Текст книги "Паруса над Забвением (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Вспомнил, как в детстве тренер кричал с бортика бассейна:

– Ложись на спину! Дыши! Вода держит!

Родители тогда мечтали о медалях. О кубках. О будущем чемпионе. Для этого и отдали его на плавание. Но Олегу заниматься этим стало скучно и через год он бросил занятия несмотря на успехи.

Сейчас это умение спасало ему жизнь.

Он лёг на спину, расправил руки, позволил воде принять себя. Сердце колотилось, но дыхание постепенно выровнялось. Волны медленно качали его, словно убаюкивали.

“Они вернутся, – думал он. Они поймут, что меня нет, развернут яхту и обязательно вернутся за ним. Начнут искать.

Он старался не плыть, не расходовать понапрасну силы. Держаться примерно в том месте, где упал, чтобы вернувшейся яхте было проще найти его. Время тянулось странно – растягивалось, сжималось, теряло форму. Холод начал подбираться незаметно. Сначала – покалывание в пальцах. Потом – в ногах. Мышцы начинали ныть, словно их медленно выкручивали. Чтобы согреться, он перевернулся и начал плавать туда-обратно на короткие расстояния. Тело слушалось, но уже неохотно.

Во рту было солоно, язык словно распух. Он сглотнул и вдруг вспомнил про телефон лежащий в заднем кармане брюк. Рука под водой нащупала его, экран был тёмным, под стеклом плескалась вода. Хвалёная яблочная фирма не удосужились до сих пор сделать своё супер дорогое изделие водонепроницаемым и нечувствительным к морской воде. Олег усмехнулся – коротко и зло глядя на бесполезный девайс размахнулся и швырнул его в темноту.

Маленький всплеск – и всё.

Связь с прежней жизнью исчезла теперь окончательно.

В какой-то момент его сознание начало незаметно для него плыть. Он начал путать явь с галлюцинациями.

Ему показалось, что он лежит уже не в море, а на диване у кого-то дома. Светло. Тепло. Смех.

– Ну что, как Карибы? – спрашивает кто-то.

– Огонь, – отвечает он и делает глоток пива из бутылки. Но пиво странное на вкус: солёное, холодное, с привкусом водорослей. Он морщится – и внезапно понимает, что вода снова заливает рот. Голова почти ушла под поверхность.

Олег резко дёргается, выныривает, жадно хватает воздух.

– Чёрт… – хрипит он.

Небо. Луна. Всё на месте.Снова забытье.

Теперь он слышит шум вертолёта. Он висит над водой, шумит, качается. Из его люка свисает верёвочная лестница. Внутри сидит его друг Макс.

– Давай! – кричит он, размахивая рукой. – Ты чего ждёшь? Хватайся за лестницу.

Олег тянется к ней… Но вертолёт вдруг отлетает, тает, как дым.

Он снова в воде. Сил становится всё меньше. В следующий раз ему кажется, что рядом Настя. Она лежит на ярком надувном круге, улыбается.

– Ты замёрзнешь, – говорит она. – Надо плыть. Он пытается ответить, но губы не слушаются. Он гребёт, гребёт, гребёт – но каждый взмах даётся тяжелее предыдущего. Руки словно налиты свинцом. И тогда приходит мысль:

спокойная, чужая, страшная– я могу утонуть, может не сейчас и не сразу, просто в какой-то момент перестану держаться на воде и никто не узнает, где я.

От этой мысли его накрыла волна паники. Он начинает дышать чаще, сбивчиво. Вода снова попадает в рот.

– Нет… нет… – шепчет Олег, почти плача, – это не должно было закончиться так, я ещё не готов умирать так рано.

Где-то далеко-далеко начал светлеть горизонт. Сначала – едва заметная полоска. Потом – красноватый отблеск.

Красный диск солнца словно нехотя показался из-за края моря. Рассвет внушил ему надежду, теперь его точно найдут и спасут, теперь ему надо продержаться ещё немного и всё будет хорошо, родители явно где-то рядом.

На границе света и воды он вдруг увидел– тень. Сначала она выглядела, как просто пятно. Потом появились первые очертания.

– Лодка… – выдыхает Олег не веря своим глазам считая это очередным глюком. Собрав последние силы начинает плыть по направлению к ней. Медленно, криво и почти без толку. Когда руки отказываются ему уже повиноваться – он начинает кричать. Вернее, пытается кричать. Горло выдаёт только хрип.

