Текст книги "Лесная свадьба"
Автор книги: Александр Мичурин-Азмекей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)
Я понял, что не стоит больше мучить собаку. Ведь так она помрет с голоду. Подумал, подумал и увез Дружка обратно к тетушке Матре.
…Михаил Сидорович пододвинул ко мне котелок, и мы принялись за ужин. Но я чувствовал: он что-то еще не досказал.
– Ну, а что потом было, не знаете? – спросил я во время еды.
– Как не знаю, знаю. Зимой специально ездил в Энгеръял навестить тетушку Матру. Но дом лесника был на замке и с заколоченными окнами. Узнал от соседей, что тетушка Матра переехала в соседнее село; к замужней дочери. А Дружок еще осенью так и скончался на могиле своего хозяина. – Вот тебе и Дружок… – закончил свое повествование Михаил Сидорович и вздохнул.
В ту ночь я долго не мог уснуть. В памяти снова и снова всплывал образ лесника Чуваша Метрия и его Дружка – настоящего, преданного друга человека. Поэтому теперь я еще с большей теплотой отношусь даже и к простой дворняжке, встреченной на пути.
НА ИЛЕТИ
Перевод Л. Ятманова
Середина зимы. И хотя на улице январь, денек стоит погожий, легкий морозец.
В такой день ни одному охотнику не сидится дома, так и манит его заснеженный лес.
Взяв на два дня запас провизии, я отправился проведать уток. Да, да, уток!
Думаете, зимой все озера и реки скованы льдом, а утки улетают в теплые края? Нет, в нашем марийском крае есть река, которая не замерзает даже в самые лютые морозы. Не верите? Тогда следуйте за мной. Но только тихо: охота на зимних уток запрещена.
По старому Казанскому тракту я дошел до Кленовой горы, у подножия которой стоит могучий, старый дуб. Предание говорит, что под этим дубом останавливался на отдых со своим войском сам Емельян Пугачев. Сейчас «Пугачевский» дуб взят под государственную охрану.
На высокой Кленовой горе расположен лесной кордон, где лесничим – добрый старик Самсон. Он непременно угостит путника горячим чаем из пузатого самовара.
И на этот раз я решил проведать старика.
Но Самсона не оказалось на кордоне.
– Он теперь на пенсии, уехал в родную деревню, – ответил на мой вопрос новый хозяин.
Мы познакомились, разговорились, и я задал вопрос:
– А вы нынче не видели на полыньях Плети уток?
Молодой лесник внимательно посмотрел на меня, но с ответом помедлил. Встав с табуретки, подошел к керосиновой лампе, висевшей над столом, прибавил огня. И только тогда коротко ответил:
– Есть, но…
– А что? – уже не терпелось мне.
– А вы сходите, сами все увидите, – загадочно и несколько неохотно ответил он.
На этом и кончился наш разговор. А утром, чтобы не разбудить хозяина, я бесшумно собрался и вышел…
Плеть! Как слеза, прозрачна ее вода. Не потому ли марийские поэты воспели ее в своих стихах, а классик нашей литературы Сергей Чавайн посвятил ей роман!
Река берет истоки на марийской земле, затем, ненадолго заглянув в соседнюю Татарию, вновь радостно возвращается в родные края и, оставляя узорчатые следы в лесах, вливается наконец в просторные воды матушки-Волги.
В лесах у Кленовой горы вблизи Илети много круглых, как воронки, глубоких провалов – котлованов. Вода в них давно высохла. Со дна котлованов поднялись деревья. Сверху они кажутся игрушечными, хотя на самом деле огромные, высотой метров двадцать – двадцать пять.
Провалы, очевидно, образовались под действием подземных вод, и сейчас со дна Илети бьют теплые ключи. Поэтому здесь река не замерзает. Вот тут-то и остаются зимовать утки. Сюда и вели меня широкие кленовые лыжи.
Дыша зимним свежим воздухом, я прошел километров пять-шесть и совсем не почувствовал усталости. Добравшись до заветного места, остановился за толстой сосной. Потом, осторожно выглянув из-за дерева, осмотрел зеркальную гладь Илети. И как же я обрадовался, увидев, что вода усеяна утками! И вдруг немного поодаль от стаи я заметил… Что это! Уж не льдины ли? Но нет, белые комки поворачиваются то в одну, то в другую сторону и тоже плавают дружно. И тут я понял!
