Текст книги "Паруса над Забвением (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

И хотя губернатор взял на себя оплату, он от себя лично добавил ещё немного денег мастеру. Ближе к вечеру, в “Корабельный колокол” постучал лакей в зелёной ливрее губернатора. За ним двое слуг несли тяжёлый дубовый сундук, окованный медными полосами, с замком в виде льва и пальмы – герб Модифорда. Внутри, аккуратно уложенные в бархатные гнёзда и отделённые перегородками, лежали лучшие медицинские инструменты, какие только можно было найти на Ямайке.

Судовой врач Джо, открыл сундук при свете свечи и присвистнул тихо.

Инструменты блестели холодным металлом: кривые ампутационные ножи с рукоятками из эбенового дерева, заточенные так, что лезвие отражало пламя как зеркало; большая ампутационная пила с широким полотном и костяной ручкой, зубья которой были мелкими и острыми, как у акулы; трепан – ручной бур с цилиндрическим зубчатым венцом для сверления черепа, похожий на плотницкий коловорот, но миниатюрный и из полированной стали; ланцеты в кожаном футляре – тонкие, как иглы, с перламутровыми ручками; щипцы для извлечения пуль и осколков, с зазубренными губками; несколько серебряных шприцев для промывания ран.

Лекарства занимали отдельные отсеки: стеклянные флаконы с притертыми пробками, заполненные густыми сиропами цвета янтаря (от кашля и лихорадки), керамические баночки с мазями на основе свинцовых белил и ртутных солей (чёрные, серые, зеленоватые), пакетики с сушёными травами – корень ипекакуаны, кора хинного дерева, порошок опия в маленьких свинцовых коробочках, пузырьки с эфирными маслами и уксусом сквилл (для отхаркивания). Всё аккуратно подписано на латыне, некоторые флаконы ещё хранили запах аптеки – терпкий, горьковатый, с примесью спирта и трав.

– Это лучшее, что есть в Порт-Ройале, капитан, – сказал Джо, проводя пальцем по лезвию пилы. – Губернатор не поскупился. С такими инструментами мы хотя бы сможем попытаться спасти руку или ногу, а не просто отрезать и молиться.

Олег кивнул, закрывая сундук. Крышка захлопнулась с тяжёлым стуком. Он знал: в этом веке “спасти” часто значило просто отсрочить гангрену или заражение. Но лучше это, чем ничего.

Сундук отнесли на “Тень Кракена” той же ночью. Он стоял теперь в лазарете – маленькой каморке под палубой, рядом с кубриком, – готовый к первому бою. Последний вечер перед отплытием он провёл с Элизабет в саду. Они почти не говорили. Просто сидели на той самой скамейке, держась за руки. Она плакала тихо, он гладил её по волосам.

– Я вернусь, – повторял он снова и снова. – Клянусь.

Она кивала, но в глазах стояла тоска.

Когда он уходил, она сунула ему в ладонь маленький медальон – внутри локон её волос и крошечная гравюра русалки.

– Это чтобы ты помнил, – прошептала она. – И чтобы вернулся живым.

Олег поцеловал её в последний раз – долго, жадно, словно пытался забрать с собой весь её запах, всю её теплоту. Элизабет осталась стоять у фонтана, когда он ушёл к воротам. Маленькая фигурка в серебряном свете. Она не плакала вслух – просто смотрела ему вслед. А он шёл и чувствовал, как каждый шаг отдаётся в груди к причалу, где его уже ждал “Тень Кракена” – чёрный, заново покрашенный, с фигурой самого Кракена на носу, готовым утащить в бездну любого, кто встанет на их пути. Зашёл по трапу на судно. Дерево под ногами скрипнуло свежо, по-новому – не той прогнившей старостью, что была раньше, а чистым, смолистым запахом только что уложенных досок. Полная луна висела над гаванью огромным серебряным диском, отражаясь в чёрной воде тысячами дрожащих осколков. Вечер был тихим, только где-то вдалеке в порту орали пьяные голоса да позвякивали цепи.

На палубе канонир Бартоло и Хэмфри, со свечным фонарём в руке, в последний раз обходили трюмы – проверяли, всё ли на месте: бочки с порохом, ящики с ядрами, мотки запасного такелажа, парусное полотно в рулонах. Бартоло присел на лафет одной из пушек, начал пересчитывать свинцовые пули для мушкетов и перебирая любовно гранаты – маленькие чугунные шары с фитилями, набитые порохом и обрезками железа.

