Текст книги "Лесная свадьба"
Автор книги: Александр Мичурин-Азмекей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
– Ох-о-хох, – зевает одна. – Что-то спать сегодня хочется…
– Погоди, вот придут они – живо проснешься, – смеется Карасимиха. – Ой, девки, гляньте, что-то у Анны груди пышнее стали. Отчего бы это?
– Ха-ха-ха, – смеются-заливаются девушки. – Ха-ха-ха!
В это время что-то стукнуло в сенях, послышался топот.
– Идут, идут! – всполошились все.
Распахнулась дверь, в избу ввалились парни. Один из них, кудрявый, бойкий, сразу же прошел вперед, хлопнул в ладоши, щеголевато повернулся на каблуках:
– Как живете-можете? – спросил он, красуясь перед девушками.
Они засмеялись. А парии уже у лавок, расталкивают подружек, усаживаясь между ними:
– Дайте место.
– Дурни, – брыкается Качырий, дочка старика Ведота. Она боится щекотки. – Веретеном бы вас заколоть! – кричит. Все считают ее злючкой и потому еще более подзуживают. А она и в самом деле говорит совсем без тени смущения, – ляпнет, что в голову придет, не разбирая, можно ли это говорить или нельзя.
– А где же Сакар? Не пришел, что ли, сегодня? – спрашивает Карасимиха, оглядывая избу.
Сакар еще холост и, несмотря на заботы в кооперативе, частенько заходит на посиделки.
– А ты посмотри, кто там сидит на пороге, – подшучивают парни.
– Сакар, проходи, проходи вперед, – приглашает вдова. Она любит посмеяться, а Сакар в прошлый раз так насмешил всех. Шутник он – Сакар.
– Кхе-кхе-кхе, – прокашлялся Сакар в кулак и поднялся. Выходя вперед, он передвинул висевшую через плечо кирзовую полевую сумку на живот.
– Давно побираешься? – ехидно спросила Анна. – Эй, киньте кто-нибудь кусок хлеба ему.
А Сакар важно открыл сумку, достал кисет, клочок газеты и свернул длинную самокрутку. Посмеиваясь, зажег от лампы лучину и прикурил. Все это он проделывал так забавно и смешно, что собравшиеся покатывались с хохоту. Даже парням некогда прижимать девок по углам, когда он бывает в компании.
На сей раз Сакар уселся на чурбан посреди комнаты и примолк, затягиваясь так, что самокрутка, потрескивая и вспыхивая, сыпала искрами. Он задувал пламя, разгонял дым рукой, морщась, когда тот попадал в глаза, а потом неожиданно спросил:
– Хотите, я вам кое-что интересное почитаю?
Он достал из сумки газету, развернул, и стал виден ее заголовок «Иошкар кече», что значит по-русски «Красный день». Сначала Сакар прочел новости на марийском языке. В газете рассказывалось о разных событиях в городе и волостях края. Казалось, что все эти события происходят где-то далеко-далеко, хотя иногда встречались названия знакомых деревень, волостных сел. Чтение увлекло, и даже те, кто вначале слушал нехотя, запросили почитать еще что-нибудь. Сакар согласился.
Так и повелось с того вечера. И сидели девушки, и слушали, забыв о веретене; парни поглядывали друг на друга, подталкивали – многие новости были им уже знакомы, потому что они и днем заходили к Сакару.
Под новый год появился в особняке у Карасимихи еще один парень, которого сначала никто и не узнал. Был он красив, высок и весел. Потом, конечно, все узнали, что это Иываи Пашмаков. Он учился в городе, а сейчас приехал домой на каникулы. Парень быстро сошелся со всеми, а особо – с Сакаром.
Обычно смеется он, шутит с девчатами, а потом вполголоса начинает напевать:
Семь звезд в созвездии Плеяд,
Чудным светом они горят…
Все замолкают, слушая. А он вскоре новую начинает:
Добрые люди умны —
Жизнь умеют строить…
– Молодец! Порадовал нас хорошей песней. Спой еще, – и поет Иываи, не заставляет упрашивать себя:
Темная гречиха —
Белые цветы…
Тут уж все девушки тают прямо-таки.
Ожидая солнышка,
Пташки напевают…
Отзвучала последняя песня. Все замолчали.