Тень растёт. Это уже не лодка. Это корабль. Деревянный. Высокий. С мачтами. С тёмными парусами, медленно наполняющимися утренним ветром. Его корпус рассекает гладь воды, нос украшен резной фигурой. Олегу всё равно, как он выглядит главное, чтобы его заметили и подобрали. Корабль идёт параллельным курсом. На палубе – люди. Один из них стоит у штурвала. Мужчина в странной одежде – длинная куртка, широкая из кожи перевязь, что-то вроде широкополой шляпы на голове, во рту курительная трубка. Он поворачивает голову,– это был обычный взгляд какой люди кидают просто так по сторонам, но он увидел его. Олег махал ему рукой. Последний раз, чувствуя, что сейчас камнем пойдёт на дно, сил уже не оставалось. Корабль начинает разворачиваться. Раздаются крики – резкие, гортанные, на незнакомом языке. Гремит якорная цепь. В воду спускают шлюпку, в ней сидят три человека, двое на вёслах, один командует.

– Держись… – шепчет Олег, но не уверен, что говорит это вслух.

Руки, крепкие, грубые, хватают его за плечи. Тянут за одежду из воды поднимают, бросают в лодку. Он чувствует дно под спиной – и почти сразу проваливается в темноту.

Сознание возвращается обрывками.

Запахи– резкие, горькие, лекарственные.

Тесное помещение. Низкий потолок. Качка.

Его раздевают. Кто-то, что-то говорит, кто-то ругается на непонятном языке. Холодно. Грубые руки начинают растирать его тело – сильно, болезненно, но это боль живит, кровь снова идёт по венам, обжигая.

– Жив… – доносится откуда-то. – Чудом жив… Олег пытается что-то сказать, но губы не слушаются. Последнее, что он ощущает, – как тёплая волна накрывает его изнутри. И темнота снова смыкается, но теперь уже другая.

Сознание возвращалось к Олегу рывками, словно кто‑то дёргал за мокрые канаты внутри головы. Сначала был звук – глухой, ритмичный, похожий на удары сердца, только слишком тяжёлый и чужой. Потом запах. Резкий, многослойный: солёная вода, прогорклый жир, пот, мокрое дерево и что‑то кислое, давно нестиранное. Лишь после этого пришла боль – тупая, разлитая по всему телу, особенно в висках и груди. Он открыл глаза. Над ним нависал низкий потолок из тёмных, закопчённых балок. Между досками торчали деревянные клинья, кое‑где виднелись пятна смолы. Свет проникал скупо – через узкое решётчатое отверстие, откуда вместе с лучом солнца падала пыль и долетали редкие брызги воды. Корабль скрипел, стонал, будто живой, и этот скрип отдавался в позвоночнике. Олег попытался пошевелиться – и застонал. Он лежал на грубо сколоченной деревянной койке, поверх которой был брошен тонкий, воняющий плесенью матрас. Рядом – бочка, ящик с обрывками верёвок и чья‑то грязная куртка.

– Чёрт… – прохрипел он по‑русски, как же болит всё тело.—Голос прозвучал странно – словно не его.

Он приподнялся на локтях и сразу же понял: это не больница и не яхта на какой он плыл. Воздух был слишком плотным, тяжёлым. Здесь не было пластика, электричества, привычных предметов быта. Дверь скрипнула. В проёме появился человек, худой, жилистый, с обветренным лицом цвета старой кожи. На нём была короткая куртка из грубо выделанной шкуры, заляпанная чем‑то тёмным, штаны до колен и чулки, которые когда‑то, возможно, были белыми. Волосы – спутанные, перехваченные ленточкой. От него пахло потом и морем.

– He's awake. (Он очнулся.)– Голос был хриплым, с явным английским акцентом.

За его спиной возник второй человек– пониже ростом, со сломанным носом и редкой бородой.

– About damn time. Thought he was dead. (Наконец‑то. Я уж думал, он сдох.)

Олег резко сел.

– Простите… где я?

Оба переглянулись.

– What the hell is he saying? (Что, чёрт возьми, он несёт?)

– Not Spanish. Not French either. (Не по‑испански. И не по‑французски.)

Олег сглотнул.