Олег прошёл вдоль правого борта, касаясь рукой фальшборта. В голове крутились кадры из старых фильмов, где герои прятались за деревянными баррикадами под градом мушкетных пуль. И его собственный опыт последних месяцев: картечь, визжащая над палубой, щепки, летящие в лицо, крики раненых. Он понял давно – без защиты люди будут погибать и получать увечья слишком быстро. Абордаж выигрывает не тот, у кого больше пушек, а тот, у кого будет больше живых стрелков на палубе. Поэтому ещё накануне ремонта он сказал плотнику:

– Смит! – Сделай вот что. Подними фальшборт в нескольких местах – на полтора-два фута выше обычного. Не по всему борту, а вот здесь, у грот-мачты, у бизани и на носу, где мы обычно стоим во время подхода. Обей эти повышенные участки листовым железом – тонким, но крепким. Не сплошным листом, а полосами, чтобы вес не убил скорость. А в середине каждого такого “щитка” прорежь бойницы – узкие, вертикальные щели, шириной в ладонь, высотой в две. Чтобы через них мушкет можно было высунуть, прицелиться и стрелять, почти не высовываясь. Снаружи сделай – деревянные ставни на петлях, чтобы закрывать в штиль или когда не дерёмся.

Смит кивнул, прикидывая, что-то в уме. В те времена такое делали нечасто, но и не впервые: на некоторых каперских судах и фрегатах буканьеры поднимали “закрытые кварталы” – временные баррикады из толстых досок, иногда обитые кожей или железными полосами от старых котлов и бочек. Металл брали тонкий – не броню, поэтому он мог быть защитой только от пуль и картечи на близкой дистанции. Бойницы вырезали узкие, как в средневековых замках, чтобы мушкетёр мог целиться, но сам оставался под защитой. Дерево – дуб или сосна в несколько слоёв, проконопаченное паклей и просмолённое, чтобы не трескалось от выстрелов. Конечно добавлялся вес, корабль становился чуть тяжелее и медленнее в поворотах. Боцман Хэмфри, услышав объяснение, только хмыкнул одобрительно:

– Манёвренность упадёт, капитан, это точно. Но если нас зажмут в абордаже – лучше потерять пол узла скорости, чем половину команды за минуту. Я видал, как испанцы на галеонах делали похожие “щиты” из свёрнутых гамаков и досок. Твоё – солиднее.

Олег прошёл дальше. Команда уже была на борту – новая и старая вперемешку. Все в свежей форме: тёмно-синие куртки, белые рубахи, кожаные пояса. Многие переминались, трогали ткань – непривычно чистую, без дыр и соли. Кубрик внизу преобразился: гамаки новые, широкие, подвязанные повыше, чтобы не качало так сильно; деревянные шкафчики вместо общих сундуков; даже пол подмели и посыпали песком. Старые моряки, привыкшие к вони, крысам и сырости, стояли в дверях, как в музее.

– Это что ж за хоромы? – проворчал один, седой, с серьгой в ухе.

Боцман рыкнул:

– Отныне здесь будет так. Никакой грязи, никакой вони. Крыс вытравим, полы скребите каждый день. Кто не хочет жить по-человечески – валит на берег. Капитан платит не за то, чтобы вы тут как свиньи валялись.

Олег прошёл весь корабль от кормы до носа – медленно, вдыхая запах. Свежая смола, новое дерево, лёгкий солёный ветер с моря. Луна светила так ярко, что тени от мачт ложились чёрными полосами на палубу. Он остановился у вант, опёрся на них локтями и посмотрел в сторону города. Резиденция губернатора стояла на холме – крошечный жёлтый огонёк горел в одном из окон верхнего этажа. Может, Бетти сейчас стоит там, прижавшись лбом к холодному переплёту, и смотрит вниз, на гавань. Медальон под рубашкой казался тяжёлым, тёплым от его собственной кожи – или от её? Олег коснулся его пальцами.

– Ты самая лучшая девушка на свете, Бетти…—Ветер подхватил его слова и унёс их к холму, к тому окну.

Где-то за спиной Хэмфри кашлянул:

– Всё в порядке, капитан. На рассвете можем отплывать.