Лебеди!
Восторженный возглас чуть не вырвался из груди, перехватило дыхание, ноги приросли к месту. Смотрю на грациозных птиц и диву даюсь: на Илети, да еще зимой, – лебеди!..
Увидев меня без добычи, хозяин улыбнулся.
– Ну, что увидел-услышал? – спросил он весело.
Выслушав меня, лесник рассказал:
– Летом пара этих лебедей жила на Черном озере, верстах в пяти от Илети. Одну птицу то ли охотник поранил, то ли еще что случилось… А когда озеро стало замерзать, они перебрались на Илеть. Теперь вот зимуют.
Уж не помню сейчас, как долго простоял я тогда на берегу Илети. А вот пара прекрасных белоснежных птиц до сих пор у меня перед глазами.
ДИКИЙ ГУСЬ
Перевод З. Макаровой
Конец апреля. Всю зиму мечтал я вырваться, и вот не сегодня-завтра снова встречусь с родной и любимой природой. Ружье, патронташ и ягдташ уже вынуты из чулана и висят на виду – на вешалке из лосиного рога с пятью отростками. Посмотришь на снаряжение – и в воображении возникают знакомые с детства речки и озера, заросшие камышом болота, леса с корабельными соснами, словно сошедшими с картины Шишкина.
Накануне отъезда заходит ко мне сослуживец и советует:
– Поезжай-ка в наши края! Если хочешь поохотиться на вальдшнепов или тетеревов – лес рядом, а вокруг деревни, на болотах, уток вдоволь постреляешь.
– Пожалуй, – согласился я, – почему бы не съездить, не побродить по приволжским лугам и лесам.
Отъехав немного на поезде, я сошел на одной из станций. Дальше двадцать пять километров нужно мне было добираться автобусом, но я узнал, что из-за распутицы сообщение прервано.
Гляжу: и другие пассажиры тужат. Как же быть?
Тут словно по заказу подвернулась попутная грузовая автомашина. Люди, как пчелы, облепили ее. Стал карабкаться в кузов и я. Но кто-то дернул меня за воротник:
– Ты не по делам едешь! Можешь и пешком пройтись, – заметив, что я городской охотник, грубо осадил меня шофер. Я обернулся, стал упрашивать:
– Будьте добры, не оставляйте меня, пожалуйста! Я же уплачу…
– Я вас не знаю и знать не хочу, – сердито буркнул водитель, словно я встал ему поперек дороги.
Поняв, что спорить бесполезно, я остался на злополучной станции.
В намеченное место я добрался только к утру следующего дня. Мать моего сослуживца посоветовала познакомиться с Николаем Сидорычем – ее соседом и заядлым охотником.
Я так и сделал. Сидорыч оказался простым, сердечным человеком. Мы быстро нашли с ним общий язык.
Сидорыч родился в бедной семье, был пастухом, немало поскитался. Обзавелся семьей и, вернувшись в родную деревню, выстроил дом. Сейчас они с женой трудятся в колхозе, у них уже трое взрослых сыновей.
– Переходите к нам, незачем стеснять старуху, – предложил Сидорыч4 Жена тоже поддержала его просьбу, и я согласился.
– Если хочешь пойти на уток, – сказал Сидорыч, – далеко ходить не надо. Около деревни есть Красное болото, иди и стреляй. Сами мы здесь не охотимся.
– Нет, – запротестовал я, – возле деревни я тоже стрелять не буду, рука не поднимется.
– Что верно, то верно, – подхватил Сидорыч и пообещал сводить меня на здешние приволжские озера.
– Там и природа чудесная, и уток хватает. Да и недалеко, всего километра три будет.
Утром, перекинув ружье, мы отправились к этим самым озерам. И верно, здесь их много. Сидорыч показал мне Колтак, Отмыл-Сымак, Казенное, Кюзъер, Товаръер… И на каждом озере – табунки уток. Но стрелять их было несподручно.
Сидорыч привел меня к озеру Апкалтын:
– Сюда утки собираются к вечеру. Ты знай себе крякай в манок, а я не стану тебе мешать. Домой доберешься и один, дорогу теперь знаешь.