– I… I speak English. (Я… я говорю по‑английски.)Мужчины замерли.

– Then speak it, you drowned rat. (Так и говори, утопленник.)

– Where am I? What ship is this? (Где я? Что это за корабль?)

Первый усмехнулся, показав жёлтые зубы.

– You’re aboard the brig Sea Wraith. And if you’re asking where you are, then you’re alive by sheer luck.” Our captain rarely picks up drowned people..(Ты на борту брига “Морской Призрак”. А если спрашиваешь, где ты, значит жив только по чистой удаче. Наш капитан, редко подбирает утопленников).

Название судна ударило его по ушам, но ничего не прояснило.

– I urgently need to get to shore. I live in St. George's. I accidentally fell off a yacht yesterday and spent the whole night at sea. If you can get me there, my parents will be very grateful. ( Мне срочно нужно добраться до берега. Я живу в Сент-Джорджесе. Вчера я случайно упал с яхты и провел всю ночь в море. Если вы сможете меня туда доставить, мои родители будут вам очень благодарны)

Смех был коротким и злым.

– He’s cracked in the head. (У него крыша поехала.)

– Get him dressed. The captain wants to see him. (Одень его. Капитан хочет на него взглянуть.) Ему бросили одежду. Тяжёлую. Грубую. Это была холщовая рубаха, серо‑бурого цвета, вся в заплатах, штаны из плотной ткани с грубой шнуровкой и короткая жилетка без рукавов. Ни белья, ни носков – только обмотки для ног. Всё пахло чужим телом и долгой сыростью.

– Your fancy rags are gone. (Твоих нарядных тряпок больше нет.)

Олег хотел спросить – куда делись его джинсы, куртка, … но понял: спрашивать бессмысленно. Его вывели наверх.

На палубе было светло и ветренно. Перед ним раскинулся настоящий парусный корабль XVII века – узкий, вытянутый, с высоким бортом и тёмным, пропитанным смолой деревом. Мачты возвышались, как голые стволы, увитые канатами. Паруса – тяжёлые, кремовые, местами залатанные – хлопали и натягивались под напором ветра. Матросы двигались быстро и слаженно. Кто‑то тянул снасти, кто‑то драил палубу песком, кто‑то ругался на смеси языков. Худые, жилистые, с обветренными лицами. Многие – с повязками на глазах, с перевязанными руками, с шрамами. Одежда – разная, но одинаково грубая: короткие куртки, жилеты, рубахи, штаны до колен, чулки. Обувь – простая, кожаная, у некоторых – босые ноги. Кто-то говорил на английском.

Кто-то – на испанском. Где-то рядом прозвучала грубая французская речь.

Олег замер.

– Нет… – пробормотал он, этого просто не может быть…Это декорации к фильму, здесь наверняка идут съёмки исторического фильма. Он начал оглядываться, почти панически, выискивая камеры, микрофоны, людей с планшетами. Но видел только море, паруса и людей, занятых делом.

– Move your ass!( Пошевеливай своей задницей!) – рявкнули рядом. Мужчина с кожаным свистком на шее – боцман – ткнул в него пальцем.

– The captain wants to see you. Now! (Капитан хочет посмотреть на тебя. Сейчас же.) Олег сглотнул и пошёл.

На корме, чуть выше палубы, стоял человек—высокий, сухопарый, с прямой спиной. На нём был длинный тёмный камзол, выцветший, но аккуратный, под ним – жилет, белая рубаха с кружевными манжетами, заправленными в рукава. Широкий кожаный пояс, за ним заткнут кремниевый пистолет и пристёгнута большая широкая сабля. На голове – потёртая треуголка. Лицо – жёсткое, не молодое, с щетиной и шрамом у виска. Глаза – холодные, внимательные.

Он смотрел в подзорную трубу.

– Sir, – сказал боцман, – This man was floating like a dead log. ( Сэр, вот тот человек какой плавал словно мёртвое бревно).

Тот медленно опустил трубу.

– So. This is the man the sea spat back. (Значит, это тот, кого море выплюнуло обратно.)Он внимательно посмотрел на Олега, словно взвешивая его цену.

– You speak English?( Говоришь по английски ?)– спросил он.

– Yes, – ответил Олег. – I do.

– Good. Then we won’t waste time.( Отлично, тогда мы не будем тратить время зря). Он шагнул ближе.