Олег кивнул, не оборачиваясь.

– Тогда поднимай людей на рассвете. Курс – на мыс Тибурон. “Санта-Исабель” ждёт, —это наш главный приз.

Он ещё раз взглянул на огонёк в окне. Потом отвернулся к морю.

Луна отражалась в воде – серебряная дорожка прямо к горизонту.

“Тень Кракена” покачивался тихо, готовый к путешествию, как и он сам.

Глава 22. Капитан “Кракена”.

Рассвет над Карибским морем всегда приходит внезапно, словно кто-то резко распахнул тяжёлую занавесь. Когда первые золотистые лучи только-только позолотили восточный горизонт, Олег уже стоял на палубе шхуны, босой, в расстёгнутой белой рубахе, чувствуя, как ночная сырость ещё цепляется за кожу. Спал он плохо – всего часа три, прерывисто, ворочаясь в узкой койке капитанской каюты. Напряжение предстоящей миссии давило, как тяжёлый якорь: “Санта-Исабель” с её серебром, почтой и двадцатью четырьмя пушками маячила в мыслях, как далёкий маяк в шторм. Он то и дело просыпался, прислушиваясь к скрипу дерева и плеску воды о борт, убеждаясь, что корабль на месте, а не унёсся во сне куда-то в открытое море. Заспанные матросы уже вываливались из кубрика, зевая, почёсываясь, плескаясь забортной водой из вёдер. Кто-то кашлял, кто-то матерился– была слышна английская, испанская и французская речь – разноязыкая команда была обычным явлением на пиратских шхунах. Боцман Хэмфри рявкнул коротко:

– Шевелись, ленивые собаки! Паруса ставить, якорь выбирать! Курс на мыс Тибурон, а не на баб в Порт-Ройале!

Цепь загремела, якорь пополз вверх, оставляя за собой мутные струи. Свежий попутный ветер тут же надул распущенные паруса – грот, фок, бизань расправились с громким хлопком, как будто корабль выдохнул с облегчением. “Тень Кракена” накренилась, заскользила по волнам легко, почти не зарываясь носом – новая обшивка, свежий такелаж, вылизанная верфь Смита делали своё дело. Шхуна летела, оставляя за кормой белый пенный след. Когда вышли на устойчивый курс, Олег кивнул Хэмфри:

– Завтракать. Пусть Жан раздаёт.

Очередь к камбузу потянулась быстро. Жан, мулат с золотой серьгой и шрамом через щёку, ловко орудовал черпаком. Первым делом после выхода в море всегда шло то, что не требовало долгой готовки: размоченные в воде корабельные сухари (они же галеты), кусок солёной свинины, вымоченной за ночь, чтобы хоть немного ушла соль, и густая похлёбка из гороха с перцем и луком – бургу, как её звали старые моряки. Кое-кто получил ещё по ломтю вяленой черепахи, которую Жан припас для “первых дней”, пока мясо не зацвело зеленью. Запивали ромом, сильно разбавленным водой – получался грог, чтобы не пьянеть с утра, но и не сохнуть от жажды. Матросы расселись прямо на палубе, кто на бочках, кто на свёрнутых канатах, держа оловянные ложки и деревянные миски – Олег настоял, чтобы у каждого была своя посуда, никаких общих котелков, где ложку одного облизывает другой. Запах солонины, гороха и рома смешался с солью моря и смолой. Олег взял свою миску с ложкой, уселся на перевёрнутую бочку между Диего, старым канониром Бартоло и несколькими ямайскими неграми из новой команды. Ел то же самое, что и они: медленно жевал жёсткий сухарь, макая его в похлёбку, откусывал солонину, морщась от соли.

– Капитан с нами жрёт бургу, как простой матрос, – хмыкнул Бартоло, показывая щербатую улыбку. – Не боишься, что мы тебя разучимся уважать?

– Уважение от миски не зависит, – ответил Олег спокойно. – А от того, вернёмся ли мы все живыми с серебром – зависит.

Раздались одобрительные возгласы, кто-то хлопнул в ладоши, кто-то поднял кружку с грогом:

– За капитана Блэквуда!