Я про себя отметил: «Сидорыч понимает, что одиночество на охоте предпочтительнее…»
Солнце клонилось к закату. Я устроился у корней осокоря, сваленного бурей. В поднебесье раздались мелодичные птичьи голоса: «Кигик-когик». Это в мою сторону клином летели дикие гуси.
Но что такое? От стаи отделилась одна птица и стала опускаться к земле. Замыкающий гусь, прижав крылья, спикировал к ней и старался вернуть ее обратно. Но та, уклоняясь, продолжала снижаться. Убедившись в тщетности своих усилий, вторая птица полетела вдо-. гонку стае и замкнула строй.
Я продолжал наблюдать за отставшим гусем. Он стоял посреди озера на льдинке и время от времени подавал жалобный голос. Видимо, в полете он очень устал и теперь отдыхал, отстав от стаи.
Вдруг передо мной опустились на воду четыре «крякушки». Выстрелить по ним – значит спугнуть отдыхающего гуся, а куда он полетит один, на ночь глядя?
Утки не замечали меня и спокойно искали в озере корм. Солнце тем временем спряталось за горизонт. И тут гусь почему-то забеспокоился, начал кричать громче. Утки, испугавшись, поднялись и улетели. Я услышал голоса другой стая гусей. Как только она приблизилась, гусь с криком взлетел со льдины.
Я с тревогой подумал: «А возьмет ли его с собой другая стая?»
Гусь догнал ее. Замыкающая птица уступила ему место впереди себя.
Я остался на берегу один. Мне стало как-то не по себе, и я неожиданно сорвал с головы шляпу, махнул ею вслед улетающей стае.
БЕРЕЗКИ
Перевод А. Смоликова
Вот и вновь я в родной деревне. Много-много лет прошло с тех пор, как я уехал отсюда. Правда, приезжал иногда и потом: то летом, то ближе к осени. Тогда еще были живы отец с матерью. А потом осталась одна мать. Последний раз был я в родных местах, когда провожали ее в последний, путь… Вот тогда-то и встретились мы, три брата, в родном доме.
Хорошо помню: наискосок от нашего дома, через улицу налево, долгое время стоял старый сруб. И крыша его из прогнивших досок, и пол, и потолок были разобраны. А яма в подполье была засыпана мусором, землей и выровнена. Откуда-то залетели сюда березовые семечки. И в укромном месте одна за другой начали подниматься молодые березки.
Мать говорила мне:
– Первая березка появилась в год рождения твоего брата Сергея. Вторая как раз через два года. В тот год родился Йыван. А та, что в стороне от них, поменьше да потоньше, только через пять лет после них – вместе с тобой начала расти. Да как и ты же, росла плохо. Думала, не выживет. Нет, не засохла. Смотри, теперь какая красавица!
Потом, когда старый сруб и вовсе прогнил и развалился, отец сделал ограду из досок, чтобы молодые деревца не поломала скотина…
После смерти матери, когда мы приезжали летом на отдых, березки приветливо встречали нас, качая ветвями, шелестя листочками.
Но потом березок не стало…
Несколько лет назад самая большая березка засохла. Кто-то, сломав доску в ограде, решил полакомиться березовым соком и погубил кудрявую красавицу. А вскоре свалило грозовым ветром и среднюю: она была с почерневшей, прогнившей сердцевиной.
А недавно сестра написала мне, что какой-то бессердечный человек срубил стройную третью березку-красавицу. Столб или колья понадобились…
Долго я не был в родных краях. С грустью вхожу на знакомую до боли в сердце околицу. Думал, что на месте дедовского дома теперь совсем пусто. Но что это? Там, где был дом, – березка. Где тянулся длинный сараи – другая. Потом родственница мне рассказала, что на месте усохшей подрубленной старшей березки и от корней сгнившей средней выросло несколько маленьких березок. Они с мужем в память о моих стариках рассадили их. И вот шумят листочками юные красавицы, растут дружно.
И мне поверилось, что третья, так бессердечно срубленная «моя» березка, тоже посеет на земле свои семена…
РАССКАЗЫ БЫВАЛОГО ОХОТНИКА
Перевод А. Смоликова
В каждой деревне есть свои балагуры-шутники, плясуны, гармонисты, рыбаки, охотники…
Деда Мирона считают лучшим охотником не только в нашей деревне, но и во всей Звениговской округе.