– Name. (Имя.)

– Oleg. Oleg Yefimov.

– You have a strange accent. Stranger name. (Странный у тебя акцент. Ещё более странное имя.)

–Captain, I ask you to take me to the city of St. George's, my parents will thank you generously. ( Капитан, отвезите меня в город Сент-Джорджес, мои родители щедро отблагодарят вас).

Капитан наотмашь ударил его рукой по лицу отчего у Олега сразу потемнело в глазах.

– Shut up, I'll decide what to do with you next. But first, I'll interrogate you. ( Закрой рот, я сам решу, что делать с тобой дальше. А пока допрошу тебя).

Море шумело. Паруса тянулись к ветру.

И только теперь, впервые, до Олега начало доходить: это не фильм и даже не сон, это похоже всё взаправду.

Глава 5. Юнга.

Первой реакцией Олега был смех.

Нервный, сиплый, больше похожий на кашель, но всё-таки смех. Он стоял посреди палубы, шатаясь от слабости, чувствуя, как под ногами упруго ходит дерево, и вдруг ясно понял: его разыгрывают. Грубо, масштабно, с размахом – но всё же разыгрывают.

– Ну… – он хрипло выдохнул всё так же на английском языке и хлопнул в ладоши подняв оба больших пальца вверх, криво улыбнулся, изображая восторг. Потом ещё раз.

– Браво. Честно, почти поверил. Декорации – огонь. Костюмы – вообще без вопросов. Особенно вот этот… – он кивнул на матроса с повязкой на глазу. – Грим – топ. Где камера? – он начал вертеть головой, заглядывая под реи, за бочки, в снасти. – Ребят, ну серьёзно, хватит уже. Я всё понял. Можно заканчивать спектакль? Мне домой надо, в отель, меня родители ищут.

Матросы смотрели на него так, как смотрят на человека, внезапно заговорившего с мачтой. Без интереса. Без смеха. Кто-то продолжал тянуть канат, кто-то драил палубу, будто Олега здесь вообще не существовало.

– Скрытая камера, да? – не унимался он, делая несколько шагов, размахивая руками. – Сейчас кто-нибудь выйдет и скажет: “Поздравляем, вы в шоу”!?

Он даже поклонился, театрально, с иронией. На корме капитан всё это время молчал. Стоял, слегка прищурив один глаз, поглаживая большим пальцем эфес сабли у пояса. Взгляд его был холоден и неподвижен – взгляд человека, решающего, ломать, резать или ещё подождать какое-то время.

Боцман не стал ждать.

Он шагнул вперёд, схватил Олега за ворот рубахи – резко, больно – и одним рывком потащил его к корме. Олег не успел даже вскрикнуть: ноги подломились, и его швырнули на колени прямо к ногам капитана.

– Хватит болтать, грязная свинья, – прорычал боцман, – слушай, что тебе будет говорить капитан.

Олег поднял голову. Улыбка ещё держалась на губах – упрямая, защитная.

– Ребят, ну вы перегибаете, – выдохнул он. – Понял, понял. Метод актёрского погружения, всё такое. Только давайте без рукоприкладства, ладно?

Капитан медленно наклонился к нему.

– Кто ты? – спросил он спокойно.

– Олег. Я уже говорил.

– Откуда ты?

– Из… – он запнулся, но тут же ухмыльнулся. – Ну вы же и так знаете сценарий. Капитан выпрямился.

– Как ты оказался в море?

– Упал с яхты. Случайно. Всё как в методичке, – Олег даже развёл руками.

На мгновение показалось, что капитан улыбнулся. Но нет – это было что-то другое. Решение.

– Мистер Харпер, – сказал он, не повышая голоса, – дай ему пять плетей. Может, это прояснит его разум.

Из толпы вышел старший помощник.

Он был широкоплечий, ниже капитана, с тяжёлой челюстью и сломанным когда-то носом, сросшимся криво. Волосы – тёмные, с проседью, собранные кожаным шнурком. Лицо – как вырубленное из дерева: ни злобы, ни удовольствия, только привычка. В руке он держал хлыст из сыромятной кожи – короткий, толстый, с расщеплённым концом. Такой не свистел в воздухе – он рвал. Олег успел только вдохнуть. Первый удар пришёлся поперёк спины. Воздух выбило из лёгких, словно его ударили изнутри. Второй – ниже, по рёбрам. Третий – обжёг кожу огнём, и он закричал, уже не играя. Четвёртый и пятый слились в один – боль стала сплошной, горячей, настоящей. Мир не “поплыл”.