После завтрака работа закружилась по-новому. День на шхуне – это вечное движение. Матросы разделились по вахтам: одни скребли палубу голиками, смывая соль и грязь, другие проверяли такелаж – перебирали ванты, смазывая смолой потёртости, чинили мелкие прорехи в парусах грубыми стежками. На марсе висели двое дозорных, сменяясь каждые два часа, вглядываясь в горизонт. На корме кок Жан чистил котлы, а юнга под его присмотром драил медные кастрюли песком. Кто-то плёл новые сетки для абордажа, кто-то точил сабли и ножи – звук оселка по стали звенел над палубой, как далёкий колокол.

Олег поднялся на капитанский мостик – узкую площадку у бизань-мачты. В руках – латунная зрительная труба, доставшаяся от Хока: потёртая, но линзы чистые. Он вглядывался в горизонт, где солнце уже поднялось высоко и било бликами по воде так, что глаза слезились. Олег достал из кармана свои новые солнцезащитные очки, надел их – мир вокруг слегка потемнел, зато резь в глазах ушла мгновенно. Матросы замерли. Кто-то присвистнул, кто-то перекрестился.

– Колдун, что ли? – пробормотал молодой парень с татуировкой акулы на предплечье.

– Глаза бережёт, дурак, – отрезал Хэмфри. – Солнце здесь жжёт похлеще, чем калёное железо. Без таких штук через неделю слепнешь, как крот, а ему надо постоянно горизонт искать в море, так что эти штуки очень даже нужные.

Во второй половине дня, когда солнце уже клонилось к западу и жара немного спала, Олег позвал в каюту Диего и Хэмфри. Каюта была тесной, но уютной: новая койка, стол, привинченный к палубе, полка с картами, секстант в кожаном футляре – блестящий, новенький, купленный у того же итальянца.

– Садитесь, – кивнул Олег. – Давайте посмотрим на карту. Я признаюсь честно в этих значках разбираюсь плохо ещё, поэтому вся надежда на вас.

Хэмфри развернул потрёпанную карту – голландскую, с навигационными пометками. Мыс Тибурон торчал на юго-западном углу Эспаньолы – длинный, скалистый выступ, похожий на акулий плавник (отсюда и название – “Тибурон” по-испански “акула”). От Порт-Ройала до него было примерно 350–400 морских миль через Ямайский пролив и дальше вдоль южного берега. Добраться можно за 4–6 дней при хорошем ветре, но сложности были серьёзные: сильные течения в проливе, рифы, местами вода мельчала внезапно, да и испанские патрули иногда шныряли – хоть и редко, но случалось.

– Вот здесь, у мыса, – ткнул Хэмфри пальцем, – “Санта-Исабель” должна проходить ближе к вечеру, если вышла из Картахены по графику. Галеон тяжёлый, неповоротливый. Лучше всего перехватить его вот тут, в узости между мысом и мелкими островками к югу. Ветер обычно с востока, мы подойдём с подветра, быстро. Главное – не дать ему уйти под берег, там у него пушки будут бить по нам сверху.

Диего наклонился, прищурился:

– Капитан, если подойти слишком рано – увидят нас, если поздно – он уйдёт в ночь. Я бы встал в дрейф милях в десяти к востоку от мыса накануне. Ночью подойти ближе, без огней, а утром – на абордаж, пока они сонные после вахты.

Олег взял секстант – тяжёлый, латунный, с зеркалами и микрометром. Он знал в теории, что эта штука для измерения угла между небесным светилом и горизонтом, чтобы вычислить широту.

– А это как? – спросил он, вертя прибор.

Хэмфри усмехнулся:

– Смотри. Держишь секстант вертикально. Вон то зеркало – подвижное, на индекс-арме. Двигаешь его, пока солнце не отразится в маленьком зеркале и не совместится с горизонтом в телескопе. Потом читаешь угол по шкале – это высота солнца над горизонтом. Добавляешь поправки на время, на рефракцию, и по таблицам находишь широту. Долготу сложнее – нужен хронометр или лунные расстояния, но у нас пока по счислению идём.

Диего добавил с лёгкой насмешкой:

– Главное – не урони его за борт, капитан. Здесь в море он стоит дороже, чем половина нашей добычи будет, а без него мы будем наполовину слепы.

Они просидели над картой ещё час, Олег больше слушал, как Диего спорил с Хэмфри о ветрах, о том, как лучше лечь в дрейф, чтобы не выдать себя дымом от камбуза, о сигналах для внезапной атаки.