– Нет, нет! – воскликнула вдруг Карасимиха. – Не в отца ты! Кто ж дал тебе такой голос? Нет, не в отца-молчуна ты уродился!
– Да уж не знаю в кого, а уродился. Только вот если все вместе запоем – еще лучше будет.
– Мы не против, – смеются девушки. – Но слов не знаем. Научи! Откуда ты узнал эти песни?
– Есть в городе один человек, – говорит Йыван. – Палантай его фамилия. Так это он такие песни сочиняет.
– Да, – вздыхает молчавший до сих пор Сакар, – Новая жизнь, революционная свобода дают новых, замечательных людей – писателей, музыкантов. Да мы и сами не должны молчать, побойчее нужно быть, агитировать народ словом и делом. Так или нет?
На следующий вечер Йыван принес какую-то тетрадь и прочитал собравшимся пьесу на марийском языке. Заговорил потом о постановке, о драмкружке. И загорелась молодежь: нужно поставить спектакль. Сакар тоже поддержал и посоветовал поторапливаться: нужно дать представление на рождество, чтоб отвлечь народ от церкви и пьянства в праздничные дни.
И вот в доме Карасимихи каждый вечер звучат песни, голоса, смех. Народ толпится под окнами, слушает: хорошо веселится молодежь! А вечерами разносится по деревне девичья веселая перекличка:
– Анна, айда на спевку!
– Веруш, репетиция скоро!..
Когда все было готово, осталось самое главное – найти подходящее помещение для спектакля.
– А что если в Лапкесоле, в школе, а? – предложил Йыван.
– Лапкесола – деревня большая, с церковью. Весь народ туда потянется, – думает вслух Сакар и добавляет твердо: – Придется идти на поклон к учителю. Там будем ставить спектакль!
– Конечно, сложностей еще много будет, – говорит Йыван. – Учителя уговорим. Факт. Боюсь только, что девушки стесняться будут…
– Ничего, главное, вовремя их поддержать, ободрить.
И вот Сакар с Йываном идут к Павлу Дмитриевичу. Оба они учились в этой школе, только в разное время, Здесь все им знакомо: те же стены, те же столы и лавки, тот же учитель, вроде и не постаревший даже ничуть, вот только икон нет, сняли иконы – не учат теперь закону божьему.
Неохотно принял учитель своих бывших учеников.
– Да вы сами видите, – вяло сопротивлялся он, – в последнее время печи не топили – каникулы. Так что холодина страшная, и дров у меня мало.
– Павел Дмитриевич, – настаивал Сакар. – Вы поймите: новый обычай в жизнь входит, культура… Вы же учитель, должны первым быть в этом деле, а вы тормозите…
– Все так. Но школьный инвентарь… поломают ведь. А на ремонт денежки нужны. Вон прошлый раз сход собирали – так, пожалуйста, ножка у лавки подломилась…
И все-таки после долгих препирательств учитель сказал:
– Ладно уж, попробуйте… – а сам подумал про себя: «От одного коммуниста избавились, так другой на голову свалился».
А Йыван, когда вышли из школы, сказал Сакару со смехом:
– Точно старый толстобрюхий кот – боится с места двинуться. Ничего, скоро забегает, когда новые советские учителя придут в школы!
Проходя мимо Миклаевой избы, Сакар вспомнил друга и спросил:
– Йыван, ты не встречал в городе Миклая Головина? Он в совпартшколе учится.
– Это который кооператив здесь открыл? Нет, не встречал.
– Хороший он человек. Местные богачи ему кличку дали – Коммунист. А он и есть самый настоящий коммунист, – задумчиво сказал Сакар.
– Я недавно в РКСМ вступил. Хочу здесь ячейку открыть. Как ты на это смотришь?
– Ну что ж, действуй. Если помощь нужна будет– поможем.
В те дни многие в деревнях видели объявления, наклеенные на придорожных столбах, у коновязей, у церкви и магазина, на стенах караулки:
7 января в школе силами драмкружка
будет поставлен спектакль «Кто виноват?».
Начало в 6 часов вечера,
до спектакля будет дан концерт.
Неграмотные спрашивали, что написано. А грамотные и сами не знали, что такое спектакль и концерт. Объяснили так: «В школе что-то давать будут». Таким своим объяснением они только взбудоражили все ближайшие деревни.
