удовольствие. Я давно без женщины, да и к тому же меня всегда привлекали молоденькие мальчики вроде тебя. У них задница мягкая, так что в темноте вполне можешь сойти за одну из тех девок каких богатые папки и мамки отправляют в закрытые пансионы… – От кока пахло луком, ромом и немытым телом.

Олег почувствовал, что его сейчас стошнит от омерзения, он резко выпрямился. Такое предложение в его времени выглядело бы мягко говоря оскорбительным для его мужского достоинства и наглец сразу получил бы в лицо, но здесь ситуация была иной, он не мог просто взять и зарядить этому жирному борову в челюсть, потому что пока до конца ещё не понимал, как себя вести здесь.

– Послушай…как тебя?..

– А, мы ещё не знакомы с тобой Оле, как то не представилась такая возможность, моё имя Хью Паддл– эти болваны матросы прозвали меня “Крысоглот", за то что я им однажды, когда у нас закончились припасы сварил им похлёбку из крыс,– Он рассмеялся неприятным смехом– и это вместо благодарности за то, что я спас их никчёмные жизни и они не передохли, как мухи.

– Так вот, Хью…В моём мире не принято, чтобы мужик делал подобные предложения другому мужику, это не правильно, тем более я не гей.

Кок улыбнулся ещё шире, показав гнилые зубы.

– А мне плевать, что там было у тебя раньше и как ты там себя называешь. Здесь на корабле, кто сильнее тот и прав. К тому же здесь ты сейчас самый бесправный кусок дерьма какой будет делать всё, что ему прикажут и даже если вся команда во главе с капитаном захочет поиметь тебя, ты не сможешь им отказать в этом, потому что ты– никто сейчас, твоё имя—Юнга, а чтоб тебя начали называть мистер Оли, это нужно ещё заслужить…если конечно доживёшь до этого дня. А я видишь, пытаюсь с тобой по хорошему, потому что ты нравишься мне…

– Да, пошёл ты грязный ублюдок! Предупреждаю: попробуешь сунуться ко мне, я тебе отобъю навсегда желание приставать к кому либо.– Олег воинственно выставил одну ногу вперёд прикидывая чем можно будет оглушить кока из посуды, если тот нападёт на него.

Но тот всё так же ехидно улыбаясь достал из под фартука огромный разделочный нож с широким лезвием и приставил его к горлу Олега.

– Подумай хорошо над моим предложением малыш, а то ведь я могу и не спрашивать тебя, а стальной друг в моей руке проконтролирует, чтобы ты не дёргался при этом.

– Мой ответ– нет! Ещё раз говорю: попробуешь сунуться ко мне, я твой нож засуну тебе в задницу.

В этот момент в камбуз заглянул старший помощник капитана.