За иллюминатором плескалось золото заката. “Тень Кракена” неслась дальше, паруса полные, курс – на мыс Тибурон, за серебром, за опасностью и, возможно, за будущее, которое Олег обещал Элизабет.

Следующие три дня пролетели в ровном, но напряжённом ритме морской жизни, шхуна шла под полными парусами, ветер держался устойчивый, норд-остовый, и она делала свои уверенные семь-восемь узлов. Олег почти не сходил с мостика: то стоял с зрительной трубой, то спускался в каюту, где на столе лежал потрёпанный судовой журнал капитана Хока какой он читал,чтобы сильнее вжиться в новую для себя роль капитана. Секстант давался ему с трудом. Каждое утро после вахты Хэмфри поднимался к нему в каюту, брал прибор в мозолистые руки и терпеливо объяснял заново:

– Смотри, капитан. Солнце в полдень – вот твоя главная звезда. Держишь так, чтобы горизонт в нижнем зеркале был ровным. Двигаешь индекс-арму, пока верхнее отражение солнца не ляжет точно на линию. Читаешь градусы. Потом по таблицам альманаха – широта. Не бойся, парень, я сам когда-то три месяца учился, пока не перестал ощущать дрожь в руках.

Олег потел, щурился даже в дымчатых очках, считал, сбивался, снова считал. Хэмфри не ругался – только похмыкивал и повторял. К третьему дню Олег уже сам, без подсказки, снял полуденную высоту солнца и с гордостью показал боцману цифру. Хэмфри кивнул:

– Почти верно. Ошибка в полградуса – это тридцать миль. Для первого раза – неплохо. Ещё пара недель – и будешь прокладывать курс не хуже старого штурмана.

По вечерам, когда солнце падало за горизонт и вахта менялась, Олег садился за стол изучая оставленные записи Хока, какие были сделаны беглым, почти неразборчивым почерком, чернила местами выцвели, местами стояли кляксы и было что-то начёркано. Хок записывал всё, например: “12 мая 1697 – взяли испанский бриг “Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон”, 14 ящиков серебра, 3 бочки вина. Потеряли восьмерых в абордаже”. “18 июня – шторм у Кубы, потеряли бизань-мачту, чинили на ходу”. “Раненый матрос Джек умер от гангрены 3 июля – похоронили по-морскому обычаю в море.” Было записано практически всё – даты, грузы, потери, даже мелкие стычки с командой. Скрупулёзно, как бухгалтер.

Олег решил, что продолжит записи. Открыл чистую страницу, обмакнул гусиное перо и старательно выводя каждую букву английского алфавита написал:

“4 марта 1699 года. Я новый капитан Оле Блэквуд, шхуны “Морской призрак”, ныне переименованной мною в “Тень Кракена”. Вышли из Порт-Ройала курсом на мыс Тибурон. Команда 68 человек. Запасы полные. Цель – галеон “Санта-Исабель”. Первая запись нового капитана. Да хранит нас Кракен”.– Последнюю фразу он ввернул для большей красноречивости, заметив, что бывший капитан Хокинс писал в конце своих записей “Да хранит нас Господь". Закрыв журнал, почувствовал странное тепло в груди – будто принял эстафету от мёртвого Хока. Ещё одним новшеством на борту стало его отношение к новому юнге. Мальчишку звали Бен —двенадцатилетний сирота из Порт-Ройала, худой, как щепка, с огромными глазами и шрамом от ожога на предплечье. Его взяли вместо старого юнги, который сбежал ещё при ремонте. Олег, помня свои первые недели на " “Морском призраке”– когда его били за каждую оплошность, морили голодом и заставляли драить палубу до крови на ладонях, – отдал строгий приказ:

– Бен – не раб и не собака. Бить его только в крайнем случае, и то не сильнее, чем по заднице ладонью. Учить. Если не получается с первого раза – объясняйте, показывайте. Он должен стать матросом, а не трупом за бортом.

Поначалу команда молчала, переглядываясь. Такое было впервые, чтобы капитан самолично заступался за самого бесправного члена экипажа и это далеко не всем пришлось по душе. Уже к вечеру второго дня раздалось ворчание. Старые матросы, которые сами когда-то начинали юнгами и в полной мере получавшие затрещины и пинки от боцманов, не понимали с чего они должны миндальничать с этим сопляком?