…Молодежь с нетерпением ждет вечера. Как-то они выступят, как поймут их люди? Ведь это первая проба, никто из них никогда не поднимался на сцену. Сакар с Йываном беспокоятся о другом: пойдут ли люди на спектакль или по старой привычке потянутся в церковь и кабак?
В долгожданный этот вечер все «актеры» собрались в школе. Отгородили сцену, вместо занавеса повесили две сшитые вместе простынки – их дал учитель. На стены наклеили плакаты, лозунги, и от этого школа совсем преобразилась.
Скрипит снег под ногами, свистят полозья саней – идут, едут в Лапкесолу люди. Кто в церковь, кто в гости к родным, а кто и в школу – любопытно, что там будет? Над крыльцом горит фонарь, освещает расчищенную под метелку дорожку, нескольких лошадей, жующих сено, людей, спешащих сюда. «Здесь тоже празднуют рождество, – думают приезжие. – Заглянуть, что ли?» – и поворачивают к школе.
Сакар посмотрел из-за занавески и удивился: сидеть уж негде, а люди все идут и идут: молодежь, старики, женщины.
За сценой зазвенел школьный колокольчик, из-за занавесок вышел кудрявый белолицый парень.
– Товарищи, соседи! – начал он. – Советская власть, партия коммунистов и наш вождь Владимир Ильич Ленин дали свободу всем трудящимся. Освободился от гнета и марийский народ. В вольной жизни широко раскрылись таланты и способности наших людей. Мы сегодня споем вам новые песни, покажем спектакль. Надеемся, что в дальнейшем к нам присоединится и молодежь из других деревень…
– Кто это, откуда? – зашептался народ.
– Это Иыван, сын Степана Пашмакова, – объясняют курыкымбальцы.
Колокольчик звенел еще несколько раз, прежде чем стихли разговоры. Раздвинулся занавес. На сцене празднично одетые девушки и парни. – «Интернационал!»– бойко объявляет тот же кучерявый веселый парень. И люди впервые слышат на родном своем языке гимн трудящихся всей земли:
Вставай, проклятьем заклейменный
Весь мир голодных и рабов…
Вслед за тем вышел Сакар и прочел стихотворение:
На высоком на дубу
Птичья стая собралась.
– Коль мы вместе, – говорят, —
Нам и ястреб не указ…
И снова песня:
Раз береза, два береза —
Сто двадцать листочков…
Одна мелодия сменяется другой. Веселая песня уступает место задумчивой:
…Горя дитяти мать не знает,
Материнского горя дитя не знает…
Растревожила песня? Зато следующая развеселит! И уже хлопают все в ладоши, просят еще спеть. Ну что ж, все правильно: веселиться так веселиться. И девушки запели горномарийскую песню «Если да за орехами вместе не ходить…» Тут уж не выдержали зрители, закричали:
– Вот как могут!
– Вот это праздник!
– Молодцы!
– А песня-то, песня-то какая!..
И даже Павел Дмитриевич, никогда раньше не слышавший и не видевший такого, ожил и будто помолодел – он уже не сидит насупившись, не трясется над школьным имуществом. Легко на душе.
Перерыв. Школа шумит, как улей. Сидевшие сзади лезут вперед, спорят, отвоевывая себе местечко поближе. Никто и не думает уходить. И уже жарко стало, душно. Люди стягивают шапки, распахивают зипуны и полушубки – и не подумаешь, что школа не топлена несколько дней.
Вновь звон колокольчика. Открывается занавес. Что это такое? Изба, что ли, на сцене? Вот печь, стол, лавки… Сидит за прялкой пожилая женщина. Бородатый старик клянет, ругает дочку… Какая знакомая картина! Затихли зрители. И вот, когда пьяный и жалкий старик в безвыходном горе перекинул через потолочную балку веревку с петлей, когда сунул в петлю голову, так страшно, так жутко стало зрителям, что не выдержали некоторые и хотели уже броситься спасать старика…
Не расходились и после спектакля. Долго еще все вместе пели под гармонь, плясали, играли в разные игры. Нет ни пьяных здесь, ни покалеченных, ни убитых…
16
Сдвинулась, бесповоротно сдвинулась жизнь в деревне. Пока еще вроде бы незаметно для глаза, чуть-чуть, но сдвинулась к лучшему.