Поглядишь на него – так себе, охотник как охотник, старого, так сказать, покрою. Да и ружье у него не по последней моде, не какая-нибудь двустволка, а самая что ни на есть заурядная одноствольная централка обыкновенного образца.
Отличается дед Мирон от других охотников, пожалуй, больше всего своей бесподобной, тонкой резьбы, дубовой трубкой. Она всегда с ним. Говорят, что если вдруг он все-таки случайно забудет ее дома, то, обнаружив это, не идет дальше, а тут же возвращается домой, если даже прошел уже не один километр.
– Без трубки какой я охотник? – объясняет он жене.
Но если уж пошей дед Мирон на охоту да если трубку не забыл свою, то обязательно вернется с лесным трофеем.
А рассказывать какой мастер дед – не приведи господь, заслушаешься! Попыхтит, раскуривая трубку, сладко затянется и начнет…
Сначала, кажется, и замечаешь вроде, где правда и где придумка деда, сомневаешься: не может того быть. Но дальше – больше… А говорит дед Мирон так искренне, так убедительно и подробно, что скоро-скоро попадешь в магический плен его фантазий и баек. И воспринимаешь ты его лесные были и небылицы за чистую монету. А дослушаешь до конца его речи, тут же хочется пойти и рассказать все это услышанное другим: знакомым и незнакомым.
Мне тоже довелось слушать рассказы деда Мирона. Я записал некоторые из них. Правда это или неправда – судите сами, но только я деду Мирону верю…
1
А вот первого медведя я свалил не пулей, а свистом… Да не сумневайтесь и затылки не чешите. Вот именно свистом свалил.
А было это давненько, и вот как.
Тогда еще только-только провели через наш лес вдоль Хитрой просеки телефонную линию. Мы в ту пору и зимой, и летом обувались, так сказать, в одну обнову – в лаптишки. Это вы сейчас и резиновые, и кирзовые, и хромовые сапоги носите, и бурки, и кисы, и кеды там всякие. Так вот, нарубил я лутошек, надрал большую ношу лык и понес домой. И, конечно же, не прямо по дороге (боже упаси, увидит объездчик), а в обход, лесом. Выхожу я на просеку – гудят-заливаются провода, да на ветру позвенивают стаканчики-чашечки.
И захотелось мне почему-то именно здесь отдохнуть с устатку. Сбрасываю г плеч ношу, закуриваю…
Дед тоже полез за своей трубкой, и пока не раскурил ее, рассказа нс продолжал.
И вдруг мне показалось, что стоит за моей спиной кто-то. Я оглянулся и… Не знаю, вставали у меня на голове волосы или нет, но ружье свое я не нащупал– руки не двигались. За моей спиной, совсем рядом, в двух шагах, стоял огромный медведище на задних лапах… Я сжался в комок – может, не тронет, может, примет за пенек, но не тут-то было. Медведь пошел на меня. Прикорнулся я к сосенке, ни жив ни мертв, а медведь перешагнул через мои лыки, прошел мимо. Подошел он к телефонному столбу и задрал голову… Потом встал на задние лапы, да ка-ак ухнет по столбу. Столб вздрогнул и загудел еще сильнее. Тогда медведь, как заправский верхолаз, полез по столбу наверх. Сначала он осторожно ощупал макушку столба, потом погладил проволоку и, чем-то недовольный, опять ударил по столбу. Я опять начал шарить вокруг и только теперь вспомнил, что ружье-то я не взял с собой. И без того ноша тяжелая.
Я оглянулся и увидел невдалеке человека с ружьем. За ним вышел из леса другой. «Охотники», – пронеслась радостная мысль, и я, окончательно осмелев, заложил два пальца в рот да ка-ак свистну!
Медведь кубарем скатился со столба и был таков, а я на радостях пустился в пляс, словно на свадьбе под волынку. И не пойму – откуда взялись силы!
Тут подошли ко мне охотники. Это были Тулаев Илья с Апасовым Егором. Я рассказал им все по порядку об удивительной оказии.
– И никакой тут оказии нет, – пояснил Илья. – Просто-напросто медведь хотел опять медом полакомиться. В наших лесах много дуплистых деревьев, часто там встречаются пчелиные семьи. Меду бывает по пять-шесть пудов. А медведь – большой охотник до меду… Слышишь, как гудят провода?