– Что за нежности? – бурчал канонир Бартоло за ужином. – Я в юнгах получал по морде каждый день – и ничего, живой.

– Этот новый капитан-сопляк нас всех в баб превратит, – поддакивал ему здоровяк по прозвищу Бык, работавший грузчиком в доках Порт-Ройала. —Братцы, —мы ж не бабы. Я с двенадцати лет на море. Меня старый боцман на “Эразмусе” учил: не выполнил правильно приказ —получил по зубам, и это было правильно. А этот щенок Бен теперь, видите ли, “учиться должен”. Капитан наш, Блэквуд, вчера сам едва секстант не уронил за борт, потому что нихрена не умеет им пользоваться, и мало что смыслит в навигации, а нам приказывает “не бить юнгу”. Что дальше? Будем ему кашку варить и сказки на ночь рассказывать?

Бартоло, канонир, сплюнул на пол и подхватил, повышая голос:

– А я вам говорю – с нашей стороны было ошибкой выбрать его новым капитаном, все пошли на поводу желания дохлого Хока, чтобы мальчишка стал его преемником. Этот сопляк, думает, что если балуется с дочкой губернатора и тот ему очки подарил, так он уже неприкасаемый стал. Мы тут за серебром идём, а не в церковный приют. Если завтра в бою этот малец под ногами будет путаться – кого винить? Капитана? Или нас, что молчали?

К концу третьего дня недовольство вырвалось наружу. После обеда, когда Олег спустился в кубрик проверить соблюдается ли там порядок, то сразу почувствовал напряжение каким встретили его находившиеся здесь матросы: воздух был густой, как перед выстрелом. Бык, Бартоло и Сайлас стояли стеной, остальные ждали выбрав их негласными лидерами своего протеста.

Олег не стал кричать и чего-то требовать. Он вспомнил слово в слово, что ему однажды ночью, за бутылкой мадеры, рассказывал сам Генри Морган в таверне: “Никогда не наказывай всю команду – она тебя потом возненавидит. Найди трёх-четырёх зачинщиков. Накажи их при всех, но не до смерти. И сразу дай тем, кто молчал, что-то хорошее. Тогда остальные сами за тебя перегрызутся.” Он остановился в трёх шагах от них, одна рука небрежно легла на рукоять пистолета за поясом, голос был ровный, почти спокойный:

– В чём дело? Почему кубрик не убирается?

– Послушай…Оле, нам не нравится твоя позиция по поводу юнги Бена…– Начал Бык облокотившись огромным кулаком на столешницу стола в упор глядя на Олега.

– Во первых, согласно морскому этикету ты и все остальные должны звать меня—Капитан Блэквуд и неплохо было бы добавлять ещё в конце “Сэр". А во вторых, с каких пор приказ капитана связанный с его решением по персоналу обсуждается? Мы с вами на рынке? Или вам всем напомнить, что вы подписали контракт и дали присягу мне на верность?

Не прошло и трёх суток, как мы отплыли из порт-Ройяла, а вы уже пытаетесь против меня плести интриги за моей спиной.

– Я ещё раз повторяю свой приказ: Бен будет учиться морскому делу без побоев, потому что живой юнга через год стреляет лучше, чем мёртвый. Он лишняя единица в команде какая сможет стрелять из мушкета при абордаже. Многие из вас начинали юнгами. Я тоже, если вы помните начинал им на этом судне. Всем из вас было плевать, на меня и никого не трогало, как я тихо плакал по ночам, потому что соль разъедала содранную до мяса кожу на руках и ногах. Помните, как вас ломали? Как ломали меня? Считаете, что раз вас гнобили, то и вы можете это делать в отношении других? Я свои приказы трижды повторять не стану, тот кто ослушается их получит пулю в живот, остальных недовольных высажу на ближайшем необитаемом острове, но развалить корабль перед делом не дам. Он сделал шаг вперёд.

– Зачинщики – вы трое. Десять плетей каждому. На палубе при всей команде. Это будет наказание не за ваши слова, – а за то, что сеете гниль перед боем. Кто ещё хочет поспорить – сделайте шаг вперёд. Сейчас.– Он вытащил из-за пояса пистолет и расслабленно держал его опустив дулом вниз, незаметно большим пальцем взведя курок на нём.