Он стал слишком чётким.

Доски под коленями. Запах смолы. Крики чаек. Солёный ветер, обжигающий рассечённую кожу.

– Стоп, – хрипло выдавил он. – Подождите… Сомнение, крошечное, но острое, как заноза, впервые вошло в сознание: так не играют.

Капитан снова заговорил.

– Откуда ты родом?

– Я… – Олег сглотнул, чувствуя, как по спине течёт, что-то тёплое. – Из… из Англии. С побережья.

Хлыст слегка коснулся кожи. Предупреждение.

– С какого именно?

– Из… Бристоля, – выдохнул он наугад первое, что пришло в голову.

Удара не последовало.

Вопросы сыпались дальше. Он отвечал быстро, лихорадочно, на ходу лепя чужую жизнь, чужую биографию. Каждый неверный ответ отзывался болью. Но разум всё ещё цеплялся:

Это не может быть правдой. Это слишком… реально.

– Капитан, – раздался голос боцмана. Тот говорил тише, почтительно. – Юнга умер. Так и не пришёл в себя. Просим разрешения предать тело морю.

Олег повернул голову.

Из люка трюма вытащили тело – худое, почти детское, со впалыми щеками, вымазанное в саже и грязи парня на вид лет 16 не больше. Его быстро зашили в парусину, привязали к ногам пушечное ядро – всё молча, деловито. Капитан снял с головы свою треуголку, возвёл глаза к небу сказав по латыни: “Accipe animam eius, Domine. Amen.”( Прими его душу, Господи. Аминь). – После этого кивнул и тело без лишних слов бросили за борт.

Всплеск был коротким. И всё.

Олег смотрел, не моргая.

– Значит у нас как раз освободилось место юнги, – сказал капитан. – Этот сумасшедший займёт его.

Он повернулся к боцману.

– Накорми его. Покажи, что должен делать. Если выживет – останется.

Боцман схватил Олега за шею и потащил вниз. В трюме его усадили на ящик и сунули миску. В ней была солонина – жёсткая, пересоленная, серая. Кусок сухаря, твёрдый, как камень. Кружка мутной воды с привкусом плесени.

– Ешь, – сказал боцман. – Работа начнётся сразу.

У многих из наших современников перед глазами есть устоявшаяся картинка благодаря всяким романтическим фильмам про морские приключения, где Юнга– это такой розовощёкий мальчуган, одетый в чистенькую, парадную форму моряка, какой весело выполняет все поручения на корабле. На самом деле жизнь юнги на корабле в то время была далека от романтики. Романтический образ юнги – выдумка поздних времён. Её не существовало ни в одном настоящем плавании. В действительности юнга на корабле XVII века был самым бесправным существом на борту. Чаще всего это был мальчишка от двенадцати до шестнадцати лет – сирота, беглец, проданный родителями или просто украденный в порту. Его не спрашивали, хочет ли он в море. Его туда забрасывали. Юнга не был учеником – его не учили, его использовали. Он вставал раньше всех и ложился последним. Спал где придётся: на досках, возле бочек, в углу кубрика, среди вони, крыс и сырости. Тёплой одежды у него не было, сухой – почти никогда. Зимой он мёрз, летом задыхался от духоты и смрада. Вся работа, от которой взрослые отворачивались, доставалась ему.

Он драил палубу, чистил нужники, выгребая нечистоты голыми руками. Он ползал под палубой в темноте, среди плесени, гнили и насекомых, на ощупь находя течи, вбивая деревянные клинья в разошедшиеся доски и затыкая щели смоляной паклей. Он лазал на реи – без страховки, без опыта, по скользким канатам, на ветру, где один неверный шаг означал смерть.Таскал бочки с водой и ромом, мешки с сухарями, ядра, ящики с порохом. Подавал еду в камбузе, мыл посуду, чистил оружие, натирал медь и железо до блеска. Убирал за матросами – рвоту, кровь, грязь. Часто – за больными и умирающими. За любую заминку его били. За ошибку – били сильнее. За усталость – били молча. Побои не считались жестокостью – это было воспитание. Удар рукой, сапогом, концом верёвки или плетью был обычным способом объяснить приказ. Юнгу могли ударить просто за то, что он оказался под ногами, за взгляд не туда, за слишком медленный бег, за слёзы.