И правда, гул натянутой проволоки чем-то напоминает шум пчелиного роя.
– Я думал, – говорю им, – медведь хочет сообщить леснику о моих лыках, гляжу – нет. Он дергает за проволоку. Значит, думаю, медведь рассердился на самого лесничего и теперь пытается оборвать телефонную связь.
– Ну, тут-то ты загибаешь, – заметил Апасов Егор, поняв мою шутку. – Мы хотели наказать Топтыгу за грабеж, а ты, беличья душа, спугнул его.
Из рассказов охотников я узнал: накануне ночью медведь «гостил» на пасеке Тулаева Ильи, лакомился медом. Илья с Егором с утра гонялись за косолапым, но безуспешно. Лишь кое-где видели его следы…
Так я спас лесного сладкоежку от неминуемой расплаты. А он хоть бы спасибо сказал…
2
Ну, ладно, раз начал про медведей, так и быть, еще расскажу… Слушайте.
Знакомый мой Ефим Михайлович, по прозвищу Ефим-Петушок, однажды приходит ко мне и говорит радостно:
– Братишка Миронушка! Бери скорей ружье! Медведь объявился.
Я и на самом деле, рванулся к стене, где на вешалке висела централка.
– Где? Как? – второпях расспрашиваю его. – Рассказывай, – говорю, – по порядку.
– Вот и рассказываю. На Лашманской вырубке медведь задрал корову. Пойдем на ночь в засаду и самого его уложим. Согласен?
«Зачем упускать такую добычу?» – думаю. Мысленно вижу вырубку и на ней убитого нами медведя.
– Согласен, Ефим Михалыч, – только и успел я сказать.
А Михалыч быстро повернулся и выбежал из избы.
– Приходи скорей, буду ждать! – донеслось до меня со двора.
«Ай-яй, какой ты прыткий, Ефим-Петушок! Увидел следы и засуетился».
Ефим из русских. Но по-марийски говорить умеет не хуже иного марийца. Он в деревне нашей к одной вдовушке в дом вошел, вот его и прозвали «Ефим-Петушок». Ефим много лет служил лесным сторожем, но не было слышно, чтобы сказали, мол, Петушок убил медведя. Я тогда еще был молод и мало знал Ефима. Да и сейчас вспоминается мне он чаще всего по той памятной охоте на медведя…
Когда я пришел к Ефиму, он уже собрался и ждал меня. Не мешкая ни минуты, мы тронулись в путь.
Еще в дверях Ефим меня предупредил:
– Не надо попадать людям на глаза: удачи не будет. Пойдем по-за гумнами.
Шагая п) тропинке через поле, он рассказывал:
– Когда идешь по делу да навстречу баба попадет – лучше воротись домой. Все равно удачи не будет. Кошка перебежит дорогу – тоже охоты не будет.
Но на этот раз на опушке леса мы встретили не бабу, не кошку, а мужика из нашей деревни, Ивана Сергеева. Он возвращался домой с Лисьего болота и нес полное ведро клюквы.
Как только мы разминулись, Ефим продолжил:
– Счастливый человек встретился, у него восемь сыновей. Будет и нам удача.
Радуется Ефим. Он все говорит, говорит, я только успеваю поддакивать: «Да-да… Так оно… Верно…»
За сосновым бором тропинка пролегла ложком, а тут мы выбрались и на Лашманскую вырубку. Когда-то здесь очень давно глухо шумели угрюмые ели. Говорят, в царствование Петра Великого их с корнем вырывали и увозили на Волгу, а потом отправляли для строительства кораблей.
Мы свернули с тропинки… Вдруг Ефим вытянул указательный палец:
– Видишь? Вон лежит корова.
Кроме груды хвороста я ничего не вижу.
– Где?
– Да вот же, гляди лучше, – Ефим потянул меня к хворосту.
Под грудой хвороста и в самом деле была корова. Земля вокруг утоптана, видны пятна крови.
– А зачем ты ее закидал сучками? – поинтересовался я.
– Не я закидал, – ответил Ефим. – Медведь ее завалил хворостом…
Солнце опустилось к горизонту, оно освещает теперь только макушки деревьев и скоро совсем скроется. А нам предстоит еще приготовить места, узнать, кому и откуда стрелять.