Как быстро летит время. Уже и новое лето настало. Кажется, совсем недавно приезжал сюда на каникулы студент педтехникума Йыван Пашмаков. И вот он снова здесь. Идет по свежей весенней траве, осторожно поддерживая под локоток невысокую русоволосую девушку. Они говорят о чем-то, посматривая друг на друга. И спутница Иывана, улыбаясь, поправляет свои пышные волнистые волосы под красной косынкой-пролетаркой.
Кто же эта девушка? Ни за что не узнать! Ни за что не узнать в ней ту маленькую, донельзя худую девочку-стригунка, помощницу Миклая в его трудном весеннем пути в Казань с детьми-сиротами. Это Фрося Андреева. Она была самой старшей в той группе, что отправлялась в голодный год в детский дом. И как же она расцвела, похорошела… совсем взрослая.
– Как хорошо здесь, – говорит Фрося, трогая рукой ветку черемухи, растущей у школы.
– Да, хорошо. Только ты уедешь в Казань, а я останусь здесь, в школе. Буду. учить детей, а может, в ликпункте буду преподавать – куда направят…
– И я потом приеду сюда. Только ты жди меня, ладно?
Увидев их, на крыльцо вышел Павел Дмитриевич.
– А, Пашмаков? – протянул он. – А это кто с тобой? – и он пристально посмотрел на Фросю. – Почему я не знаю?
– Меня? – переспросила Фрося. – Но вы же меня учили. Я Андреева. Фрося. Сейчас живу в Казани, учусь на рабфаке.
– Да-да… Выросла…
– Павел Дмитриевич, а разве сюда никто не пришел? – спросил Йыван.
– Нет. Кто должен прийти? – подозрительно посмотрел на ребят учитель.
– У нас организуется ячейка РКСМ.
Учитель ничего не сказал, только повернулся и направился в свой огород, что-то приборматывая под нос. Когда он отошел, молодежь прыснула от смеха, передразнивая учителя.
На организационное собрание прибыла Зина Антонова, круглолицая, ясноглазая девушка в русском платье – дочь убитого во время мятежа председателя Кужмаринского волисполкома. Заехав в Звенигове в кантком союза молодежи, она нашла время и сходить на могилу отца. Стояла там, вспоминала. А вспоминать было ох как трудно…
Когда собрание уже началось, из Курыкымбала подошел Сакар с молодежью.
– Не опоздали?
– Заходите, заходите! Как раз вовремя, – ответила Зина.
А у школы ходят взад-вперед девчата из Лапкесо-лы, поглядывая на окна: что там, уж не спевка ли?
– Да что же вы ходите?! Идите сюда, – кричит. им Сакар.
Девушки сразу же вошли, но, увидев незнакомых, скромно сели на лавку за печкой. Они сидят, сложа руки и отворачивая лицо, а горожане со смехом тянут их в центр комнаты…
На этом первом собрании в РКСМ были приняты четверо ребят. Руководить ячейкой поручили бойкому и смышленому парню Виктору Осипову.
А что же Миклай? Где он? Куда занесла его бурная волна жизни?
С направлением облисполкома прибыл он в родные места – в Звениговский кантон. Ходит по деревням, собирает людей, беседует с ними, проводит собрания, на которых разъясняет статьи Михаила Ивановича Калинина о Советах и рассказывает своими словами, как будет строиться их работа в дальнейшем. Забот хватает, словом. Нужно подбирать Нужных людей для работы в местных органах власти, агитировать за них народ.
Побывал он и в Лапкесоле. Посмотрел на свой заколоченный дом, заросший бурьяном двор. Уезжая, он отдал все хозяйство тестю, Маленькому Одокиму. А дом так и остался гнить. Миклай присел на повалившуюся ограду, задумался…
– Что смотришь, вернуться хочешь?
Миклай оглянулся. Перед ним стоял Микале.
– Комиссаром стал… – протянул Микале. – Нет уж, теперь не вернешься. Без коммунистов поживем…
– Рано радуешься. Будут в деревне коммунисты! Вот соберем сегодня люден, будем выдвигать активистов для работы в РИКе. Здесь райисполком будет, понял?
– Понял, понял, – пробормотал Микале.