Плакать было запрещено негласно. Но плакали почти все. По ночам, уткнувшись лицом в доски, чтобы не слышали. Многие скулили во сне. Некоторые сходили с ума. Некоторые пытались прыгнуть за борт – их останавливали редко. Ели юнги хуже всех. Остатки, заплесневелые сухари, солонину, от которой ломило зубы, воду пахнущую гнилью. Болели они чаще всех – от истощения, холода, инфекций. Лечить их не спешили: юнгу проще заменить, чем лечить. До взрослого матроса доживали немногие. Но если доживал – становился настоящим моряком закалённым испытаниями. Про таких говорили “Ему теперь сам морской чёрт не брат". Это и была настоящая школа жизни.

Без песен. Без героизма. Без выбора.

Теперь это предстояло испытать на себе Олегу – человеку из 21 века.

Его первый день прошёл в тумане боли и усталости. Спина горела. Руки дрожали. Мир сжался до команд, ударов, скрипа дерева и бесконечного моря. И где-то глубоко, под страхом и болью, впервые появилась мысль, от которой стало по-настоящему страшно: а вдруг это не кино и не шоу?

Олег не успел доесть и половины, когда над ухом рявкнул голос боцмана.

– Встал!

Он пнул ящик ногой, миска с глухим стуком упала на палубу, солонина вывалилась в грязь. Олег машинально потянулся за ней – получил хлёсткий удар по руке.

– Я сказал – встал.

Его подняли рывком. Голова закружилась, в глазах потемнело, но падать было нельзя – он это уже понял кожей. Упадёшь – поднимут больнее.

– Слушай внимательно, юнга, – сказал боцман, наклоняясь почти вплотную. – Я повторять не люблю. Бегаешь – быстро. Молчишь – всегда. Смотришь – только туда, куда велят. Понял?

Олег кивнул.

– Громче.

– Понял, – выдавил он.

– Уже лучше.

Первым делом его отправили мыть палубу.

Ему сунули ведро, наполовину наполненное морской водой, и пучок жёстких, почти колючих волокон – щётку, больше похожую на метлу.

– На колени. Песок возьми.

Он не сразу понял.

– Песок, тупица! – матрос ткнул пальцем в деревянный ящик у борта.

Песок был крупный, с примесью ракушек. Его рассыпали по палубе, и Олег, встав на колени, начал тереть доски. Песок резал кожу, щётка выскальзывала из рук, спина горела от каждого движения. Ведро быстро пустело, воду приходилось зачерпывать им на длинной верёвке прямо из моря.

– Быстрее!

– Не размазывай!

– Ты что, спишь?!

Каждый окрик бил по нервам. Он пытался отвечать, оправдываться, но быстро понял: любое слово – лишнее.

Потом была работа со снастями.

– Канат подай!

– Нет, этот! Слепой?!

– Обмотай! Да не так, чёрт тебя дери!

Канаты были толстыми, жёсткими, пропитанными смолой. Ладони сразу пошли волдырями. Смола въедалась в кожу, липла, пахла горько. Олег не знал узлов, путался, делал медленно – за это его били не злобно, а буднично: ладонью, кулаком, концом верёвки.

В какой-то момент его отправили в трюм.

Там было душно, темно и пахло гнилью. Он таскал мешки с сухарями, бочки с водой, ящики с ядрами – тяжёлые, холодные, оставляющие синяки на ногах. Каждый шаг отзывался болью в спине, где рубаха уже прилипла к ранам.

– Не урони!

– Осторожно, идиот!

Он уронил. Бочка глухо ударилась о настил. В темноте кто-то выругался. Удар пришёлся в бок – Олег согнулся, едва удержав крик.

Наверху снова был свет – и ветер, и крики чаек, и скрип мачт. Его заставили бегать по поручениям: принести воду, отнести нож, позвать того, другого, третьего. Он путался в именах, не понимал половины слов, но бежал, бежал, бежал.