– Вот как, братишка Миронушка, слушай, – говорит Ефим. – Хоть сердись, хоть не сердись, а в медведя первым я должен стрелять. Если не свалю его, а только пораню, тогда пали ты. Как-никак, я все же старый охотник – десять лет в лесу живу… А вот ты, кроме глухаря да зайца, никого не убивал. Позор! – твердо закончил Ефим и этак пренебрежительно сплюнул.
– Ефим Михалыч, – говорю я, – да ведь и я не в свидетели пришел с тобой в лес и не для того, чтобы помогать тебе ношу нести… Нам обоим надо разместиться одинаково удобно.
– Так-то оно так, – отвечает Ефим, почесывая затылок.
И тут я понял, что ему хочется убить медведя непременно самому.
– Да ведь здесь медведь будет все равно, что на привязи…
– Как разместимся? – перебиваю его рассуждения.
– Как договорились, – отвечает он. – Я заберусь вот на эту ель (показывает на дерево, что около задранной коровы), а ты полезай на ту (он вытянул палец в сторону одинокой ели поодаль от медвежьих запасов).
– Как бы там ни было – медведь… Не шутка вступать с ним в единоборство, – говорю ему.
– Пусть он сначала придет, я уж ему покажу, – прервал меня Ефим.
Пожелав друг другу удачи, мы разошлись. На елке я устроил сиденье, да такое – хоть спать ложись!
«Ждать да догонять – хуже всего», – говорят в народе. И верно. В воздухе влажно, ночь осенняя, знобит. А нам теперь нельзя шевелиться: в ночной тишине каждый шорох слышен далеко. Да и луна отчего-то взгрустнула, светит тускло. Но ничего, медведь не заяц, не промажешь и в потемках.
Сначала я сидел, осторожно прислушивался и до боли в глазах вглядывался в темноту. Потом все это надоело и я задумался: «Корову он задрал совсем недавно, пока еще сытый… Придет ли он сюда сегодня?» И я… задремал. Вдруг раздался оглушительный выстрел. Открываю глаза. От елки, на которой сидел Ефим, покатился большой темный ком, затрещали сучья, зашуршали ветки кустарника, и все стихло.
Я не могу понять, что случилось. Спускаюсь с елки, бегу к Ефиму сам. Он лежит под елкой, ружье валяется в стороне.
– Ефим Михалыч, Ефим Михалыч! – кричу ему. Но он только стонет.
Теперь все кончено – охота не состоится. А как же он-то попал медведю в лапы? Подобрал Ефимово ружье – оно переломлено, два обломка болтаются на ружейном ремне.
Стоять да думать толку мало. Надо спасать Ефима. Я закинул за плечо ружье, принялся поднимать друга. Он тяжело дышит, шагать не может. Я взвалил Ефима на плечи и побрел к дому.
Если бы кто увидел это шествие с охоты, наверно, удивился бы.
Я с трудом дотащил Ефима до опушки леса. А когда сел отдохнуть, услышал первые слова:
– Я живой?
– Живой, живой, Ефим Михалыч, – говорю ему. – Рассказывай, как умудрился под медведя угодить.
– И он стал рассказывать:
– Сижу, смотрю… Глядь, медведь у самой елки, внизу, подо мной. Идет, крадется, совсем как кошка: ни единого звука. Я сразу и обомлел; ружье выронил из рук… Выстрел слышал, дальше не помню.
– Так что ж, выходит, медведь сам стрелял? – говорю ему.
– Выходит, так. После выстрела и сам я с елки сорвался…
– Посмотри, что сделал медведь из твоего ружья, – говорю ему.,
– Вот так-так! – печально протянул Ефим.
– Поэтому оно выстрелило. А напуганный выстрелом медведь удрал.
– Братишка мой, Миронушка, умоляю тебя: никому-никому не говори об этом. Я тебе лесу на сруб дам.
Я дал слово молчать.
– Вот тебе и счастливый Иван Сергеев и его восемь сыновей, – говорю ему. – Вечером мы его здесь же повстречали с тобой.
– Не говори, Миронушка. Я теперь и сам понял: приметам верить нельзя.
3
А еще вот как было.
После уборки хлебов, когда люди стали копать картофель, я закинул за плечи ружье и отправился с ночевкой на Волгу, к устью– Малой Кокшаги. В такую пору утки готовятся к отлету. Сюда они прилетают с верховьев Малой Кокшаги и собираются в большие стаи.