В последнее время он притих. И есть от чего. Арестовали сына. В деревне организуется, говорят, товарищество по совместной обработке земли, и ходят слухи, что будто бы собираются отобрать у них с Кавырлей мельницу. Да тут еще этот РИК…
Вечером на сходе были избраны председатель и секретарь вновь организуемого райисполкома. При поддержке комсомольцев, членов комбеда и кооператива председателем был избран Сакар, секретарем Виктор.
Когда все разошлись, новая власть стала думать, где найти помещение для исполкома.
– Миклай, так ведь твой дом пустует. Может, туда?
– Нет. Дома мне не жалко, вряд ли я буду жить в нем. Но он слишком мал, да неудобно расположен. Нужно бы в центре деревни, да побольше.
– Такой здесь только один – поповский.
– А что?! Верно! Пусть переселяется к дьякону. Тем более, что дом этот ему общество предоставило.
На этом и остановились.
Долго еще говорили друзья в этот вечер, вспоминали былое, думали о будущем.
– А как Настий? Что она делает в городе? – поинтересовался Сакар.
– Настий учится в ликбезе, вступает в партию.
Да, многое пришлось пережить Настий в городе. Первое время жили в общежитии. Работать она не. могла – дочку Ольгу не с кем оставить. Но как только открылись ясли, она сразу же устроилась техничкой в общежитие педтехникума. Подрабатывала стиркой белья учащихся. Потом перешла посудомойкой в столовую совпартшколы. Бывая среди людей, каждый день она открывала для себя что-то новое, и появилось желание учиться. К тому же. по постановлению партячейки школы весь неграмотный обслуживающий персонал направили на курсы ликбеза. Времени стало совсем мало: прямо из столовой, захватив бумагу и карандаш, приходилось бежать на занятия, затем дома готовить ужин для семьи, выполнять заданное на дом учителем. Но Настий нс сдавалась. И постепенно, шаг за шагом шла она по ступеням знаний. А вскоре стала одной из лучших учениц курсов.
– Значит, решила в партию вступать? – переспросил Сакар. – Смотри, скоро тебя догонит.
– А что, и догонит! – улыбнулся Миклай. Он вспомнил, как однажды вечером Настий с ручкой и чистым тетрадочным листком подошла к нему: «Миклай, помоги написать!»
И они сидели голова к голове, а на листе из-под руки Настий появлялись круглые, пока еще неровные буквы, складывающиеся в слова: «В партийную ячейку от Головиной Настасий заявление…»
Она остановилась, посмотрела на Миклая.
– Пиши, пиши дальше, – улыбнулся он ей ободряюще.
Тогда словно ветер просвистел за окнами. Вспомнила Настий все свою прежнюю жизнь, темную и убогую. И почувствовала себя так молодо и бодро, будто заново родилась. Отложив ручку, она закинула руки на плечи мужа и поцеловала его. И будто перенеслась в молодость: в лунную ночь на Идалмасов холм… Сколько времени пронеслось с той поры, когда впервые они встречали рассвет на том холме. И вот теперь перед ними – кипы книг, которые еще нужно одолеть, и светлый путь впереди, рассвет новой жизни.
Вспомнив этот поцелуй, Миклай потаенно улыбнулся. Но Сакар все же заметил его счастливую улыбку и ничего не сказал…
Через несколько дней на бывшем поповском доме красовалась вывеска:
Чакмаринский райисполком
Звениговского кантона
Марийской автономной области.
После упразднения волисполкома в Кужмаре остался только союз взаимопомощи, остальные учреждения и организации перевели в Звенигово. Попов даже обрадовался: «Меньше проверяющих будет, – решил он. – Спокойнее».
Но однажды, придя на работу, он обнаружил положенную на стол газету «Йошкар кече», отогнутую так, что сразу же в глаза бросался заголовок: «Союз крестьянской взаимопомощи помогает только богачам!» Он читал и перечитывал статью, никак еще не веря, что написано это о нем, и не понимая, кто же мог написать. Действительно, договор с владельцами мельницы был заключен, но плату они все-таки брали двойную, причем он об этом знал. И семенное зерно попадало не в те руки – было и такое. И записка мельнику была, чтоб должникам союза зерно не молоть… Кто же это мог знать?
А написали в газету комсомольцы Лапкесолы под руководством своего вожака секретаря райисполкома Осипова. Виктор организовал сбор материала о союзе взаимопомощи, он же отвез весь материал в редакцию газеты.