Тишина была такая, что слышно было, как капает вода с потолка. Никто не шагнул. Даже те, кто минуту назад кивал Быку, теперь смотрели в пол. Хэмфри с Диего бесшумно появились за его спиной прислушиваясь к разговору и когда Олег замолчал, молча вывели всех троих наверх. Они даже не попытались сопротивляться, сразу как-то поникнув головой. На палубе уже собралась вся команда – шестьдесят восемь человек. Солнце било в глаза, ветер трепал паруса. Боцман Хэмфри достал кошку-девятихвостку – старую, потрёпанную с узлами на концах плеть.

Быка привязали первым к грот-мачте. Рубаху сорвали. Первый удар – свист, хлёст, красная полоса поперёк спины. Бык только зубы сжал. Второй, третий… на пятом он уже рычал сквозь зубы. Кровь тонкими струйками побежала по спине, смешиваясь с потом. Десятый удар – и Бык повис на верёвках, тяжело дыша, но не кричал. Следом Бартоло – тот закусил губу до крови уже на третьем ударе, на седьмом начал материться по-испански. Сайлас держался дольше всех, но на девятом ударе всё-таки сорвался – короткий, хриплый стон.

Команда стояла молча. Никто не улыбался. Никто не радовался. Никто не пытался протестовать или выступить в их защиту. Все просто смотрели, для них это был всего лишь показатель силы и понимания, что за нарушение дисциплины последует наказание. Когда всё закончилось, Олег сам подошёл к каждому из троих и лично дал им по кружке чистого рома – не разбавленного. Подождал, пока выпьют, потом произнёс громко, чтобы слышали все:

– Мы идём за серебром,– кто выполняет приказы – вернётся богатым и живым. Кто сеет гниль – останется за бортом. Это всем ясно?

– Ясно, капитан! – ответили хором матросы. Голоса были уже другие – твёрдые, без злобы. Авторитет Олега, хрупкий, как новый парус, вдруг окреп. Хэмфри с Диего молча пожали ему руку кивнув в знак одобрения.

На пятые сутки плавания начались настоящие трудности. Ямайский пролив встретил их сильным боковым течением – вода несла шхуну на юг быстрее, чем они рассчитывали. Пришлось лавировать: Хэмфри приказал убрать марселя, поставить рифы на гроте, и шхуна шла галсами, теряя скорость, но держа курс. К вечеру показались рифы у южного берега Эспаньолы – белая пена на воде, словно зубы акул. Диего сам встал на баке с лотом – свинцовым грузом на верёвке – и кричал глубины:

– Семь саженей!.. Пять!.. Четыре с половиной! – и рулевой резко перекладывал руль, уходя от мели.

Ночью налетел внезапный шквал – тёмная туча с ливнем и порывами ветра. Паруса хлопали, как выстрелы. Команда работала молча, слаженно: кто-то полез на ванты убирать паруса, кто-то крепил всё, что могло улететь. Олег стоял на мостике в мокрой рубахе, держась за леер, ветер выл в такелаже, заглушая шум дождя, а шхуну ощутимо кренило на бок. Дерево стонало, словно живое. Рубаха липла к телу, но он не чувствовал холода – только адреналин. Медлить было нельзя: лишняя секунда промедления могла стоить мачты, а то и всего корабля, который ветром могло бросить на скалы. Он набрал полную грудь воздуха перекрикивая стихию:

– Рулевой, не зевать! Держи круче к ветру, не давай ложиться шхуне на бок!

И тут же почувствовал, как под ногами дрогнула палуба, когда судно резко изменило курс, взбираясь на гребень волны. – Грот-марсельный! Брать рифы! Живо, иначе останемся без мачты!—

Он увидел тёмный силуэт матроса, застывшего на вантах высоко над палубой.

– Наверху! Прижмись к мачте и вяжись крепче! – Крикнул он, понимая, что на высоте шквал ещё злее. – Кто в трюме? Не забываем откачивать помпой воду, а иначе сгинем.

Шхуна глухо ударилась о воду, окатив ют холодной пеной. Олег замотал головой смахивая капли воды с лица.

– Пушки закрепить! Чтобы не сорвало с лапов! – Скомандовал он в темноту люка, ведущего на нижнюю палубу. – И всем привязаться к леерам! Я не хочу никого вылавливать из воды этой ночью!