Я вышел к Волге, но уток нет. Что делать? Искать их на озерах и по лугам – толку мало: перелетные птицы редко садятся на озера просторных лугов, а местные выводки напуганы еще в середине лета, во время сенокоса… Сам я охочусь на уток только поздней осенью: перед отлетом они бывают жирные, а их пух – густой и мягкий.
Но утки с верховьев малых рек к Волге еще не спустились. Это значит – осень нынче будет затяжная. Сожалея о потраченном попусту времени, я решил обойти лесные старицы Малой Кокшаги.
Бродя по кустарникам, я спугнул со стариц несколько утиных стаек. Подойти поближе к воде незамеченным невозможно: растительность густая, утки быстро улавливают шорох в кустах. Мне остается одно: пробраться к берегу старицы вечером или рано утром и ждать прилета уток на кормежку. А времени было немногим более полудня.
Я вышел к берегу Кокшаги. На костре согрел чай, закусил да прилег отдохнуть. На противоположном берегу реки дубы оголились, и только на низкорослых кустарниках кое-где еще виднеются пожухлые листочки. Под деревьями лежит пухлый ковер разноцветных листьев. Перевожу взгляд на воду. Прозрачная, она блестит серебром, видно даже дно реки. Временами из воды выпрыгивают сорожки и, блеснув на солнце белыми чешуйками, быстро скрываются в воде. Очаровательная осенняя картина!
Длинные тени на воде от деревьев с берега мне подсказали: пора трогаться. Сидя спиной к реке, я принялся укладывать в котомку съестные припасы.
На той стороне реки зашуршала опавшая листва. Я оглянулся. Из дубравы к реке во всю мочь бежит медведь. Я даже ружье не успел поднять, как медведь оказался в воде и уже плывет ко мне. Следом за ним один за другим кинулись в воду еще два небольших зверя. «Это что такое? Звери идут прямо на меня!» Я спохватился: ружье заряжено дробью, пули с собой я не взял. Медведь доплывает уже до середины реки, а за ним – два волка. «Вот оно что: медведь удирает от своих преследователей!»
Я растерялся: убегать не решаюсь, но и не знаю, кому помочь.
Неожиданно все изменилось: волки оказались рядом с медведем, по обе стороны от него. Медведь повернулся, ухватил лапами одновременно и того и другого да окунул их в воду. Теперь он стоит на задних лапах по грудь в воде, а около него, под водой, барахтаются волки, аж вода бурлит.
Медведь дышит тяжело, оглядывается по сторонам. Один раз даже повернулся кругом. Заплывшие жиром небольшие глаза медведя выпучились, блестят, как два стеклянных шара.
Наконец, вода возле медведя перестала бурлить, волки больше не барахтаются. Медведь вынул из воды сначала одного, потом другого волка, приложил ухо к побежденным врагам, ослушал их. Понятно, волки под водой захлебнулись.
Медведь выволок их на берег, швырнул в первую попавшую яму и деловито зашагал в березняк.
Я сижу и не знаю, как быть.
Спустя некоторое время вновь послышались шаги. Медведь, шельма, тащит охапку хворосту. Притащил, бросил на дохлых волков, поправил хворост и не спеша скрылся в чаще. Ясно: теперь он не вернется, пока как следует не отдохнет. Воспользовавшись этим, я вброд перешел на другой берег и снял с волков шкуры – медведю они не нужны.
Так в тот раз, не подстрелив ни одной утки, я вернулся в деревню с двумя волчьими шкурами за спиной…
4
А еще я вам расскажу, как мне лиса подарила утку…
Известно, осенью, когда вода в реках становится холодной, дикие утки готовятся к отлету в теплые края. К этому времени они накапливают жир и собираются в большие стаи. Весь день они проводят* на просторных озерах. Одна из уток вытягивает шею вверх, поворачивая голову, осматривается по сторонам – сторожит. Остальные, уткнув клювы под крылышки, дремотно нежатся, покачиваясь на волнах, отдыхают. Лишь вечером птицы покидают открытые большие озера и перелетают на богатые пищей мелководные старицы.