После этой статьи кантком РКП (б), к которому временно был прикомандирован Миклай, поручил ему разобраться в этом деле, досконально проверить работу союза и его председателя. Время командировки уже подошло к концу, и Миклаю следовало ехать в город, продолжать учебу, но он не– мог бросить дело, тем более, что в каиткоме в это время остался всего лишь один работник.
Проверив работу союза и вскрыв множество злоупотреблений, Миклай вместе с ответственными работниками кантона и райисполкома собрал население окрестных с Лапкесолой деревень, чтобы обсудить результаты проверки и принять совместное решение по союзу взаимопомощи. Попов сбежал с собрания. А народ решил: за свои действия Попов должен отвечать перед судом; союз взаимопомощи, как изживший себя, распустить.
Весна. С откоса бегут в Кокшагу ручьи, звенят, гремят, протачивая в склоне промоины и обнажая желтые пласты глины. Кричат птицы, кружат над крышами бывшего монастыря. Кипит, клокочет молодая жизнь.
В открытую форточку льется вместе с солнцем и запахами весны свежесть нежного ветерка. Настий сидит за столом, – перед ней тетрадь, учебники – ведь она уже учится в совпартшколе.
Сегодня радостный день. Сегодня – выпуск. Вот-вот должен прийти Миклай. Что-то он скажет? Куда-то его направят?
Настий задумалась, загрустила. Передней встала вся ее прежняя жизнь, обычная жизнь темной марийской женщины, скупая на радость, но почему-то так необъяснимо щедрая на горести и беды. П вот сейчас все Меняется…
Она и не заметила, как пришел Миклай. Он стоял сзади и улыбался, глядя на жену. Потом тихонько обнял ее за плечи. Настий вздрогнула, а когда обернулась, лицо ее озарилось радостью.
– Ну как? – спросила она.
– Все, завтра еду! – ответил Миклай. – А вот и направление обкома партии. – И знаешь, кто его подписал? Йыван Воробьев! Вот как высоко взлетел наш земляк. Ну, а теперь собирай мужа в дорогу – чеверын[3], Настий!
Когда хозяин землянки закончил свой рассказ, я посмотрел в окно. Дождь прекратился. Было еще довольно темно, но на востоке уже потихоньку просыпалась заря, четко высвечивая кромку дальнего леса.
Наверное, у старика был свой резон окончить рассказ именно здесь, на эпизоде, когда Миклай с мандатом партии выходит на светлый и прямой путь. Позже я понял это и оценил мудрость рассказчика. Но тогда мне показалось, что он недосказал что-то, и я спросил:
– А дальше? Что было дальше с Миклаем? Как сложилась его судьба?
Старик посмотрел на меня, усмехнулся и сказал:
– Жизнь сложная вещь. И не важно, как она вертит человеком, – главное, как он сам ее воспринимает, какими глазами видит и как идет по ней. Миклай работал в кантоне: вначале руководил земельным отделом, потом организовывал колхозы, сам был председателем в Лапкесоле. Настий одно время заведовала избой-читальней, потом работала в сельском Совете… Сложное было время. Предвоенные годы…
Он снова замолчал, потом подошел к окну, приставил ладонь козырьком к стеклу лампы и задул ее. Стало темно. Но постепенно глаза привыкли, сизая полутьма утра вступила в землянку.
– Я ведь рассказал это не потому, что Миклай Головин был каким-то особенным человеком, – продолжил старик. – Совсем нет. Судьба его вполне обычна для моего поколения. Таких было много. Все дело в том, что он был первым здесь у нас. Потому его и помнят.
– Да, да, я понял, – сказал я поспешно. – Это как точка отсчета – с него началась новая жизнь в деревне…
Старик ничего не ответил. Он встал и начал одеваться.
– Светает, – сказал он. – Пойду проверю стога.
– Да что с ними может случиться? – спросил я.
– Ну, случится или нет, а проверить нужно. Мало ли: зверь подойдет, человек какой…
Я тоже собрался – если выйду сейчас, то с первым автобусом успею в город.
Мы вышли из душной землянки. В воздухе уже чувствовалась осень: было довольно промозгло и холодно, и я поежился. С бугра виднелась Волга – свинцово-серая полоса воды. Чуть вправо, на лугу, чернели колхозные стога. Над ними, будто опираясь на вершинки стожаров, нависло низкое небо. Было сумрачно, пусто, и я утвердился в мнении ехать домой.