К вечеру ноги стали чужими. Сначала это было дыхание – слишком частое, рваное. Потом руки начали трястись так, что он едва удерживал ведро. В какой-то момент он просто опустился на корточки возле мачты, прижавшись лбом к коленям, и заскулил – тихо, глухо, как зверь, загнанный в угол.

– Вставай… – прошептал он сам себе. – Вставай же… Он плакал, не скрываясь. Слёзы стекали по грязному лицу, смешивались с потом и солью. Он не всхлипывал красиво – он просто разваливался. Шептал что-то бессвязное, звал мать, потом сам испугался этого имени и зажал рот рукой.

– Я не могу… я не могу… – повторял он, раскачиваясь. Матросы проходили мимо. Кто-то хмыкнул. Кто-то сплюнул. Один пнул его носком сапога.

– Поднимайся, юнга.

Он попытался. Колени не слушались. Его подняли рывком, поставили, сунули в руки ведро.

– Работай.

Он пошёл. Спотыкаясь. Плача. Слёзы текли сами, не спрашивая разрешения. Он ненавидел себя за это, но остановить не мог. В очередной раз споткнувшись от непривычной качки под ногами упал – не сильно, но достаточно, чтобы растянуться на палубе. Несколько секунд он просто лежал, глядя в небо, где солнце клонилось к закату, окрашивая паруса в грязно-золотой цвет.

– Вставай, – сказал кто-то рядом спокойно. Он попытался. Не вышло.

Его подняли за шиворот.

– Запомни, юнга, – произнёс матрос с кривым шрамом на щеке. – Здесь никто не устаёт. Здесь либо работаешь, либо умираешь.

В это самое время на корме капитан за всем этим наблюдал.

Он стоял, опираясь на фальшборт, и смотрел так, будто ничего не происходит. Будто юнги вообще не существует. Но взгляд его отмечал всё: дрожь рук, как тот втягивает голову в плечи от каждого окрика, как судорожно оглядывается, словно ищет выход, которого нет.

Старший помощник подошёл ближе.

– Плох, – сказал он негромко. – Он уже практически сломался.

– Ага, – ответил капитан, не оборачиваясь.

– Обычно такие долго не живут.

Капитан помолчал.

– Обычно, – согласился он. – Но иногда живут дольше, чем должны. Из упрямства. Или от страха.

Он увидел, как Олег снова оступился, как его вырвало прямо на палубу, как он вытер рот рукавом и, всхлипывая, снова поднял ведро.

– Он изнежен, – продолжил помощник. – Какой-то домашний, хорошо откормленный, тело белое, как у молодой девки в порту, может стать любимцем того кто долго в море…

– Ну значит так тому и быть, – ответил капитан. – Если выживет может…когда-то…значит станет одним из нас.

Помощник усмехнулся, а капитан отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Под вечер ему позволили поесть ещё раз.

Тот же сухарь. Та же солонина. Та же вода. Он ел медленно, жадно, не чувствуя вкуса – только чтобы заглушить пустоту внутри.

Ночевать его отправили в кубрик – низкое помещение, где в гамаках и на нарах спали матросы. Воздух был тяжёлый, тёплый, пропитанный потом и табаком. Кто-то храпел. Кто-то кашлял. Кто-то тихо ругался во сне. Олегу показали угол.

– Твоё место. Не мешайся.

Он лёг на жёсткие доски, подложив под голову свёрнутую куртку. Спина пульсировала. Руки дрожали. Тело болело целиком, будто его разобрали и собрали неправильно. Где-то наверху скрипел корабль. Волны били в борт. И в темноте, впервые за весь день, к нему пришла чёткая, ясная мысль, без сарказма и самообмана: если это кино – оно зашло слишком далеко. А если нет… – тогда он даже не знал, что и думать.

Он закрыл глаза.

И уснул мгновенно, как падают в обморок.

Море за бортом глухо шумело, скрипели снасти

и только корабельные крысы шныряли ища съестные остатки.

Так закончился его первый день в должности юнги.

Глава 6. Солёный экзамен

Утром Олега разбудили пинками.

Не сразу – сначала один, будто проверяя, жив ли. Потом второй, уже злее. Сапог врезался в бок, и Олег с хрипом выдохнул, инстинктивно свернувшись, словно хотел защитить то, что защитить уже было невозможно.

– Вставай, падаль, – прорычал боцман.