С лугов в деревню возвращался скот. Я шел к Дубравному озеру охотиться на уток. Озеро это небольшое, мелководное, берега его отлогие. Оно напоминает большой треугольник: два нешироких рукава как бы приткнуты друг к другу под прямым углом. Кое-где, склоняясь над водой, стоят куртины тальника. У берегов колышется тростник, густо меж тростниками разрослась осока, но теперь, после инея, она пожухла. Листья кувшинок повяли и осели на дно, вода кажется прозрачной. А вокруг озера стоит дубняк.
Весной в половодье Дубравное озеро сливается с Волгой. Тогда в этой тихой заводи рыба мечет икру. А когда Волга войдет в берега и озеро уляжется, здесь появляются мальки; за лето они вырастают в небольших рыбешек, становятся хорошей приманкой для уток. И каждой осенью по вечерам сюда прилетают утки, садятся на воду.
Я укрылся в самом углу озера, на мысочке, и теперь мне удобно бить по уткам: где бы они ни сели, выстрел их достанет. Вокруг себя я расставил ветки, так лучше: утки не сразу заметят.
Солнце меня не освещает, сквозь ветви деревьев его лучи не проникают. В такое время утки должны начать свои полеты. Я вынимаю манок и зову их. Потом прислушиваюсь. Но утки не отзываются. Спустя некоторое время я вновь поманил их…
Легкий прохладный ветерок, погладив мои щеки, проносится мимо. Иногда мне вдруг покажется, будто утка летит прямо на меня, и рука невольно тянется к ружью. А всмотришься получше – это на воду спустился дубовый листок…
Вот и начинаются сумерки… Я последний раз поманил уток и решил немного подождать. Тут я замечаю тень какого-то зверька на противоположном берегу. Он проворно скрылся за огромным дубом. Я замер и стал всматриваться в одну только точку. Из-за дуба показалась голова зверька, что-то высматривающего. Потом он прильнул к земле, подполз к самому берегу и скрылся в пожухлой осоке. Это лиса. Мех ее пока еще не поспел, и стрелять в нее я не думаю. Но зачем она пожаловала сюда – за пищей или воды напиться? Не знаю. А как интересно узнать!
Мои размышления были прерваны: над озером послышался свист крыльев: прилетели утки. Они, видимо, не решаются сразу спуститься на воду, делают сначала круг над озером. Потом почти отвесно все падают вниз, шлепая крыльями по воде. В таких случаях я обычно вскидываю ружье и бью по птицам. Но на этот раз, даже и сам не знаю отчего, словно оцепенелый, я не шелохнулся. А утки сидят на середине всей стайкой и как будто прислушиваются, мол, нет ли поблизости врагов. Потом одна из них негромко прокрякала: «Ва-ах, ва-ах». Видно, это была старшая стаи – вожак. Теперь утки, словно по команде, окунули клювы в воду и стали ее цедить, вылавливая мальков.
Тихо, не двигаясь с места, я взял ружье… Вдруг на том берегу послышался плеск воды и тревожный крик утки: «Ва-ах…» В одно мгновение стая взвилась и улетела. Теперь лишь на той стороне озера, в кустах, слышалось хлопанье крыльев. Наудалую выстрелил по кустам и кинулся в воду. Озеро очень мелкое, и я вброд, не зачерпнув воды в сапоги, перешел его. Неподалеку от берега лежала утка и беспомощно взмахивала одним крылом.
Теперь я понял: лиса приходила охотиться. И пришла она, похоже, на звуки моего манка. Знал бы я, что кумушка пришла на охоту за утками, турнул бы ее отсюда… Как бы там ни было, лиса испугалась вып рела, и ее добыча теперь досталась мне.
«Какого только не бывает чуда в природе», – думал я, неся домой утку, добытую лисой.
5
Была у меня чудесная гончая собака – Ласка. Заливистый ее лай, как звон валдайского колокольчика, до сих пор памятно слышится мне. А любил-то я ее, ну сами знаете, как может любить бывалый охотник настоящую гончую… Что тут говорить!
Дед Мирон грустно свернул самокрутку и закурил.
Все молчали. И хотя ждали продолжения рассказа с нетерпением, вопросы не задавали, не торопили. По всему было видно, что на этот раз Мирон шутить не собирался. Кто-кто, а охотник душу охотника понимает.
– И вот история эта такая, – продолжал дед Мирон. – Стоял я на охране одно лето… Вышку пожарную знаете, что стоит в Звениговском лесу?..