Старик свистом подозвал собак. Они выскочили не из конуры, как я ожидал, а откуда-то сзади и радостно забегали вокруг нас, повизгивая и помахивая хвостами. Хозяин кинул каждой по кусочку хлеба и повернулся ко мне:
– Ну, что ж, прощай, добрый человек. Прости, если что не так, – и подал мне руку.
Я отошел уже довольно далеко, как вдруг будто ударило: как же так, ведь я даже не спросил его имени?
Я обернулся, но старика уже не было видно, даже стога, что он охранял, казались отсюда совсем маленькими. Признаюсь, он заинтересовал меня. Ясно было, что человек этот умный и мудрый, и уж во всяком случае хорошо знает те давние события. Возможно, даже участвовал в них. И коль собрался я описать всю эту историю, то неплохо бы сослаться на очевидца, назвав его и уточнив, кем он был в то время.
Я клял себя на чем свет стоит, пока не пришла в голову мысль, что спроси я в деревне о стороже – мне непременно скажут, кто он.
…А впрочем, нужно ли это? И не мудрее ли всех наших расчетов поступает жизнь, скрыв что-то? Может быть, не старик, а сама память людская, безымянная, но многоликая, говорила со мной сегодняшней ночью…
Тирасполь – Йошкар-Ола 1937–1940—1966
СТОРОНА РОДНАЯ
Рассказы
СЛОВО О РОДНОМ КРАЕ
Перевод А. Смоликова
Говорят, и ворона свое гнездо хвалит…
А что говорить о человеке! Ему особенно дорога родная сторонка. Как далеко ни занесет его судьба, и в свободную минутку, и во сладком сне он обязательно вспомнит родные места.
Часто и я вспоминаю себя, босоногого летом или обутого в лапти зимой, в вышитой рубашке и в холщовых штанах. И тогда же перед моими глазами мигом встает родная деревня в садах со свежей зеленой травкой вдоль улицы.
Деревня наша небольшая была, всего до полсотни дворов по обоим берегам озера. Вокруг него, как сторожа, охраняющие воду, стояли густые приземистые ивы. Густо цвела черемуха, рябина. Вечерами заливались соловьи, а по утрам голосисто грустили кукушки.
Однажды я спросил у дедушки, почему кукует кукушка.
– У одного марийца рано умерла жена, – начал рассказ дедушка. – Остались у него детки малые Акуш и Микуш. Но как можно растить детей без матери? Взял он в жены другую женщину, но та скоро невзлюбила неродных детей и сказала отцу: «Уведи их в лес, а у нас потом свои дети родятся». Увел отец детей в лес, дал им по корзине грибы собирать, а чтоб не затерялись, не заблудились они, научил окликать друг друга: «Аку-уш! Мику-уш!» С тех пор и ходят дети-сиротки по лесам и кличут друг друга: «Аку-уш! Мику-уш!» А эхо разносит по лесу: «Ку-ку! Ку-ку!» Вот и кукует кукушка.
И другое вспоминается мне. Жил в нашей деревне старик Пайгат с белыми, как куделя, бородой и волосами. Двадцать пять лет прослужил он в солдатах. С тремя георгиевскими крестами вернулся домой. Воевал за свободу Болгарии, участвовал при взятии Шипки…
А еще я помню одинокую сосну среди поля. В ствол ее были вбиты клинья, и во время жатвы батраки вешали на них узелки с небогатой пищей…
По берегу Волги тянутся вдоль луга, среди них голубыми призывными оконцами синеют заросшие камышом да осокой небольшие озерки, богатые рыбой, извилистые, усыпанные лопухами старицы…
С детских лет я частый гость у природы, и сколько помню себя, родные леса и луга, реки и озера всегда звали и тянули к себе…
О родимый край! Только с отцом-матерью можно тебя сравнить! Только на зеленом лоне твоем отдыхает душа, обретает снова покой, а мечты наливаются новой силой! В любое время года, в зной, дождь или снег ты согреваешь меня, радуешь душу…
Выхожу я в поля широкие, слушаю переливчатую гусельную трель жаворонка, вхожу в гудящий бор, вступаю на разноцветный ковер луга, на берег чистого, как слезинка, озера, и хочется мне крикнуть:
– Здравствуй, сторона родная, мать любимая!