Голос доносился как из воды – глухо, с эхом. Олег попытался открыть глаза, но веки будто были склеены. Всё тело ныло так, словно его вчера били мешком с песком: тупо, равномерно, без перерыва. Болело всё – спина, рёбра, плечи, бёдра, даже пальцы ног. Он не мог понять, что именно болит сильнее, потому что болело сразу всё.

– Я сказал – вставай!

Очередной пинок пришёлся в поясницу. Олег застонал и всё-таки разлепил глаза. В кубрике было сумрачно, но уже не совсем темно: где-то наверху рождалось утро. Матросы спали – кто в гамаках, кто прямо на нарах, кто, свесив руку, будто мёртвый, было слышно сонное бормотание, храп и стоны.

– Давай, юнга. День сам себя не отработает.

Он с трудом сел. Голова закружилась, мир поплыл, но он успел ухватиться за край лавки. Подняться оказалось куда сложнее, чем он думал: ноги не слушались, мышцы будто не принадлежали ему.

– Быстрее!

Он встал. Вернее, попытался. Его качнуло, но боцман схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги.

– За мной.

Олег поплёлся следом. Каждый шаг отдавался болью, но он уже знал: если остановится – будет хуже. Они вышли на палубу. Утро было серым, прохладным. Солнце только-только окрашивало край горизонта бледной полосой, море было спокойным, почти масляным. Большая часть команды ещё спала, лишь вахтенные возились у снастей, лениво переговариваясь.

Боцман повёл его к корме, туда, где над водой нависала грубая деревянная конструкция.

– Вот, – сказал он и остановился.

Олег не сразу понял, что именно перед ним. Отхожее место на корабле представляло собой узкий деревянный выступ, вынесенный за борт, с прорезью в досках. Никаких стен – только низкие борта, чтобы не соскользнуть в море. Всё содержимое падало прямо вниз, в воду. Но за долгие недели и месяцы плавания доски были покрыты засохшими и свежими следами, в щелях между ними застревала грязь, а под настилом скапливалась густая, смердящая масса, которую не всегда уносили волны. Запах ударил сразу– тяжёлый, сладковатый, густой – такой, от которого перехватывает дыхание и подкатывает тошнота.

– Вот тебе на сегодня первое задание юнга, ты должен вычистить дерьмо, как следует, сделаешь плохо получишь плетей.– Буднично сказал боцман.

Он сунул Олегу в руки ведро, деревянный скребок и тряпьё, когда-то бывшее парусиной.

– Вперёд.

Олег посмотрел на это, потом на боцмана.

– Я… – голос сорвался. – Я не буду этого делать.

Ответ последовал мгновенно. Тычок в печень был таким точным, что из него вышибло воздух. Он согнулся, задыхаясь, и тут же получил второй – под рёбра. Ноги подкосились, и он упал на колени прямо возле края.

– Будешь, – спокойно сказал боцман.

Хлыст свистнул коротко, лениво. Удар пришёлся по спине – не сильный, но достаточно болезненный, чтобы напомнить о вчерашних ранах.

– Или хочешь ещё?

Олег замотал головой. Его мутило. Глаза слезились не от слёз – от вони. Он наклонился, запах стал невыносимым. Его вывернуло сразу, резко, болезненно. Желудок был пуст, и из него вышла лишь жёлтая горькая жидкость, оставив во рту вкус желчи. Его трясло, но боцман стоял рядом, не двигаясь.

– Работай.

Юнги чистили нужники голыми руками или грубым тряпьём, соскребая всё, что прилипло к доскам, выгребая застрявшие экскременты между балок и скидывая это в море. Вода смывала не всё. Приходилось тереть, ковырять, давить рвотные позывы.

Олег работал, задыхаясь, кашляя, сгибаясь пополам. Его снова и снова выворачивало, но остановиться он не мог.

Постепенно начали подходить матросы.

Один, зевая, устроился прямо рядом, расстегнул штаны, не глядя вниз и начал мочиться едва не облив Олега, потом сплюнул. Второй встал рядом и тоже начал мочиться, но специально пытался попасть в Олега, однако ветер относил струю в сторону и на него попало лишь несколько брызг. Никто не обращал на него внимания, матросы подходили, делали свои дела и уходили по своим делам. Он был частью грязи, частью корабля, чем-то вроде ведра или скребка.