Команда отозвалась короткими, отрывистыми: “Есть, капитан-сэр!” и ругательствами, тонущими в шуме ливня. Шквал начал сдавать, но Олег не расслаблялся, пока последний парус не был убран и не зачехлён. Шхуне теперь не был страшен шторм и она могла спокойно маневрировать на волнах. Он перевёл дух спустившись к себе в каюту, чтобы переодеться в сухую одежду. Его немного трясло и лихорадило от переизбытка адреналина в крови, плеснув себе в кружку рома на два пальца, залпом выпил его чувствуя, как тепло разливается по телу и дрожь проходит. Он был чрезвычайно доволен собой, что запомнил многое из того, чему его учили про управление кораблём, какие команды отдавать, чтобы матросы работали, как единый организм. К утру следующего дня ветер утих, а впереди, на горизонте, вырос тёмный, скалистый силуэт – мыс Тибурон, похожий на спину огромной акулы, вонзившейся в море.

– Пришли, – тихо сказал Диего, подходя к Олегу. – Теперь по моему совету: ложимся в дрейф, милях в десяти к востоку. Без огней, без дыма из камбуза. Пусть “Санта-Исабель” сама придёт к нам утром. Мы будем готовы.

Олег кивнул, глядя на тёмный мыс сквозь дымчатые линзы. Сердце стучало ровно. Команда молчала, но в глазах уже горел азарт. “Тень Кракена” медленно развернулась, паруса опустили наполовину, и шхуна легла в дрейф, качаясь на волнах, как хищник в засаде.

Ждать осталось недолго.

Глава 23. “Санта-Исабель".

Ночь над Карибским морем держалась долго, словно не хотела уступать место рассвету. " Тень Кракена” лежала в дрейфе милях в десяти к востоку от мыса Тибурон, паруса убраны до половины, так что шхуна лишь лениво покачивалась на маслянисто-чёрной волне. Вода была тяжёлой, густой, как расплавленный свинец, и отражала редкие звёзды, которые ещё не погасли. Воздух стоял неподвижный, пропитанный солью, йодом и лёгким запахом гниющих водорослей, что принесло течение с юга. Ни единого огонька – ни на шхуне, ни на горизонте. Только слабый плеск воды о борт да редкий скрип дерева, когда шхуна переваливалась с борта на борт.

Матросы не спали. Все шестьдесят восемь человек сидели или лежали на палубе, кто где: на бочках, на свёрнутых канатах, прямо на тёплом дереве. Никто не разговаривал громко. Только шёпот, короткие ругательства и звон оселков – последние ножи и сабли доводили до бритвенной остроты. В предвкушении все чувствовали одно и то же: тугой комок в груди, сухость во рту и странное, почти сладкое возбуждение, словно перед первым глотком рома после долгой жажды. Хэмфри сидел на баке, точил свой палаш и тихо бормотал себе под нос старую пиратскую песенку. Диего проверял мушкеты, протирал полки порохом. Бартоло, старый канонир, уже зарядил две карронады на носу – мелкие, но злые, картечью, любовно поглаживая их он приговаривал: “Сегодня наступит и ваш черёд". Юнга Бен, несмотря на строгий приказ, всё-таки получил пару затрещин от Быка " за науку” и теперь сидел в углу, прижимая к груди свой маленький нож, глаза блестели от страха и восторга одновременно. Олег стоял на капитанском мостике один, его босые ноги чувствовали каждую вибрацию палубы. Он смотрел в темноту словно пытаясь увидеть в ней что-то невидимое глазу. В голове крутилось одно: “Как одолеть корабль какой по слухам и описанию вдвое, если не втрое превосходит их по огневой мощи и своим габаритам, это не считая многочисленной команды наполовину состоявшей из солдат, какие должны были охранять галеон он нападения?! Здесь надо применять какую-то военную хитрость, иначе они пойдут на корм рыбам раньше чем сумеют приблизиться к нему”. Вчера вечером он собрал на военный совет с десяткок самых толковых матросов среди каких был: Хэмфри, Диего, Бартоло, Бык (после плетей они оба стали тише и преданнее), трёх ямайских негров-стрелков и ещё пятерых, кто умел лазать по вантам, как обезьяны.