ДЕДУШКИНА АЗБУКА
Перевод М. Мухачева
Помню, дедушка впервые взял меня в лес.
За спиной у него кузов, в руках сплетенная из тальника корзинка.
У меня через плечо тоже висит кузовок, и несу я такую же, как у дедушки, но поменьше, корзинку.
Мой дед всё умел мастерить: и корзинку, бывало, сплетет из ивовых прутьев, и кузовок сделает из бересты или лубка, и свистульку из глины вылепит. И до сих пор в сарае валяются старые корзины и кузовки. Всякий раз, когда я вижу их, вспоминаю моего доброго и ласкового деда…
Край наш богат лесами. Идешь по лесу, не налюбуешься высокими и стройными соснами. Стволы гладкие, без сучьев, а на вершинах покачиваются зеленые шляпы. Среди сосен, напоминая марийских девушек в белых шовырах и зеленых платках, красуются кудрявые березы. Темно-зеленые ели, по-хозяйски раскинув длинные мохнатые ветви, еле заметно вздрагивают на ветру. Под этими вековыми деревьями, словно привстав на цыпочки, тянется к свету тонкий орешник, бересклет, липняк, рябина, можжевельник. Кажется, что перед тобой стоит сплошная непроницаемая стена. Даже лучи полуденного солнца с трудом находят в ней лазейки, стараясь пробить густой, тихий полумрак.
– Сану, не забывай: поле – с глазами, лес – с ушами, – говорит дед.
Я не понял этой премудрости, но он пояснил:
– В поле далеко видно. Если у тебя острый глаз – не заблудишься. А в лесу друг друга по голосу находят, поэтому надо иметь хороший слух.
Теперь я догадался: дед предупреждает, чтобы я не потерялся.
– Летом лес щедрый, – поучает дед. – Сначала поспевает земляника, потом черника, малина, костяника. Ну, а как только время начнет клониться к осени, после теплого и мелкого дождя высыпают грибы.
Любимые грибы деда – грузди. Они белые, словно гуси, скользкие и чуть мохнатые по краю.
– Грузди ищи среди липняка и елей, в тенистой влажной низине, – советует дедушка. – Грузди, они, брат, хитрые, напоказ себя не выставляют, как другие, а прячутся под листьями.
Я никак не могу найти ни одного груздя и собираю лишь глупые, готовые сами залезть в кузовок, подберезовики. А дед все грузди берет. Я присматриваюсь к нему. Вижу: идет он не спеша, поглядывает по сторонам. Раздвигает листья, а под ними – пара груздей тут как тут.
Он предупреждает:
– Далеко не уходи!
Но как я ни стараюсь, груздей не нахожу.
– Осторожно, не наступи! – И дед срезает гриб у самых моих ног, а потом еще целый выводок…
Мало-помалу и я приноровился: ворошу листья, открываю лесные тайники. Корзины у нас наполнились до краев. Мы пересыпали грибы в кузова и решили сделать привал.
С собой у нас был только черный хлеб да туара[4]. Но в лесу такой обед показался гораздо вкуснее, чем дома.
– Подберезовики растут в березняке, а рыжики – в сосняке, – рассказывает дед. – Подберезовики показываются раньше груздей. Но если тронет иней, они сразу пропадают. Груздям иней нипочем: укрытия у них надежны.
Я заслушался деда и не заметил, как к нашим ногам упала еловая шишка. Дедушка поднял ее.
– Чу, кто-то над нами есть!
– Кто? – совсем тихо спрашиваю я.
– Пушихвост, – отвечает дед.
Он называет зверей не своими именами, а по внешнему виду или повадкам: медведя – «косолапым», зайца – «длинноухим» или «косоглазым», белку – «пушихвостом».
Дед поднялся с пенька. Я тоже встал и так же, как он, осторожно обошел вокруг елки.
– Гляди в оба, – шепнул дед и, вынув из-за пояса небольшой топорик, обухом постучал по стволу.
Тотчас же зверек, чуть поменьше кошки, описав в воздухе полудугу, ухватился за тоненькую ветку соседней ели. Качнулся на ней два-три раза, перебрался на более толстую ветку, стал проворно карабкаться вверх и наконец совсем пропал из виду. Я еще ни разу не видел живых белок.
